Слоны не бросают на ветер слова

      — Ничего не планируй на выходные, — обратилась к старшему сыну Микото. — Поедем покупать тебе костюм.       Итачи, молча приняв к сведению, продолжил ковырять палочками рис в тарелке. Что ж… Это должно было когда-нибудь случиться, время отговорок прошло.       Сегодня у них на ужин была традиционная для японцев еда: рис, соленья и жареные кусочки рыбы. Саске довольно поливал соевым соусом свою порцию риса.       — Ты есть это будешь потом? — прокомментировал Фугаку. — Куда столько льёшь?       — Жалко что ли? — возмутился Учиха, но соус в сторону всё же отставил.       — Что с тобой? — поинтересовалась Микото, наблюдая за кислой миной на лице Итачи. — Ты чем-то не доволен?       — Всем доволен, — сухо ответил он.       — Откуда тогда это выражение лица?       — Наверное ему хрен на зуб попал, — хмыкнул Саске, палочками отодвигая от себя подальше пиалу с пастой васаби. — Как это вообще можно есть?       — Ну, попробуй, может, тоже понравится.       — Я уже пробовал, и мне не понравилось.       — Значит, плохо пробовал, попробуй ещё, с ней вкуснее.       — Саске у нас неженка, — хмыкнул Фугаку.       — Я не неженка. Просто она действительно слишком жгучая, мне не нравится, я из-за этого ничего другого не чувствую.       — Ты про имбирь так же говоришь, — согласилась Микото с мужем. — Будь твоя воля, Саске, вообще бы всё пресное ел?       — Просто не надо класть их в ТАКОМ количестве и везде где только можно!       Да, у Саске с острым были особенные отношения. Стоило чему-то такому попасть ему в рот, как тут же выступала испарина, текли слёзы, сопли, а губы и горло жгло так, будто он раскалённую сковородку облизал, а если приходилось съесть много, то потом и желудок болел. Он даже острые крылышки в «KFS» не особо любил именно из-за этого.       Саске поморщился, вспоминая, как повеселил старшего брата, когда в одной руке ему пришлось держать курицу, а в другой — салфетку, и вытирать себе нос. Наверное, за соседним столиком подумали, что у мальчика ужасная простуда: уж слишком сильно у него отовсюду текло.       С тех пор, каждый раз делая заказ, Итачи просил положить побольше салфеток, а за Саске довольно надолго закрепилась кликуха «сопливый».       «Я не сопливый! Прекрати меня так называть!»       «Хорошо», — соглашался Итачи. — «Насморочный».       «Мокроносый», «слезоточащий», «грипозный», «сопленосный», — Итачи мог продолжать довольно долго, Саске стоило выбрать наименее противный вариант и просто смириться, позволив брату быть братом. К тому же, везде можно было отыскать свои плюсы. И несомненный плюс для Саске был в том, что Итачи так вёл себя лишь иногда. Пару раз в год можно было и потерпеть приступ его едкости.       Итачи неожиданно протянул палочки, зачерпнул васаби и мазнул ей по рису в тарелке Саске.       — ИТАЧИ! Ты!..       — Не возмущайся. Ешь, — сказал Фугаку.       — Ну… — Саске тяжело вздохнул и стал выковыривать испачканные в зеленом рисинки, чтобы скинуть их в сторону. — Ну и зачем ты это сделал, — бурчал он себе под нос, — знаешь же, как я не люблю!       Итачи молча наблюдал за Саске, давя улыбку и предвкушая, как скривится его мордашка, когда ему всё же придётся попробовать это.       Саске в долгу не остался.       — Мам, а можно я поеду с вами?       Итачи, поперхнувшись, бросил на Саске взгляд «даже не думай», а потом спросил:       — Тебе разве не надо делать уроки?       — Но это же будет выходной, — парировал Саске.       — А что насчёт тренировок? Наверняка Какаши давал домашнее задание на выходные.       — Я наверстаю. Ведь такое бывает всего раз в жизни.       — Ты наверняка быстро устанешь ходить с нами по магазинам и начнёшь проситься домой.       — Не быстрее, чем устанешь ты.       — Это будет скучно. Совершенно ничего интересного.       — Напротив, думаю, мне будет весело.       — Будешь путаться под ногами или вообще возьмёшь да потеряешься.       — Мне сколько лет по-твоему? — возмутился Саске и состроил обиженную мину.       — Почему нет, Итачи? — ответил Фугаку. — Возьмите с собой и Саске.       — Насекомое, — бросил Итачи младшему брату.       «Везде пролезет, если надо».       Саске показал ему кончик бледно-розового языка.       Разыгравшаяся за столом перебранка против воли заставила Микото улыбнуться. «Всё-таки Саске уже большой», — думала она, наблюдая за тем, как маленький Учиха стреляет глазами в своего старшего брата и как ловко парирует его словесные выпады. Конечно, Саске был не Итачи, но, тем не менее, он довольно быстро всё схватывал. Её малыш из щеночка превращался в мужчину. «А ведь ещё совсем недавно он так мило поджимал нижнюю губку и надувал щёки».

