Слоны не бросают на ветер слова

      Саске снился какой-то очень странный сон. Он был необыкновенно яркий и трудно отличимый от реальности, но его содержание приводило в замешательство и смущало.       Пахло сладким попкорном. Свет не горел. Саске лежал на кровати, повернувшись на бок, и жался спиной к Итачи. Перед ним оставалась по крайней мере ещё половина этой большой кровати, но он почему-то продолжал теснить брата. Согнув ноги в коленях, он всё отползал и отползал назад к нему, чувствуя своими позвонками его тёплый живот. Может быть даже самим копчиком.       Было совершенно не понятно, чего он хотел от брата, зачем продолжал льнуть к нему, всё отодвигаясь и отодвигаясь назад. И Итачи тоже был весьма странным: не ругал Саске за то, что тот не давал ему спать, за то, что практически занял его место, вытолкнув с кровати, не прогонял в свою комнату, а… обнимал. Обнимал по-странному, как никогда не делал раньше. Саске очень хорошо чувствовал его ладонь на своём мягком животе и пальцы, медленно поглаживающие его. Они выводили какие-то узоры, скользя по его коже и пробираясь всё глубже и глубже под задранную уже по самые рёбра футболку.       Было так хорошо. Даже как-то мучительно хорошо.       Пахло сладким попкорном. Свет не горел, но почему-то всё было даже очень хорошо видно, как будто Саске смотрел на это и со стороны тоже, а не только принимал непосредственное участие. И это смущало. Смущало смотреть на собственную скруглённую дугой спину, на поджавшиеся к груди коленки, на то, как от постоянных поёрзываний задралась не только собственная футболка, оголив позвоночник, но и футболка брата, показав Саске его голый живот.       Господи, можно подумать он живота его голого никогда не видел! Видел! И не раз! Отчего же сейчас он его так… волновал?       — Мх…       Итачи тоже подогнул ноги, и Саске почувствовал, как всё его тело соприкоснулось, состыковалось с телом брата, будто он сел на его бёдра и прижался к груди собственной спиной.       А чужая рука всё поглаживала.       Пальцы водили по животу, ласкали кожу, трогали выступающие рёбра и спускались в ямку между ними.       Саске поёрзал, сильнее подаваясь назад.       Чего-то хотелось… Только вот чего?       Он сильнее прижался щекой к подушке.       Как всё это странно.       Итачи зашептал ему в шею своим нежно-низким голосом:       — Саске, ты ведь хороший мальчик…       Саске содрогнулся, его пробрало мурашками до самой макушки. Прилившая кровь обожгла скулы и лизнула шею, медленно спускаясь к плечам.       Итачи подцепил его футболку на загривке и перетянул через голову, освобождая спину так, что у Саске только руки остались вдеты в рукава.       Обдав шейный позвонок теплым влажным дыханием, Итачи сполз ниже, не переставая всё это время медленно выдыхать. Саске задрожал, задышал чаще от этой странной ласки. Какой-то непонятной, но такой… выворачивающей. Теплое, щекочущее пушок на коже дыхание оставляло после себя влагу, и она тут же неприятно холодила, как будто цепкими ногтями вцеплялась в кожу. Как будто поцелуи, а следом тут же ссадины.       — …будешь хорошим мальчиком для меня?       Да, Саске хотелось быть хорошим мальчиком. Его хорошим мальчиком. Его умницей, заслуживающей одобрения и похвалу. Объятий и поцелуя в щёку. Хотелось, чтобы потискали, как раньше, совсем не жалея и… может быть, что-нибудь ещё.       Рука Итачи всё трогала его живот: поглаживала и даже мяла, а ещё… Ещё забиралась выше и пальцы… они касались… касались…       Саске неверяще выдохнул, его брови удивленно замерли, и между ними залегла складочка, когда пальцы брата погладили его мягкий сосочек. Погладили мимолётом, скользнув-задев подушечками, и снова вернулись на рёбра. Это было что-то непонятное, но такое волнующе приятное, и Саске даже задержал дыхание, целиком и полностью сосредотачиваясь на этом.       