***

      Микото села за руль Камри, Саске плюхнулся на заднее сиденье, и Итачи, подумав, решил присоединиться к нему.       Машина тронулась, Саске копался в кармане своих шорт, пытаясь выудить мобильник. Итачи пододвинулся ближе и наклонился к нему. Одна его рука упёрлась в подголовник, а вторая легла на коленку Саске, и тот оказался зажат между дверью и телом брата.       Учиха, почуяв неладное, напрягся всем телом и покосился из-за рваной чёлки на нарушителя его личного пространства. Итачи поймал взгляд его чёрных глаз и ответил тем же. Склонившись к самому его уху, выглядывающему из-под волос, и стиснув пальцами острую коленку, прошептал:       — Только попробуй выкинуть что-нибудь, и я тебя придушу, когда вернёмся.       Саске, стараясь не обращать внимание на довольно ощутимый дискомфорт, громко шлёпнул свою ладонь поверх кисти Итачи, лежащей на его коленке, и тоже сжал. Его губы растянулись в пакостной обещающей улыбке.       — Не буду, если только ты хорошо меня попросишь. Вежливо. Как ты умеешь.       — Маленькое ползучее насекомое, — выдохнул Итачи. Его рука вынырнула из-под ладони брата, переместилась с коленки на бедро и ущипнула.       — Прям жеж в болевую точку! — взвыл Саске и зажмурился, потирая ногу. — Ты специально?! — он приоткрыл один глаз и засверлил взглядом по-особенному мерзкого всю эту неделю братца.       — Что у вас там происходит? — спросила Микото, пытаясь увидеть своих детей в зеркале заднего вида, но оно было настроено вовсе не для этого, а потому мало что показало.       — Обнимаемся, — ответил Итачи, зажав ладонью Саске рот.       — Не придушите только друг друга, — вздохнула она.       — Как можно?       Саске вцепился в руку брата, стараясь либо оторвать его пальцы от своей щеки, либо оттянуть за кисть, но ладонь будто приклеилась, и тогда он не придумал ничего лучше, чем…       …высунуть язык и лизнуть её.       Итачи, в это время смотрящий на мать, в ужасе отдёрнул руку, как только её коснулся мокрый язык. Было до содрогания как-то… противно что ли.       — Совсем спятил? Хоть бы поинтересовался сначала, мыл ли я руки, — сказал он, растирая оставленную Саске влажность по своей ладони.       Саске в это время скривился и, чувствуя неприятную горечь на кончике языка, теперь сидел и плевался.       — Да я уже понял, что нет.       — Ничего лучше не придумал? — хмыкнул Итачи, откидываясь на спинку сидения.       — Как видишь, нет, — фыркнул Саске.       — Будешь теперь всем руки лизать?       — Только тем, кто мне затыкает рот.       — И много таких?       — Слава богу, пока только ты.       Итачи был просто невыносим все эти дни. Если действительно можно было встать не с той ноги, то, пожалуй, Итачи встал так в понедельник и продолжил вставать всю чёртову неделю, пребывая просто в отвратительно плохом настроении и до ужаса раздражённом состоянии. И если бы вдруг Саске взбрело в голову «побренчать» на его нервах, то он, по меньшей мере, получил бы оборванной струной себе по пальцам, а то и вовсе в глаз.       Вот вроде только Итачи обнимал его, вот вроде только доверительно рассказывал ему про всё ещё в ту пятницу, а теперь вдруг у них вот это.       Саске размышлял об этом, надев наушники и включив музыку.       Наверняка это состояние старшего брата взялось не с потолка. Наверняка он был таким и раньше, просто не с ним, не дома. Тогда… с кем? Вёл ли Итачи так себя с другими? Позволял ли себе? Было ли это его обычное состояние в школе, например?       Саске усмехнулся.       Если так, то он никому там не завидовал. Он и себе-то не завидовал, что уж там, хотя, вроде как, они пока не дошли до той стадии, чтобы действительно начать уничтожать друг друга. Он надеялся на это, по крайней мере.       Саске всегда полагал, что его старший брат немного ну… бесчувственный, что ли. Нет, скорее хладнокровный и малоэмоциональный. Слишком уж уравновешенный. Его попробуй выведи на эмоции — обломаешься как нечего делать. Чтобы Итачи да хоть раз крикнул? Или стукнул? Или… ну вот это вот всё.       Иногда, правда, спокойный характер старшего брата бесил Саске до одури. Ну, знаете, как-то не кричится, когда на тебя так смотрят. Безэмоционально, слишком спокойно, просто стоят и ждут, пока ты проорёшься и выплеснешь всё это. Ну, и как тут возмущаться? А ещё иногда, видимо, когда Итачи особенно не хотелось скандалов и возражений, он добавлял своим глазам особую приправу. Саске обычно, когда встречался с таким подавляюще сильным взглядом, сразу сдувался, как воздушный шарик, и проглатывал все свои «Я» и «ТЫ». Никогда не проверял, что же будет, если он не послушается его, — верил интуитивно.       Что Саске ещё бесило в брате и при этом, как ни парадоксально, радовало — это его уважительное отношение к другим людям и способность оценить чужие достижения, даже если они были довольно незначительными (например, как достижения Саске в бейсболе). Вспомнить вот тот случай на парковке. Саске бы на месте Итачи ни за что не стал бы любезничать с ними. Старший брат же всегда умел держать себя в руках, и иногда, по мнению Саске, даже слишком.       А ещё у него всегда было своё мнение на любой счёт. И когда Саске творил очередную хрень, раз за разом повторял: «Саске, в следующий раз думай своей головой, а не чужой, и тогда тебе не будет так обидно».       И сейчас Итачи, гребаное непоколебимое уравновешенное совершенство, вел себя совсем для него не свойственно. Был какой-то дёрганый, нервный, совершенно нетерпимый и желчный, что ли. И Саске никак не мог понять, нравится ему такой Итачи или нет. С одной стороны, он, конечно, хотел назад своего привычного старшего брата, того, который сказал «Ты не умираешь», и которому Саске запросто поверил, но, с другой, ему даже немного нравилось, словно это всё было их другими отношениями и…       …может быть, ему даже хотелось позлить его немного. Подёргать за хвост и посмотреть, во что это выльется, посмотреть, насколько сильно Итачи может разозлиться. Станет ли он слишком невыносимым? Интересно же, разве нет? Узнать, каким старший брат мог бы быть ещё.       Не только добрым и любящим.       Не только ласковым и внимательным.       Не только заботливым и всепрощающим.       Но и сукой той ещё — тоже.       Итачи, откинувшись на сидении, запрокинул назад голову и прикрыл глаза. Ему казалось, что он рассыпается-разваливается на части, теряется в своих извечных размышлениях и вообще больше ни на что не способен, перестав понимать самого себя.       Перестать понимать самого себя, пожалуй, было самым страшным.       Он не понимал, что вообще делает и, главное, зачем. Это было на него совершенно не похоже, Итачи не узнавал сам себя. Зачем вот связался с Саске? С собственным младшим братом. Зачем? ДЛЯ ЧЕГО? Неужели допускал мысль, что эта недельная (ну, пусть трёхнедельная) игра сведёт на нет все их одиннадцатилетние отношения? Что она в состоянии перечеркнуть всё, что между ними было. Что Саске способен в нём резко разочароваться, и тогда бы… это избавило его от боли грядущего расставания.       Ну глупо же.       Или, может быть, дело не в этом, а в том, что он просто уже не вы-во-зил.       Не справлялся.       Не тянул.       Всё это: заботу и желание, чтобы всем вокруг было обязательно хорошо, а хорошо, чёрт бы его побрал, и чтобы всем, никак вот не получалось. И надо было выбирать, а он не мог — не хотел. Потому что как можно выбрать между собой и своим младшим братом?       Какой, блядь, у него был выбор?       Это как выбрать, какая рука тебе нужна меньше: правая или левая. С какой расстанешься с наименьшими сожалениями?       Итачи знал, что Саске любил его. А если Саске что-то любил, то это было до смерти.       Итачи тратил на него всё своё свободное время, потому что это делало Саске счастливым. И он хотел продолжать делать его счастливым, а вместо этого обещал нож воткнуть в спину.       И вместе с этим…       …он не мог отказаться от своей мечты.       И поэтому Итачи не справлялся. Не справлялся из-за переполнявших его противоречивых чувств, как будто он был в какой-то басне, где, вцепившись в его конечности, собственные же желания тянули в совершенно разные стороны, грозясь разорвать на части.       И эмоции, разные-разные эмоции, многие из которых он не позволял себе чувствовать, потому что должен был быть идеальным сыном, братом, учеником, (человеком?), сейчас рвались наружу. И модели поведения тоже менялись.       А ещё мама с этим промом, чёрт бы её…       Никто почему-то никогда не задумывался, даже мысли не допускал, что он вообще-то не железный вовсе! Что он обычный человек, и ему тоже может быть плохо.       Что он не бесчувственный сказочный мальчик, не холодно-расчётливый премьер-министр Сингапура и вовсе не оплот уравновешенности, и сейчас мог быть только таким.       Не думать о других.       Не думать о чувствах своего младшего брата или кого-либо другого, а просто отпустить ВСЁ. Побыть немного обычным мальчиком с кучей недостатков, ошибочными взглядами на вещи и людей и с плохим поведением. Мальчиком, от которого никто ничего не требует, и на которого никто не возлагает никаких надежд — и не важно, что часть из них он сам на себя и возложил.       А нести тяжело и ноги подгибаются. Но он ведь сможет, правда? Ради Саске. И ради себя. Будет и дальше его замечательным старшим братом сколько сможет, сколько Саске ему позволит им быть, только вот еще немного… Ещё немного и… пойдёт дальше исполнять свою мечту.       Саске вот распластался по сиденью и музыку слушает. Саске вот смотрит в окно и совершенно ни о чём не догадывается.       Но уже переживает. Хотя и не до конца понимает, о чём именно. Уже что-то крутится в его голове, зудит назойливым комаром, иногда пробираясь в мысли, путая их. Как в ту пятницу, когда он резко заговорил про осень. Итачи ведь совершенно ничего ещё ему не говорил, не намекал на свой отъезд даже, но младший брат всё равно что-то почувствовал и забеспокоился.       Дёргает ногой в такт песне, постукивая пяткой по коврику, и голая по-мальчишески острая коленка то вверх, то вниз. Пальцы же аккомпанируют, стучат по бедру где-то на уровне кромки шорт.       Итачи смотрит на то место, за которое совсем недавно ущипнул его, и думает, что завтра там окажется синяк. У Саске нежная кожа и совсем мало жировой ткани. А ещё у них было принято в семье не загорать: по причинам здоровья, в основном, и эстетики — отчасти, поэтому цвет у его кожи какой-то… первозданный что ли, не запачканный солнцем.       Итачи хмыкает, вспоминая, как Саске однажды переборщил с солнцезащитным кремом, став похожим на какую-то гейшу для любителей экзотики. Неестественная, абсолютно белая кожа, чёрные волосы, торчащие во все стороны, и два больших чёрных глаза, выглядывающие из-под рваной чёлки, вкупе с допубертатной фигурой. Убиться.       А ещё думает о том, что ноги Саске по-прежнему безволосые, а он ведь говорил совсем недавно, что «они уже… растут». Видимо, волоски растут там, где их не видно. И, если так… То, вполне возможно, Саске будет таким же, как и его старший брат. И только поймав себя на этой мысли, тут же одергивает самого себя. Размышлять об этом как-то странно, разве нет? Фантазировать о том, как развивается его младший брат — не совсем здорОво, разве нет?

***

      Итачи не любит всё это: долгие хождения по магазинам, из одного в другой, из другого в третий, и так пока шея отваливаться не начнёт. И в каждом обязательно в очереди отстоять. И в каждом обязательно потесниться с кем-нибудь, чтобы потом, наконец, попасть в тесную душную кабинку, насквозь пропахшую той сотней-другой людей, которая там уже успела сегодня побывать. Не любит подобные скопления народа, не любит случайные контакты, вообще не любит, когда его кто-то трогает. Ещё меньше любит показывать результат примерки, просто не выносит этого. Ему вообще плевать на моду и на имидж, у него есть свой неповторимый стиль, который называется «мне так удобно». Это Саске вот в последнее время вдруг озаботился своим внешним видом. Это Саске, кажется, решил перебрать свой гардероб.       Микото сразу решила, что они едут в Нашвилл. Подумаешь, сорок миль туда, сорок миль обратно? Они добираются до города по сороковой автомагистрали, проезжают аэропорт по левую руку и сворачивают на Брайли-Паркуэй, а затем и на шестьдесят пятую. На этом маршруте просто дочерта всяких центров, но они почему-то начинают с самого дальнего «RiverGate Mall», а не с ближайшего «CSC». Хотя, в общем-то, какая разница? В любом случае сегодня Итачи не сбежать.       Микото на информационном экране смотрит, где какой магазин.       «Пусть смотрит», — думает Итачи. — «Пусть выбирает что угодно», — потому что лично ему абсолютно всё равно. И, если матери так хочется, он потерпит, чтобы сделать её счастливой. Если, конечно, её счастье заключается в том, чтобы одеть его к выпускному.       Итачи нервно теребит красный плетёный браслет на своей руке, когда они входят в один из магазинов.       Саске, который напросился с ними за компанию, скорее всего, лишь для того, чтобы вдоволь насладиться мучениями старшего брата, сейчас занят собой, и Итачи не может этому не радоваться.       «Отлично, Саске», — думает он, и обращается к Микото.       — Мам, может, подкинешь Саске денег, чтобы он прошвырнулся по магазинам, пока мы тут не закончим?       — А? — Микото обернулась, ища глазами младшего сына. — А где он?       Итачи молча кивнул на бутик, расположенный немного в стороне напротив, где вот только что скрылась черноволосая макушка.       — Снова «Adidas»… Итачи, у него уже этих кроссовок…       Да. Их семья жила хорошо. Дом в центре Лебанона, две хорошие машины… Была бы и третья, но Итачи просто не захотел. Зачем она ему, если он собирался уехать?       Работа в частном садике у матери, тренерская карьера у отца. Фугаку был учеником ученика Масутацу Оямы — создателя стиля Кёкусинкай, мастера и преподавателя карате, одного из самых знаменитых представителей боевых искусств и обладателя десятого дана.       Учитель сказал ему в их первую встречу: «Если ты хочешь изучать Кёкусинкай каратэ, то ты должен быть готов посвятить этому всю свою жизнь. В противном случае я не собираюсь тратить на тебя своё время». Фугаку смутился, ведь в других школах ему сказали, что он может начать занятия в любое время. Тем не менее, он согласился и приступил к тренировкам. Они проходили в додзё каждый божий день по четыре часа кряду. Помимо этого Учихе надо было где-то работать, чтобы как-то существовать, и он брался за любую возможность, которую только находил: и полы мыл, и грузчиком был, и даже моделью подрабатывал. Когда, наконец, он успешно прошёл тест хякунин-кумитэ и вошёл в число тех немногих, кто его осилил, учитель разрешил ему покинуть Японию и заняться продвижением карате Кёкусинкай в США.       Первый додзё Фугаку Учиха открыл в Лебаноне, сейчас же он занимал пост тренера сборной США по каратэ и при этом продолжал тренировать своего старшего сына.       Поэтому у Саске было всё, но в меру, в их семье было не принято разбрасываться деньгами. Дети прекрасно знали, с каким трудом они достаются родителям. Итачи в принципе никогда не интересовали деньги, а Саске если в силу возраста и забывался, то ему быстро напоминали.