Итачи прижал к себе плотнее, лизнул-втянул мочку его уха в свой рот, подхватил языком и пососал.       Саске жалобно заныл-заскулил, скомкал в кулаках уже влажную от вспотевших ладоней простынь.       Как можно молчать, когда рот брата такой горячий и влажный, а язык такой нежный и добрый, и пальцы… пальцы, что гладят грудь, то ли специально, то ли случайно задевают всё ещё мягкий сосок.       Раз.       Второй. Третий.       И снова.       И ещё. Пока он не сжимается в твёрдую бусинку.       Итачи прихватывает его пальцами, зажимает между большим и указательным и тихонечко пощипывает. Совсем немного и несильно, потому что это ведь Саске, его нежный, ещё нераскрывшийся бутончик, который надо беречь и любить.       — …мой хороший мальчик…       …мой мальчик…       …Саске…       И Саске выгибает, скручивая в узел, делая с ним что-то совершенно необъяснимое и непонятное, и что-то вздрагивает в нём раз, второй, третий…       Саске проснулся. Открыл глаза.       Ему было…       …мокро…       Его пижама от чего-то была мокрой. Он лежал в постели, медленно то открывая, то закрывая глаза, уже не спящий, но ещё не до конца проснувшийся и пытающийся понять, что не так.       Неужели он…       «Мне почти одиннадцать… не мог же я… обмочиться…»       Его лицо вспыхнуло, закололо кожу. Он неловко сполз с кровати и щёлкнул ночником, в тусклом свете лампы разглядывая простынь и одеяло. Нагнулся, провёл рукой, перевернул и посмотрел с других сторон тоже.       Сухое.       «Что за чёрт? Но штаны-то мокрые!»       Саске аккуратно приоткрыл дверь в комнату и выглянул в коридор. Слава богу! Кажется, Итачи уже спал. Не хватало только попасться ему на глаза с этой проблемой.       У брата был очень чуткий сон, поэтому, стараясь не топать, как ёж на пути к миске с молоком, Саске докрался до ванны и аккуратно прикрыл за собой дверь.       Он стянул с себя пижамные штаны, и на них действительно оказалось мокрое пятно, но это было вовсе не… что-то другое… Оно уже подсохло на ткани и теперь немного блестело.       Саске разозлённо зашвырнул штаны в корзину для грязного белья и принялся стягивать с себя трусы.       «Господи, да что это такое…» — уже чуть не плача думал он, пытаясь отстирать свои брифы.       Он сменил бельё, но почему-то ему вдруг показалось стыдным бросить испачканное вот так, словно мама могла увидеть и что-нибудь подумать. Его руки уже порядком покраснели от довольно горячей воды, от трения ткани о кожу, а это всё никак не желало смываться.       «Наверное, я чем-то болен… это чёртов рак! Да почему оно всё никак не отстирается…»       Саске остервенело тёр свои трусы, промывал и снова тёр, но когда потом смотрел, это всё ещё было на ткани и блестело.       — Саске? Ты почему не спишь? Решил заняться стиркой? — послышался за спиной голос брата, и у Саске сердце моментально ухнуло куда-то в кишки. — Я, конечно, говорил тебе, чтобы ты начал помогать маме, но не в три же часа ночи этим заниматься?       Саске замер, опустил руки под воду, продолжая сжимать в кулаках свои чёртовы трусы.       «Надо было просто выкинуть их…»       — Эй, ты чего? Что случилось? Саске? Что ты там де… лаешь.       Итачи, остановившись за спиной брата, изумлённо уставился в раковину. Рука сама собой потянулась ко лбу младшего брата и накрыла его, проверяя температуру.       — Ты не заболел? В три часа ночи стирать трусы? Ты в своём уме? В конце концов, есть стиральная машина.       Саске зажмурил влажные от слёз глаза и хрипло прошептал:       — Я, наверное, заболел… чем-то…       — Ну, что ты мелешь? — вздохнул Итачи. — Пойдём в кровать, завтра мне всё расскажешь: и чем ты там заболел и…       — Да иди ты! — отчаянно крикнул Саске, вскинув голову и посмотрев на брата.       Итачи удивлённо уставился на него: на влагу, скопившуюся в ресницах, на солевые дорожки на щеках, на порозовевший кончик носа.       — Ты что, плачешь? — изумлённо спросил он. — Саске… я…       — Да свали ты уже! — Саске, отбросив трусы в раковину, толкнул его в грудь, прогоняя. — Хочешь спать — вот и иди спи! Чё ты ко мне прикопался?!       Итачи под его напором сделал пару шагов назад, а потом, придя в себя от изумления, перехватил его руки и вздёрнул их вверх, крепко сжимая запястья.       — Успокойся, — попросил он мягко и, выждав немного, спросил снова, отпуская: — Успокоился? Теперь говори, что случилось.       — Не знаю, — промямлил Саске.       Итачи вздохнул и потёр переносицу:       — Я тебе сейчас в лоб дам. Говори уже.       Саске несчастно посмотрел на него.       — Мне что-то приснилось, и я проснулся от того, что… мокро мне было, понимаешь?!       — Господи, ты надул в штаны? — вздохнул Итачи. — Ну что за трагедия? С кем не бывает? Пойдём, я помогу перестелить постель, — он уже развернулся к выходу, как Саске поймал его за руку.       — Я… вовсе НЕ ОПИСАЛСЯ.       Итачи, нахмурившись, повернулся к нему. Было очевидно, что Саске отчего-то сложно говорить об этом: в глаза он не смотрел.       — Сон был ужасный. И со мной абсолютно точно что-то не так! Я, наверное, ненормальный и вообще скоро умру, потому что чем-то заболел…       У Итачи просто система подзависла от того, что выдал младший брат.       — Ты не умрешь, — абсолютно твердо сказал он, потому что это было единственное, что он пока мог сказать. Потом перевёл взгляд на раковину, в которой плавали, заткнув слив, трусы. — Можно я… посмотрю? — аккуратно поинтересовался он.       Саске ничего не ответил и, восприняв это как разрешение, Итачи подошел ближе.       «Господи», — подумал он, касаясь мокрой ткани. «Надеюсь, что там не кровь. Какие вообще могут быть проблемы в этом возрасте? Надо было спросить, где у него болит».       Итачи молча пялился на мокрые трусы младшего брата.       «Поверить не могу, что он заставил меня понервничать ИЗ-ЗА ЭТОГО».       Стараясь сохранить невозмутимое выражение, он повернулся к младшему брату, но, увидев у того полное нечеловеческих страданий лицо, всё же не сдержался и засмеялся.       Саске, похоже, было страшно и стыдно в одинаковой степени. Итачи просто не мог удержаться. Нет, ну надо же? Умирает он видите ли! Кому тут смерть и грозила, так это старшему брату — от смеха.       — Ты… — Саске не мог поверить, что он… смеётся над ним?! — Итачи, ты!..       — Ладно, ладно, — примиряюще вскинул руки брат. — У меня отличная для тебя новость, ты не умрешь! И ты ничем не болен.       Саске, кажется, не особо ему поверил, хоть это немного и успокоило его.       — И что тогда ЭТО?       — Я попрошу родителей, они тебе всё расскажут.       — Что?! Родителей?! Не надо! Не говори им! Пожалуйста, Итачи, не надо говорить! — взмолился Саске.       — Да почему? — удивился брат. — Мама или папа тебе всё объяснят.       Вот уж нет, второй раз такой позор он не переживёт. Если Итачи уже понял, что это, тогда пусть сам и рассказывает!       — Лучше расскажи ты.       — Я?! — подавился воздухом старший брат.       — Ну, ты ведь уже все знаешь. Будет лучше, если мне расскажешь ты!       — Я… не могу…       — Почему это? Ты себя как-то странно ведешь, Итачи, — нахмурился Саске. — Это точно не что-то опасное?       Итачи не знал, то ли он кашляет, то ли смеется.       — Нет, это совершенно не опасно, Саске, — прохрипел он, откашливаясь.       — Тогда почему не можешь рассказать?       — Ну… я… Слушай, Саске, время три часа ночи! Давай отложим это на завтра? Всё, ты не умираешь, поэтому можешь спокойно идти спать.       Итачи быстро кинул мокрое белье в стиралку, вытер руки и подтолкнул брата в спину.       — Ты куда? — возмутился Саске, когда обнаружил, что брат вовсе не собирается идти к себе в комнату.       — Я встал, чтобы попить воды. Саске, спать! И только попробуй завтра проспать школу.       «Боже…» — думал Итачи, спускаясь по лестнице. «Встал водички попить, называется».