***

      — В каком ценовом диапазоне мне подобрать вам костюм? — уточнил консультант в очередном бутике.       — А из каких тканей у вас представлены модели? — спросила Микото       — Есть из кашемира, шерсти, льна, синтетики… Зависит от вашего бюджета.       — Бюджет не важен, нужно что-нибудь качественное и лёгкое.       — Могу предложить модель из смеси шерсти, льна и хлопка. Идеальное решение для жаркого лета.       Микото кивнула.       — Мне не нравится, — сказал Итачи, глядя на себя в зеркало.       — По-моему, выглядит хорошо, — улыбнулся консультант.       — Выглядит «нормально». Мне не нравится, — а ещё ему не нравилось, когда его начинали убеждать в чём-то. Например, в том, что костюм сидел отлично, в то время, когда это было совершенно не так.       Итачи должен был чувствовать себя в нём хорошо, но ощущения были, будто стоит в доспехах с чужого плеча.       Консультант бросил взгляд на Микото.       Итачи начинал раздражаться. На что этот парень надеялся? Что хозяйка кошелька примет его сторону?       — Как скажешь, — согласилась с сыном Микото. — Пойдём, поищем что-нибудь ещё.       В следующем бутике Микото уже привычно обменялась парой фраз с консультантом.       — Вам с какой подкладкой? Шёлк, ацетат, купро, вискоза?       — А в чём разница? — спросила она.       — Лучше, если для подкладки будет выбрана гладкая тонкая ткань. В дорогих моделях, как правило, шелк.       — Значит, шелк.       После примерки уже третьего по счёту костюма и, видимо, последнего из возможных подходящих, консультант сдался:       — Похоже, вам не подходят наши лекала.       — Поехали в другое место, — сказала Микото, выходя из бутика. — Здесь, кажется, всё. Есть, правда ещё какой-то магазин, но я о таком даже не слышала, так что вряд ли там есть на что смотреть. Позвони Саске, пусть подходит к машине.       Итачи шёл за матерью, нервными движениями переделывая себе порядком растрепавшийся хвост.       «Ненавижу эти центры», — думал он. Вентиляция в них как будто работала на иссушение, вытягивая влагу из всего живого. Страшно хотелось пить, губы высохли и стали неприятно липкими, кожа — тоже.       «Отвратительно».       Итачи ничего не видящим взглядом смотрел в окно, отсев от брата на переднее пассажирское сидение. Саске же на заднем что-то воодушевлённо вещал про «утюги», которые он обнаружил в бутике. Что это значит, Итачи даже спрашивать не хотел. Подозревал только, что очередные кроссовки, запавшие младшему в душу.       — На кого шьют? — поинтересовался Итачи, примеряя очередной (какой уже по счёту за сегодня?) костюм.       — Просто у вас нестандартная фигура, — ответил консультант.       Саске, стоящий рядом с примерочной, оттолкнулся от стены плечом и поспешил высказать своё мнение.       — Ага, — согласился он, и Итачи внутренне напрягся, приготовившись к какой-нибудь издёвке. — У него нет жирных отвисших сисек, пивного пуза, в добавок он не сутулый, зато у него есть задница и вместо ног вовсе не тростинки.       — Я поищу что-нибудь ещё, — ретировался консультант.       Саске стоял прямо за спиной Итачи, и тот поймал его взгляд, посмотрев в зеркало перед собой.       — Значит… такого ты мнения обо мне? — поинтересовался он.       — Ты ничего не слышал, — пробурчал Саске. — Просто… выбесил он меня. Сам бы сначала… А потом уже…       — Так он и не говорил ничего плохого. Просто у большинства населения, видимо, действительно фигура, как ты описал, на них и шьют.       Саске фыркнул и отвернулся, прячась за рваной чёлкой.       — Саске, — позвал Итачи, и когда тот поднял голову, закончил мысль: — Спасибо. Мне… приятно было узнать, что ты обо мне думаешь.       Итачи улыбнулся и тут же следом скривился.       — Может, сходишь купишь воды? — попросил он, трогая треснувшую губу. — Невозможно уже.       Саске кивнул.       Волосы пересохли и наэлектризовались от постоянной смены одежды. Теперь хвост Итачи выглядел, как метелка из опыта по физике, которую использовали для демонстрации взаимодействия заряженных тел: большая часть волосков отделилась от основного костяка, и теперь они тянули свои «лапки» в разные стороны. Статическое электричество неприятно щёлкало по пальцам; в глаза будто песка насыпали.       — Ну, что? — поинтересовалась Микото, которая до этого ходила разглядывать рубашки.       — Думаю, на этом остановимся, — сказал Итачи.       Плечи были на плечах, лацканы плотно прилегали, рукава (о, Господи!) до внешней косточки запястья, а не до последней фаланги указательного пальца.       — А где брюки?       — Дело в том, — встрял консультант, — что этот костюм продаётся только парой. Размер один, но пиджак подошёл, а брюки нет. Брюки подошли от костюма на размер меньше.       Итачи тяжело вздохнул, представляя, сколько ещё сегодня ему надо будет…       — Тебе нравится? — спросила Микото.       — А что толку?       — Вы предоставляете услуги ателье? — обращаясь уже к консультанту.       — Конечно.       — Ты выглядишь на миллион баксов, братец, — ухмыльнулся Саске, останавливаясь за его спиной и попивая водичку. — Давай купим этот.       Итачи, глядя на бутылку спасительной жидкости в его руках, облизал губы.       — Хорошо. Возьмём этот, — согласился он.       А потом были ещё аксессуары, туфли и…       …труп старшего брата.