***

      Утром, пока Саске устраивал танцы с бубном вокруг своих волос, в очередной раз зависнув в ванной, Итачи, спустившись на кухню и застав там мать, всё же решился на разговор.       — Мам…       — Да, солнышко?       Он не стал садиться за обеденный стол в гостиной, а прошёл прямо на кухню и остановился рядом с ней. Присев на край столешницы, Итачи вытянул вперед ноги и перекрестил их, наблюдая за тем, как в сковородке что-то готовится на завтрак. Похоже, так нелюбимый Саске омлет с помидорами.       — Когда вы собираетесь поговорить с Саске об этом? — он по-особенному выделил последнее слово.       — Он ещё маленький для таких разговоров, — ответила Микото.       — Ему одиннадцать, — напомнил Итачи. — Я же не предлагаю рассказывать ему всё, но что-то ему уже пора узнать. Он ведь не слепой, и если что-то увидит, то может сделать не совсем правильные выводы.       — Итачи… а с чего вдруг такой интерес? Саске что… он…       Итачи стало грустно от всего этого. Как же так получилось, что собственные родители не могут поговорить со своим ребенком об изменениях в его теле, чтобы подготовить ко взрослой жизни?       Может быть, родители их родителей так же стыдились говорить об этом? Может быть, родителей пугала детская сексуальность? Они совсем позабыли, что это нормально, и не знали, как с этим быть. Или, может быть, просто не понимали, КАК говорить об этом? Боялись ошибиться, боялись, потому что многое уже позабыли, а, быть может, что-то никогда и не знали вовсе, а теперь вдруг требовалось рассказать об этом собственному ребенку. И ещё сложнее было определить, что ему нужно было знать уже сейчас, а что ещё было рано, и, что самое печальное, для чего уже было поздно.       — Просто если я уеду, то вы с отцом точно так же ничего и не расскажете ему.       — Может, тогда сам с ним и поговоришь? Это было бы даже лучше, чем разговор с кем-то из нас. Вы оба парни, и ты гораздо ближе ему по возрасту, к тому же, он тебе так доверяет… Это не будет так смущающе, как разговор со взрослым.       — Мам…       — Доброе утро! — оповестил всех о своём появлении Саске.       — Доброе утро, милый, — отозвалась Микото. — Будешь завтракать?       Итачи тяжело вздохнул и негромко бросил матери:       — Не говори ему ничего.       — А что на завтрак? — поинтересовался Саске, усаживаясь за стол.       — Твой ненавистный омлет с помидорами, — ответил Итачи.       — Ну, блин, — вздохнул брат, — тогда не буду. Мам, молоко ещё осталось? Я буду хлопья.       — Так, я не поняла, а для кого я готовила? Итачи, ну хоть ты будешь?

***

      Итачи весь день боролся со своей совестью. Поговорить с младшим братом самому или…       …забить на это дело, родители сами разберутся…       …купить ему книжку, прочтёт и сделает выводы сам…       …сказать «загугли, Саске» и тоже самоустраниться…       Совесть требовала первого, а вот не пойми откуда взявшийся стыд — чего угодно другого, но только не этого.       «Это тело. Это просто человеческое тело. Физиология. Чего в этом стыдного? Я просто преподам ему урок анатомии, чёрт возьми! Он ведь всё равно всё узнает, только не пойми от кого, не пойми как, и не пойми в каком виде! Он же мой младший брат, в конце концов!»       Итачи решил, что если он не сделает этого, а с Саске потом что-нибудь случится, он себе никогда не простит.

***

      Саске весь день был сам не свой. Он, кажется, и сам не ожидал, что ночное происшествие ТАК на него повлияет. Конечно, можно было спросить у Наруто, было ли у него такое, но…       Но с утра, пребывая в отвратительном расположении духа, на закономерный вопрос друга: «Учиха, что у тебя опять случилось?» — Саске неплохо бортанул его. Наруто обиделся и весь день не разговаривал с ним, продолжая супиться и отворачиваться, если вдруг их взгляды случайно пересекались. Саске же, в силу своего скотского характера, было немного плевать на это, поэтому он и не думал подойти и извиниться. К тому же он прекрасно знал, что уже завтра утром у них будет всё как и прежде, потому что Наруто не умел долго обижаться, и поэтому ему не обязательно было что-то делать с этим. Наоборот, он был даже немного рад, что его, наконец, все оставили в покое, и он мог полностью погрузиться в свои мысли и заняться рефлексией.       Они с Узумаки, конечно, шутили об этом, вот взять хотя бы тот разговор в раздевалке, но на самом деле это были лишь слова. Саске был уверен, что если он сам об этом ничего не знал, то Наруто и подавно. Это было не более чем темой мозолить языки, потому что «трёп о сексе добавляет очков твоей крутизне», навроде того, как Шон говорил о том, что у него уже было. Это делало его крутым в глазах остальных парней и по-особенному взрослым — в глазах девчонок, а все мы знаем, что это и есть самое привлекательное в таком возрасте. Не то что бы Саске это тоже было нужно, скорее, он говорил что-то такое за компанию, а вовсе не потому, что ему хотелось показаться крутым, как варёные яйца.       Он мог поговорить об этом с усуратонкачи, возможно, тот бы хлопнул его по плечу и сказал: «Ну Саске, это же… ??? …даттэбаёо», и причина его отвратительного настроения была бы устранена, но… Саске понял, что не готов говорить об этом даже с Наруто. Пусть лучше скажет Итачи. Он готов был немного подождать, к тому же брат обещал, что они поговорят уже сегодня.       А ещё Учиха не знал, что на самом деле его выбило из равновесия больше: то, что он вовсе «не обмочился», или то, что ему снилось при этом. Его мучили вопросы, очень-очень много вопросов.       «Что означал мой сон?»       «Со мной что-то не так?»       «Я становлюсь сексуальным маньяком, как тот мужик по ТВ?»       «Я гей? Или ещё хуже… Как называют тех, кто делает это с собственным членом семьи? Господи, мне снился мой старший брат!»       «Итачи узнает, что я думал о нём? Он возненавидит меня? Ему будет противно?»       «Я теперь не смогу оставаться с ночёвкой у Наруто, ведь это может случиться снова».       Саске пару раз получил замечание от учителя из-за того, что был слишком рассеянным и не следил за уроком, но ему в кои-то веки было плевать.       Сегодня пятница. А по пятницам их с Итачи родители обычно поздно возвращались домой, проводя время вместе, встречаясь с друзьями или что-то ещё навроде этого. Пятница была особенным для Саске днём, потому что именно в этот день у Итачи не было никаких дополнительных занятий, тренировок и подобного, если только он не придумывал их себе сам. И он надеялся, что и эту пятницу они проведут с братом вместе.       Но похоже было, что Итачи не намерен говорить с ним, так же как и проводить этот вечер вместе. Саске не знал, почему он так решил, просто это было какое-то внутреннее ощущение.       Они поужинали вдвоём. Итачи всё это время пытался завести разговор, спрашивая, по мнению Саске, ничего не значащую ерунду, типа «Как тебе стейк?», «Положить ещё салата?», «Ты на меня за что-то обижен?». Он на автомате отвечал что-то односложное, продолжая лязгать столовым ножом по тарелке, а, покончив с ужином, убрал за собой и молча ушёл в свою комнату.       Итачи проводил его спину взглядом, а потом посмотрел себе в тарелку: мясо уже давно остыло, да и есть ему совершенно не хотелось.       «Почему с тобой всегда так непросто, Саске?» — подумал он, поднимаясь из-за стола. — «Почему, когда дело касается меня, ты всё время так остро реагируешь?»       Итачи не знал, что с этим делать. И можно ли вообще было сделать хоть что-то. Учитывая предыдущие одиннадцать лет, их нынешние отношения казались весьма закономерными.       С Саске всегда так было. С ним всегда было непросто. И в том был повинен отчасти его характер, но в большей мере отношение к нему родителей. Просто так совпало, наложившись одно на другое.       Родители и с Итачи об этом не говорили. Но ему это и не требовалось вовсе, он был другим и предпочитал узнавать всё сам гораздо раньше, чем родители хотя бы задумывались об этом.       После школы Итачи успел пробежать глазами по нескольким книжкам, чьих авторов можно было назвать достойными доверия, и в числе прочего выяснил, что сексуальное воспитание нужно начинать с детства, так как его основу составляет то, как родители общаются между собой.       Как их родители общались между собой? Да никак.       Итачи никогда не видел, чтобы мама с папой интересовались чувствами друг друга. Они также не делили домашние обязанности — Микото всё взваливала на себя. Возможно, она считала, что её работа, которая оставляла ей больше свободного времени, чем работа Фугаку, предполагала именно такой вариант развития событий. Может быть, такое было воспитание.       