***

      Они провели в Нашвилле целый день и только теперь возвращались домой. Микото вела машину, поймав какой-то релакс по радио.       На улице давно стемнело. Саске сидел на сидении сразу за водительским креслом и смотрел в окно. Его наушники молчаливо висели на шее: после такого тяжелого дня совсем не хотелось слушать свою не менее тяжёлую музыку. Доносящаяся из автомобильных динамиков «Aurora» вполне подходила под настроение.       Он сказал мне, что моё место на кладбище.       Он сказал мне, что я могу идти, но далеко я не уйду.       Саске гипнотизировал ночь своими чёрными глазами. Мысли медленно копошились в его голове, переваливались одна через другую, сплетались и распутывались, вспыхивали тусклым светом и исчезали, так и не замеченные. Пальцы жили своей жизнью, медленно перебирая волосы старшего брата, голова которого лежала у него на коленях.       Итачи отрубился сразу же, как только они выехали на автомагистраль и набрали скорость. Поначалу он ещё сидел, прижавшись виском к холодному стеклу, но раз за разом вздрагивал и просыпался, когда начинал съезжать и заваливаться. Сознание ускользало, ища желанный сон, и тело, оказавшись неподконтрольным, тут же расслаблялось.       Саске смотрел на это какое-то время, а потом ухватил его за руку и потянул к себе. Итачи бросил на него мутный взгляд из-под полуприкрытых век и послушно подался к нему, опускаясь к его коленям, устраивая на их свою голову. Найдя желанную и недвижимую точку опоры, его тело тут же расслабилось, и он провалился в сон.       Скажи, откуда людям знать, что есть боль, что есть любовь?       Он сказал мне, что моё место на кладбище.       Саске нащупал пальцами резинку и аккуратно стащил её: нескрепленные волосы тут же рассыпались по спине брата, и он с удовольствием запустил в них руку. Мягкие. Длинные. Они так приятно ложились на пальцы и скользили между ними. Саске пропустил тёмный шёлк между фаланг, несильно сжал и чуть-чуть потянул на себя.       «Должно быть, это приятно? Ему приятно, если сделать так?»       У него самого были слишком короткие для этого волосы. Если начать сжимать их в пальцах, то пряди просто выпадают-ускользают между ними.       Саске нежно копошился в волосах Итачи, размышляя о подошедшем к концу дне.       Старший брат читал его с лёгкостью. Признаться, он действительно напросился сегодня с ним, потому что это обещало быть интересным, но… В какой-то момент он понял, нет, скорее, даже ощутил, что ему плохо. Итачи продолжал держать лицо, но Саске казалось, что оно скоро треснет, как какая-нибудь маска, и тогда что-нибудь случится. Он понял это, отпустив пару скабрёзных шуточек, которые на деле были больше глупыми и раздражающими, чем теми, над которыми можно было бы посмеяться или отшутиться. И тогда ему вдруг стало стыдно, а ещё этот взгляд…       Итачи походил на ведьму, очень-очень злую ведьму: растрёпанные волосы торчали во все стороны, длинная чёлка, подобно капюшону, оттеняла лицо, на котором сверкали недовольством глаза, пристально смотрящие на Саске. Тёмные бездонные глаза, в которых скрывалось столько всего, и сейчас к их обладателю было совершенно не подступиться. И тогда Саске ушёл, решив какое-то время погулять по магазинам в гордом одиночестве.       Саске скользил подушечками пальцев ото лба до самых кончиков волос Итачи, иногда погружая кисть глубоко в чёрные воды и нежно упираясь в кожу. Брат так доверчиво лежал на его коленях, словно и не было между ними всех этих стычек за прошедшую неделю, словно и не сверлили друг друга глазами, словно и не капали ядом с языков. Беззащитный. Поджавший ноги, чтобы уместиться. Щекой прижавшийся немного ниже голой коленки, притянувший одну руку к груди, а вторую забросив на ноги Саске. Не терпящий чужих прикосновений, не терпящий и случайных ничего не значащих касаний, но позволяющий всё это младшему брату, всё это и намного больше.       Уснуть на его коленях. Обнять его бёдра. Позволить его рукам зарыться в свои волосы.

***

      — Сегодня подробнее разберём подачи, — провозгласил Какаши, хлопнув раскрытой ладонью по столу. — Вы же были хорошими детками и тренировали то, что я говорил вам тренировать?       — Да, тренер… — послышалось хоровое-вялое.       Ещё бы… Саске для этого специально таскался сюда чуть ли не каждый божий день, чтобы потренироваться в зале. Наруто таскался тоже. И если их бейсбольная карьера не сложится, пожалуй, они вполне могли бы попробовать себя в армреслинге.       — Фастбол — базовый бросок. Самый быстрый и прямой мяч, практически без смены линии движения. У него есть две разновидности: фосимер и тусимер. Разница между ними — в обхвате мяча.       Какаши нарисовал на доске два мяча, их траектории в двух проекциях и подписал названия.       — Фишка фосимера в обратном вращении. После удара о биту, мяч полетит под более крутым и высоким углом, чем ожидал отбивающий.       — А тусимер? — спросил один из парней.       — Тусимер медленней, быстрее снижается, он — выбор против праворуких хиттеров, потому что замах биты получается выше мяча и если не промах, то будет отработанный граунд-бол.       Какаши нарисовал на доске третий мяч, его траекторию, и подписал «кёрвбол».       — Этот, — он ткнул в него пальцем, — движется сверху вниз. Красавчик в хороших руках. Приближаясь к бьющему, он сначала поднимается выше, а затем сваливается вниз прямо перед страйковой зоной подобно бомбе. Просто нечто.       — Что-то как-то сложно всё это, — приуныл Наруто.       — А о чём ты думал, когда шёл сюда? — поинтересовался Учиха.       — Ну, думал, мячик покидаю… с тобой за компанию.       — Придурок, — вздохнул Саске. — Мне даже не жаль тебя.       — А ты зачем? Думал, будешь красиво задирать ножку и соберешь свой фан-клуб из девчонок?       — Не интересует, — отрезал Учиха.       — Четвёртый бросок — слайдер. Слайдер — это ни то, ни сё. Что-то среднее между фастболом и кёрвболом.       — Зачем тогда вообще нужна такая подача? — задали ему логичный вопрос.       — В основном используется для праворуких питчеров, к тому же у него низкая скорость подачи, но резкий рывок вниз. А низкая скорость подачи о чём у нас говорит?       — Мяч дольше находится в воздухе.       — Правильно. А вкупе со скольжением в сторону может доставить немало хлопот бьющему. Дальше «каттер».       — Они там собираются заканчиваться? — Наруто обречённо уронил лоб на парту. — Мы ещё не дошли до последнего, а я уже первые забыл.       — Ещё «сплиттер» и «форк», — улыбнулся Хатаке.       После тренировки Саске стоял под горячим душем и разминал руку. Ему казалось, что ещё немного — и она развалится на части, так всё болело: пальцы, ладонь, запястье, предплечье, плечо. Даже мышцы пресса — и те болели.       — Когда, говоришь, у твоего брата пром?       Саске резко оглянулся. Наруто, по всей видимости, уже ополоснувшись, теперь стоял позади него, очевидно снедаемый желанием поболтать.       — Свали, я ещё не закончил, — ответил Учиха и отвернулся.       Его затылок продолжал чувствовать на себе внимательный взгляд, тело неприятно передёрнуло от этого ощущения.       — Кончай пялится на меня. Бесишь.       — Саске, ты такой грубый. Потереть тебе спинку?       — Обойдусь.       Наруто, совершенно не стесняясь своей наготы, стянул с плеч полотенце и принялся просушивать волосы.       — Так что там с балом, Учиха? Ты пойдёшь на церемонию?       Саске заскрежетал зубами. Выключив воду, он быстрым шагом направился к своему шкафчику. Обернув бёдра полотенцем, покосился на следовавшего попятам Наруто.       — Ты мог бы… сделать шаг назад и не прижиматься так ко мне.       — А что такое, Саске? — нахально-издевательски поинтересовался друг.       — Ничего. Просто не люблю, когда ко мне прижимаются.       — Саске, ты такая неженка, — усмехнулся Наруто.       У Саске глаз задёргался.       «Они что все, сговорились?!»       Узумаки вдруг как-то хищно улыбнулся и в следующую секунду сдёрнул с бёдер Учихи полотенце. Саске аж охренел от такой наглости, забыв, как дышать.       — На-ру-то, — процедил он сквозь зубы. — Жить надоело?       — Стесняшка!       Узумаки, ухватив чужое полотенце за концы, скрутил жгут, а потом хлёстко щёлкнул им Саске по ногам.       — Ну, всё. Ты труп.