Итачи никогда не видел, чтобы отец интересовался мнением матери. Чтобы он ни решал, она обычно либо молчала, либо соглашалась, реже — занимала нейтральную позицию. Возможно, ей казалось, что так она сохраняет семью, поддерживая в ней мир. Хотя Саске и «мир» — это были несовместимые понятия. Наверное, её тактика и работала бы, будь у них с Фугаку лишь один Итачи, но с рождением Саске их дом словно переместился на стыки литосферных плит.       В книге было также написано, что формирование интимных чувств ребенка происходит с самого рождения. «Малыш получает наслаждение, когда его кормят, купают, делают массаж, щекочут, гладят по волосам. Прикасаясь к ребёнку и демонстрируя любовь между собой, родители показывают, как правильно, и учат его привязанности и любви, подготавливая к будущим отношениям».       Мог ли Итачи невзначай в детском возрасте заменить Саске родителей?       Ведь зачастую это он купал его, это он читал ему сказки, поглаживая по волосам, ведь это он гладил ему спинку по утрам и щекотал пятки, чтобы Саске быстрее встал с кровати. Он был единственным, не считая матери, кто целовал Саске и в нос, и в лоб, и в щёку, и в шейку, и везде-везде. Дул в живот, отчего Саске взвизгивал и брыкался, хохоча. Дул в шейку, получая пинки коленками по животу. Щекотал рёбра и розовые пятки, когда они играли в догонялки и Саске проигрывал. Это он был тем, кто держал его за щиколотки и изображал порывы ветра, а Саске, изо всех сил схватившись за изголовье кровати, представлял, что летит.       Саске хорошенько облизал сахарного петушка на палочке, и когда у того показалась трубочка из головы, сказал: «Итачи, смотри, кажется, у петуха мысли прорезались».       Это всё и было ответом на вопрос: «Почему, когда дело касается меня, ты…» Потому что это был он, Итачи, его любимый старший брат. Старший брат, который вчера вроде как его бросил. Вроде как даже посмеялся над ним.       Итачи не хотел стать причиной психологических проблем младшего брата, повлияв на его дальнейшую сексуальную жизнь. Поэтому, убрав со стола и сполоснув руки, он пошёл на второй этаж в комнату, которая сейчас наверняка была заперта.       Саске страдал, лежа на кровати.       Его ничто так в жизни не задевало, как реакция старшего брата. И когда он посмеялся над ним… — это было как предательство или даже хуже.       Если бы посмеялся кто-то другой, ему было бы просто стыдно или что-то навроде того, но здесь… С Итачи это был не просто стыд, это было что-то гораздо-гораздо хуже и намного глубже. Как будто Саске сначала вывернули наизнанку, а потом хорошенько сдобрили солью. Любовь, которая обернулась предательством, а та, в свою очередь — медленной мучительной смертью.       Тогда, в ванной, Саске почувствовал себя никчёмным и ущербным, и он не знал, что с этим делать.       Он был виноват в чём-то. По крайней мере, ему сейчас так казалось. В том, что он какой-то неполноценный, и вообще, кажется, немного псих.       Саске решил, что не сойдёт с этой кровати и вообще из дома больше не выйдет, пока не разберется с этим. Так не хотелось, чтобы Итачи относился к нему с пренебрежением, будто он стал для него вдруг недостаточно хорош.       — Саске… — в дверь постучали. — Можно мне войти?       Саске весь подобрался и обратился в слух.       — Зачем?       — Я обещал тебе разговор.       Итачи с той стороны двери повернулся и прислонился к ней затылком. Не думал же он, что будет просто?       — Но если ты занят, я подожду, пока ты доделаешь все свои дела.       Саске размышлял. С одной стороны, разве не этого он ждал целый день? С другой… где-то внутри скрёб страх, что Итачи ОПЯТЬ посмеётся над ним.       — Саске… ты ведь ничем не занят на самом деле, — вновь сказал брат. — Если ты не хочешь меня видеть, мы можем поговорить и так, в доме никого больше нет, хотя я не хотел бы этого.       Саске поскрёб пальцем покрывало. Он уже был готов слезть с кровати и открыть дверь. Почти.       — Ну что, Саске, ты слушаешь меня? — голос Итачи стал тише и ниже.       Саске затаил дыхание, чтобы услышать всё, что скажет брат, не пропустить ни слова.       — Это называется поллюция. Ты ничем не болен, Саске, и ты ни в чём не виноват. Ты сказал, что тебе что-то приснилось… Это ведь… был эротический сон?       Щёки у Саске вспыхнули, словно кипятком обдало. Он свалился с кровати и, путаясь в собственных конечностях, побежал к двери. Итачи не мог! Он не должен был говорить об этом так просто! Так спокойно, словно уже всё знал.       Саске не знал, чего он хотел, открывая дверь. Закрыть брату рот своей ладонью или что вообще? Он же, вроде как, хотел всё узнать? И, вроде как, ещё пару минут назад даже обижался на Итачи за то, что он не идет и не рассказывает?       Итачи в замешательстве уставился на красного, как помидор, младшего брата.       — Саске… ты почему… такой красный?       А потом понятливо хмыкнул.       — Значит, я засмущал тебя? Мой глупый младший брат… — он протянул к нему руку и заправил за ухо часть длинной чёлки, полностью открывая розовеющую скулу.       — Твои ушки ещё не свернулись в трубочку от моего грязного языка? — Итачи тепло улыбался, но в его глазах Саске отчётливо видел плясавшие там чертявые смешинки. — Мне продолжить? Ты ведь хотел бы узнать всё-всё?       У Саске опять язык за зубы зацепился, или губы склеились между собой — чёрт его знает. Он молча кивнул.       Проходя в комнату, Итачи бросил взгляд на аккуратно заправленную постель. «Хороший мальчик», — подумал он, наблюдая за комнатой, в которой царил несвойственный ей порядок.       Саске уселся на кровать, подогнув одну ногу под себя и откинувшись назад на выставленные руки. Итачи предпочёл стул напротив.       Солнце клонилось к горизонту, и уже меньше чем через час обещало вовсе скрыться.       Саске смотрел в окно, туда, где высилось тюльпановое дерево. На концах его веток уже завязались бутончики, обещающие к концу мая распустить свои бледно-жёлтые лепестки, раскрыв оранжевый венчик. Источая слабый огуречный аромат, они вновь привлекут к себе собирателей пыльцы, которой были так богаты эти крупные тюльпановые цветки.       Мама не разбивала клумбы на их земле перед домом — не было времени. Хотя частенько говорила, что «вот уйду на пенсию…» А пока на их участке росли только деревья. Например, лиран перед окном Саске, сейчас усыпанный бутонами, а осенью обещавший, как и всегда, превратиться во что-то безумно красивое. Или багрянник у окна Итачи. Раскинув свою шатровидную крону с уже распустившимися маленькими цветочками, он неизменно притягивал к себе взгляд всех, кто проезжал мимо. Весь усыпанный пучками-цветами сейчас так, что коры даже видно не было, осенью он также обещал насытить свою листву пурпурными и красно-оранжевыми красками даже раньше того же тюльпанового дерева.       — О чём задумался? — спросил Итачи, всё это время молча наблюдавший за ним.       — Об осени.       — Об осени? — удивился брат. — Почему вдруг о ней? Впереди ещё целое лето.       — Ты ведь поступишь в университет. И уедешь. Осенью.       — Я ещё ничего не решил. Ещё есть время… подумать.       Это обречённое «осенью» пошатнуло его душевное равновесие. Он пока не мог спокойно поговорить с Саске об этом. В конце концов, он еле решился на другой их разговор. Не всё же сразу!       — Кажется, ты хотел поговорить о другом, — напомнил Итачи.       — Да, — согласился Саске и отвернулся от окна. Уставившись куда-то в потолок, как бы невзначай поинтересовался: — Так что там… с… этим.       Итачи тяжело и медленно втянул воздух в лёгкие и, покусав верхнюю губу, на выдохе сообщил:       — Это сперма.       У Саске от услышанного расширились глаза, а мышцы во всём теле так и вовсе настолько сжались, что он просто не мог повернуть к Итачи голову. Хотя, кажется, это было даже к лучшему. Лучше было продолжать смотреть в потолок.       — В определенный период времени все мальчики взрослеют, — продолжил брат. — Ты можешь обнаружить, что сильно вырос за лето, у тебя огрубеет голос, начнут расти волосы на теле.       — Они уже… растут, — признался Саске.       Итачи чуть улыбнулся.       «Вот как…» Он как-то и не замечал, что его мальчик уже такой взрослый. «Хотя…» — Итачи хмыкнул сам себе, — «когда в последний раз я видел его хотя бы без футболки?»       — Ещё у тебя увеличится пенис и мошонка, и всё чаще будут сниться эротические сны, — Итачи наблюдал за тем, как сквозь всегда бледную кожу младшего брата проступают наполнившиеся кровью капилляры, и она начинает гореть румянцем. — Тебя будут мучить фантазии, которые будут сопровождаться тяжестью внизу живота и как финиш — семяизвержением. Именно это и произошло с тобой ночью. Тебе снилось что-то очень приятное, твой мозг возбудился, а потом ты кончил. И это будет происходить снова. Может каждую ночь, я не знаю. Может, ты и спать не будешь.       — Ты говоришь, что это может случиться не только ночью. И что… что тогда делать? — закрыв ладонями свои пунцовые щёки, спросил Саске.       — Умыться холодной водой, физнагрузка тоже помогает снять возбуждение, можно прикрыться чем-нибудь.       Итачи помолчал немного. Во рту и горле всё пересохло. Он постарался сглотнуть, но особо не вышло, поэтому его голос прозвучал немного простуженно-хриплым:       — Это происходит чаще у тех, кто не мастурбирует и не вступает в половые контакты. Но сексом тебе ещё рано заниматься, поэтому ты можешь… помогать себе рукой.       Саске рухнул лицом в подушку, и оттуда послышалось его сдавленное:       — Что значит «мастурбировать»?       — Дрочить. Так понятнее? Есть килограмм всяких синонимов и метафор на этот случай. Я не буду тут их тебе озвучивать.       Саске, кажется, решил себя придушить в этой подушке. Итачи тяжело выдохнул, трогая тыльной стороной прохладной ладони собственные щёки: кажется, у него тоже вся кровь от конечностей к лицу прилила. Подсев к Саске, он примиряюще подёргал за торчащую прядку на его затылке.       — Эй, ты там живой, Саске? Ты же хотел знать всё, — он положил ладонь на его бедро и провел до щиколотки, а потом обратно, отчего домашние штаны собрались в гармошку под коленкой. — Так происходит со всеми мальчиками. Это естественно. Ты не должен чувствовать себя неполноценным, больным или виноватым за то, что тебе сняться разные сны, и за то, что с тобой при этом происходит. Не стоит себя сдерживать. Но теперь тебе надо чаще бывать в душе и следить за гигиеной.       — Мне… снился ты, Итачи, — задушено сказал Саске, всё ещё не в силах оторвать лица от подушки. — Как такое может быть? Я что, хотел тебя? Как я могу тебя хотеть, ты же мой брат!       — Саске, ничего страшного в этом нет. Многим снятся подобные сны с участием родственников. Это ничего не значит и вовсе не делает тебя каким-то не таким. Ты не должен чувствовать себя виноватым. Просто… наш мозг очень сложный, и иногда в нём столько всего намешивается. Секс и любовь. Может быть, ты просто хотел, чтобы я больше обнимал тебя?       Итачи нырнул пальцами в его торчащие на макушке волосы, сгрёб в кулак и чуть-чуть потянул на себя.       — Хватит, а то задохнешься.       Но Саске упрямо потряс головой и снова уткнулся в подушку. Может быть, для Итачи и было все нормально, но вот Саске еще пока не мог со всем этим смириться и принять.       — Саске, так делают многие мужчины, чтобы разрядиться. Избавляются от напряжения и получают удовольствие.       Саске приподнял голову, из-за чёлки на Итачи уставился блестящий чёрный глаз:       — И ты тоже?       — Да.       — И как ты это делаешь? Где?       — Всем нравится по-разному. Попробуй, и узнаешь, что нравится тебе.       Ну, раз его старший брат тоже это делает, то у Саске больше нет причин переживать о себе, ведь так?       — Саске, это не панацея. Ты подрастёшь и встретишь девушку, которую полюбишь всей душой. Ты будешь постоянно о ней думать, и в какой-то момент решишь, что не можешь без неё жить. И когда твои чувства сплетутся с желаниями, ты сможешь применить свои способности в полной мере, проведя с ней не одну ночь.       Итачи одёрнул задравшуюся к подмышкам футболку Саске.       — Даже если ты вырастешь и остановишь свой выбор не на девочке, я всё равно буду рядом и приму любой твой выбор.       Краснота почти сошла с их лиц, и теперь они уже спокойно могли сидеть друг напротив друга и смотреть в глаза, не стесняясь.       — Ну, так что, значит я мало обнимаю тебя? — усмехнулся Итачи. — Саске, иди сюда, мой глупый младший брат.       Саске упал к нему в объятия, чуть не треснув своим лбом по подбородку Итачи. Брат обнял его, погладил по острым лопаткам, поцеловал в макушку. Уткнувшись носом ему в шею и вдыхая его запах, он услышал:       — С тобой все в порядке, Саске, ты мужчина.