***

      Для того, чтобы присутствовать на церемонии вручении аттестатов, требовались пригласительные билеты; Итачи достал их три. Для матери, для отца и, конечно, для Саске: куда же без него?       — Это что? Это очередь такая? — выпучил глаза Саске, когда они съехали с Блу Девил бульвара и попали на территорию школы.       От дома Учих до «Лебанон Хай Скул» было добираться где-то семь-восемь минут на машине, поэтому они не стали выезжать сильно заранее.       — Ты не опоздаешь? — забеспокоился Саске, бросая встревоженный взгляд на брата, сидящего на пассажирском сидении по правую от него руку.       — Не опоздаю, — спокойно ответил Итачи.       Он был в костюме. И тот, будто металлическая броня, а вовсе не хлопок или из чего он там был пошит, делал его еще более холодным и неприступным. Высокомерным даже.       «Так непривычно смотреть на него в костюме», — думал Саске, внутренне содрогаясь от непонятного чувства, которое раз за разом охватывало его, стоило посмотреть на брата. Эта внутренняя дрожь была похожа на трепетное восхищение, и на любовное преклонение перед его взрослой мужской красотой, и даже на то, что его юное сердце просто по-детски очаровано старшим братом.       Лицо Итачи ничего не выражало. Абсолютно никакой заинтересованности в происходящем, ни тени неуверенности или взволнованности. Будто не церемония вручения аттестатов должна была состояться, а поход в магазин, а Саске тут распереживался, успеют они купить креветки по акции, или уже всё разобрали.       Итачи смотрел в окно своим равнодушным взглядом, поэтому Саске переживал за них двоих: за него и за себя. За Итачи — что тот опоздает, за себя — что пропустит важный момент его жизни. Хотя по лицу брата и невозможно было сказать, что тот ему действительно важен. Саске мог поклясться, что, будь возможность, он предпочёл бы получить свой аттестат по почте, и теперь делал всё это лишь для своей семьи, потому что это было важно для них, а не для него. Для мамы, для папы и для Саске. Именно для них влез в этот костюм, именно для них наденет кафедралку и мантию, и именно для них пройдёт сегодня всю церемонию.       Костюм Итачи был синего цвета, самого глубокого тёмного его тона. Выглядывающая же из-под лацканов сорочка, наоборот — нежного светло-голубого. Это был неформальный образ, который прекрасно выглядел и без петли на шее: лацканы у пиджака были гораздо тоньше, чем в его консервативной версии. Доводилось всё это до ума аксессуарами: интересного цвета паше, который выглядывал из нагрудного кармана, часами на запястье и начищенными до блеска коричневыми туфлями.       Итачи поднял кисть и потянулся к своему горлу, Саске проследил взглядом, как его пальцы цепляют ворот рубашки и оттягивают в сторону.       — Тебе жарко?       — Душно.       Ещё бы… плюс тридцать три на улице и практически никакого движения воздушных масс. В машине, конечно, на полную работал кондиционер, но это пока; через пару минут им придётся покинуть её.       Церемония вручения аттестатов проходила на стадионе Лебанонской старшей школы. Парковка у школы была ничуть не меньше, чем у того же «Лебанон Аутлет Молл», в котором не так давно Саске покупал подарок для старшего брата.       Они, наконец, припарковались и вышли из машины.       Яркое солнце тут же опалило глаза. Итачи поспешил надеть очки. Саске какое-то время щурился, прячась под козырьком кепки, всё ниже и ниже опускал его на глаза, пока уже не пришлось, наоборот, задирать вверх подбородок, чтобы увидеть хоть что-то, а потом всё же сдался и тоже надел очки.       Если остановиться и прислушаться, то могло показаться, что воздух поёт, изнывая от палящего солнца. Все животные давно попрятались в тени природы, томясь от жары, и только дураки люди сейчас стояли на огромной парковке среди разогретого металла и битума, где не было ни намёка на тень.       Глаза резало.       Всё живое будто вымерло, так казалось, хотя люди вполне себе продолжали существовать, топчась в длинной очереди.       — Нам в конец, — сказал Фугаку.       — А ты видишь, где конец? — спросил Саске.       Под ногами толстым слоем лежала накалённая солнцем сухая пыль, и Саске шёл по ней, давя подошвой массивных кроссовок. Ноги, обтянутые штанами, кипели, солнце будто специально жарило бёдра, желая сделать из них по стейку.       Саске скосил взгляд на обувь Итачи.       «Интересно, ему в кожаных туфлях прохладнее, чем мне в высоких найках?»       Они проходили мимо какой-то растительности: небольшой полосы деревьев, высаженной по периметру парковки, и Саске захотелось сбежать туда, нырнуть в их тень, лечь на прогретую землю и сделать пару глотков воздуха. Воздуха, а не вот этого вот киселя, которым сейчас приходилось дышать.       Итачи вновь потянулся пальцами к воротнику сорочки, на этот раз расстегнув пару пуговиц. Его чёрную макушку нестерпимо жгло сияющее в небе солнце, и он жалел, что не может сейчас спрятаться под кепкой, как его младший брат. Он изнемогал от жары в своём тёмном костюме, хотя прошло, должно быть, не более пяти минут, как они покинули салон машины. Пять минут, и ему уже было плохо, а впереди была очередь и стадион, на котором его ждал стул, а его семью — трибуна.       Струи горячего воздуха дрожали. Весь этот пейзаж разогретых машин, раскалённого асфальта и изнывающих в очереди людей казался совершенно бесчеловечным и гнетущим.       Наконец, они предъявили билеты на вход и прошли на территорию стадиона. Это заняло не так уж и много времени, очередь хоть и была длинная, двигалась достаточно быстро, но из-за жары всем казалось, что они провели в ней никак не меньше часа.       Итачи не чувствовал прикосновений воздуха, потому что был закован в костюм. Разве что к щекам или шее. И эти скользящие поглаживания были какими-то интимными, неприятно-интимными, словно тёплая струя воды забиралась ему под взмокший хвост.       По спине текло.       Почему не вчера и не завтра? Почему именно сегодня? Вчера было плюс двадцать два, а завтра обещали плюс четырнадцать. Почему именно в плюс тридцать три?       — Где ты будешь сидеть? — спросил Саске брата, прежде чем расстаться.       Итачи забрал из рук Микото мантию и шляпу, обменяв их на свой пиджак, а потом пробежал глазами по рядам стульев на зеленой траве.       Лебанонская старшая школа была самой большой в городе, выпускников было очень много. Они долго репетировали: как им выходить, как находить своё место, как садиться, чтобы всё это выглядело непрерывным потоком, не создавало толкотни и было вовремя.       Выйти, пройти, занять своё место.       Выйти, пройти, занять своё место.       Что может быть сложного? Но даже на последней репетиции, которая, к слову, была вчера, некоторые всё ещё умудрялись путаться.       — Где-то там, — Итачи неопределенно указал рукой.       Саске скис.       — Я хотел сесть поближе к тебе.       — Какая разница? Это всё в любом случае будет не долго. Подержи, — он протянул брату академическую шапочку, а сам принялся надевать мантию.       — Надеюсь, ты не помрёшь на том стуле от теплового удара, — Саске с сочувствием смотрел на него. — Можно я? — попросил он разрешения водрузить ему на голову кафедралку.       — Попробуй, — впервые с самого утра уголки губ Итачи чуть дрогнули в улыбке.       Саске привстал на носочки и аккуратно, словно корону надевал, а не шляпу, водрузил её брату на голову.       — Головой только сильно не мотай, она не особо крепко держится, — предупредил Саске.       — Как скажешь, — хмыкнул Итачи.

***

      Саске с родителями заняли места на трибуне.       Микото о чём-то восторженно переговаривалась с Фугаку, Саске же молча глазел по сторонам.       Больше половины поля было заставлено раскладными стульями, стоявшими лицом к небольшой сцене. На ней располагались столы и стойка с микрофоном. Приглашённые продолжали занимать места, выпускники толпились в стороне, готовясь по команде начать двигаться.       Саске нервно дёргал ногой и кусал губу, стараясь разглядеть в мешанине мантий и кафедралок своего брата.       «Нереально…»       «Надо было ему надеть мои красные найки, тогда я бы его сразу узнал».       Ему почему-то было особенно важно найти его, зацепиться глазами и проследить, не скользить взглядом по шляпам и мантиям, довольствуясь знанием, что он среди них, а именно видеть.       На огромном табло «Lebanon Blue Devils», которое предназначалось для отображения счёта во время игры, сегодня значился год окончания школы, день и месяц, и ещё каких-то две цифры, которые Саске со своего места видел, но что они значили прочитать не мог.       Заиграла торжественная музыка, выпускник за выпускником, выстроившись в ряд, непрерывно потекли сразу с двух сторон к ожидающим их местам.       Было удивительно красиво и очень сентиментально.       Они обходили часть поля по периметру, встречались в центре и оттуда расходились дальше на свои половины.       Саске, широко раскрыв глаза, лихорадочно искал среди них своего старшего брата.       «Господи, ну почему только он не в красных кроссовках!»       Сейчас все эти люди выглядели для него совершенно одинаковыми, аж в глазах рябило и начинало тошнить.       Саске уже не особенно и надеялся на что-то. Выпускники всё шли и шли, и он уже давно потерялся и теперь просто бездумно скользил по ним взглядом, а тут вдруг что-то заставило его посмотреть снова, потянуло повернуть голову и поискать глазами тщательнее.       Удивительно, как только он смог…       …как смог узнать его в этой толпе, где было более чем шестьсот человек.       Повезло, конечно, что Итачи шёл с его стороны, иначе Саске просто физически не смог бы увидеть его, как ни старался, но всё равно. Всё равно узнать его только лишь по хвосту, который, к тому же, практически сливался с чёрной мантией. Так себе ориентир, но Саске узнал, он всё равно узнал своего брата и теперь следил за ним, не моргая, боясь снова потерять в этой однообразной массе.       Выпускники расселись, какой-то мужчина — может быть, директор школы — начал вступительную речь, потом был гимн, а потом, наконец, стали оглашать имена учащихся и приглашать их на сцену, чтобы вручить аттестат.       Саске в нетерпении сжал губы.       — Габриэла Кристина Гарсия, с отличием… Ли Джун Ги… Елисавета Иванова… Сабрина Адамс… София Сорте, с отличием… Итачи Учиха, с отличием.       Саске вскочил с места, захлопал в ладоши и закричал:       — Во-о-оу!       На удивление, хлопал не только он, и даже не только мама с папой, но и ещё совершенно незнакомые ему посторонние люди.

***

      — Какие планы? — спросил довольный Саске, когда церемония, наконец, подошла к концу.       Итачи забрал свой пиджак у матери и ответил брату:       — Сейчас домой, а вечером поеду в Нашвилл. Для нас забронировали отель, там и будет проходить пром.       Саске молча выслушал его. Потом, пока они шли к машине, хотел спросить что-то ещё, что-то навроде «Почему не где-то здесь? Почему не в Лебаноне?», но так и не спросил. На его глупые вопросы он бы получил от брата ровно такие же ответы. «Потому что, Саске».       — Ну, и чего ты скис? — поинтересовался у него Итачи. — Что за повод для депрессии? Из нас двоих, по-моему, как раз я должен страдать.       — Эй, ну, чего замерли то? — окликнула их Микото, уже хватаясь за ручку на двери машины. — У нас планы, так что давайте, садитесь.       Саске, если по чесноку, и сам не знал, что ему опять было не так, и откуда вдруг взялось это унылое настроение. Он размышлял над этим, сидя на своём месте — сразу за водителем, а Итачи занимал своё — у другого окна. Между ними было место для ещё одного человека. Между ними было пустое сидение третьего пассажирского кресла. Между ними… было слишком большое расстояние, и так сложно было его преодолеть. Словно старший брат сидел вовсе не в салоне автомобиля у противоположной двери, а намного-намного дальше, там, куда не могли дотянуться руки Саске.       Родители, оказывается, спланировали для себя уикенд. Они вернулись домой, чтобы тут же уехать и вернуться только поздно вечером в воскресенье или вообще рано утром в понедельник.       Итачи собирался развлечься.       Родители собирались развлечься.       Саске же… оставался один.       Не то чтобы ему нужны были родители, или он не мог обойтись без старшего брата, нет, дело было совсем не в этом.       — Саске, хочешь, пригласи к себе своего друга, раз уж мы все будем чем-то заняты, — улыбнулась Микото, стоя в дверях. — Дай обниму тебя.       — Ну ма-а-м! — Саске постарался вывернуться из её рук. — Я не хочу, не трогай меня. Надо вообще-то сначала спрашивать, а уже потом лезть!       Ей всё же удалось чмокнуть его в щёку, а ещё потрепать по волосам, и маленький Учиха стоял теперь, как мокрый воробей — такой же нахохлившийся и несчастный.       — Ты не уважаешь мои личные границы, — пробурчал он ей в спину.       Когда Саске вернулся в свою комнату, чтобы переодеться, старший брат уже принимал душ.       Саске скинул потные шмотки на пол, натянул домашние и спустился вниз, чтобы в родительской ванной комнате ополоснуть ноги и смыть с лица солнцезащитный крем, который ощущался сейчас противной липкой плёнкой, а затем пойти на кухню и найти, чем перекусить.       Очистив наполовину банан, он сунул его в рот и плюхнулся на диван, доставая из-под задницы пульт и вытягивая руку, чтобы пощёлкать каналы и, не найдя ничего сносного, включить в записи свой любимый сериал. Его тело растеклось по всему дивану в какой-то слишком странной для того, чтобы быть удобной, позе. Шея обняла подлокотник, правая нога, согнувшись в колене, легла внешней стороной бедра на сиденье, а левая оказалась заброшенной на спинку дивана.       В таком виде его и застал Итачи.       Он подошёл к дивану со стороны спинки и остановился, разглядывая лежащего внизу на сидении Саске. Его голая стопа торчала на самом возвышении, где-то на уровне живота Итачи, сверкая розовой пяткой и пальцами, которые жили своей жизнью периодически поджимаясь: так было всегда, когда Саске по-особенному чем-то увлекался. Свободные домашние штаны собрались гармошкой у коленки, футболка на животе задралась, открыв чужому взгляду нетронутую солнцем нежно-белую кожу.       Итачи поймал себя на мысли, что хочет наклониться к животу Саске, прикоснуться губами к его коже и выдохнуть туда так, как делал, когда тот был маленький.       Вместо этого он лишь провёл кончиком указательного пальца по вызывающе торчащей стопе: от пятки до большого пальца, пару раз поводив в особенно чувствительном месте на подъёме.       Саске неуклюже дёрнулся и чуть не подавился бананом.       — Ты уже всё? — поинтересовался он, откашлявшись и вытирая скопившиеся в уголках глаз слёзы.       — Тоже хочешь? — вопросом на вопрос ответил Итачи, проходя на кухню.       — Я воспользовался родительской.       Саске проводил его взглядом.       На Итачи были лишь домашние штаны да висящее на шее полотенце, которым он то и дело промакивал свои волосы.       Пальцы Саске отчего-то засвербели.       Мокрыми волосы брата казались ещё длиннее, концами чертя уже практически по низу лопаток. Они лежали на незагорелой коже, ярко выделяясь на её фоне, и цепляли взгляд Саске.       Это был их секрет, особый секрет волос Итачи, они обладали каким-то магнетизмом, и Учиха не знал, работало это так только с ним, или и с другими тоже. Только он залипал на волосы старшего брата, или.?       — Почему волосы феном не сушишь? Время уже… Они успеют высохнуть? Или собираешься поехать с мокрой башкой?       — Ты такой заботливый, — послышалось из холодильника. Итачи поискал глазами лимонад. — Есть скрытый интерес?       — Ты всё время всё переворачиваешь с ног на голову. Я просто спросил.       — Нет, не просто.       Итачи налил себе стакан лимонада и, облокотившись на столешницу, теперь стоял и разглядывал его.       — Так о чём ты хотел меня спросить на самом деле?       — Ни о чём, — Саске скользнул взглядом по рельефу его голой груди и живота и отвернулся к телеку, делая вид, что его страшно интересует реклама… прокладок? Кажется, и сам не заметил, как сбросил запись и вернулся на каналы. Наверное, это уже было где-то на подкорке. Знание того, что он мог делать только одну вещь за раз: либо смотреть сериал, либо разговаривать с братом. И если совместить, то потом можно было смело перематывать к началу.       — Ну же, Саске, если ты не задашь вопрос, то не получишь на него ответ.       Итачи опять донимал его, своими любимыми клещами вытягивая из него всю правду.       — Мне нечего тебе сказать, — упёрся Саске.       Итачи тяжело вздохнул, оттолкнулся от столешницы и направился к дивану. Поставив стакан с лимонадом на журнальный столик и проигнорировав валяющуюся на нём кожуру от банана, он сел рядом.       — Эй! — возмутился младший брат. — Зачем ты выключил телек? Я, вообще-то, смотрел!       — Включу, когда поговорим.       — Ну и о чём ты хочешь поговорить? — Саске чувствовал себя неуютно в этой позе, поэтому быстро собрал себя в кучу и просто сел, подтянув под себя ноги.       Итачи ухватил его за запястье и потянул на себя, и он, потеряв равновесие, оказался головой и плечами на его жёстких бёдрах.       — Ну, что ты делаешь, — запротестовал Учиха. — Мне так неудобно. И с тебя капает!       Подхватив за конец полотенце, Итачи стёр им влагу с его щеки, а потом промокнул концы волос, собрав с тех сочащиеся излишки. После чего сложил два пальца вместе: указательный и средний, и ткнул легонько Саске в лоб. Тот тут же замолчал и откинулся спиной на его колени, прервав попытки встать с них и удобнее устраивая затылок.       Оба молчали, смотря друг на друга.       Саске всегда притихал под его пальцами. Притихал от касания к центру своего лба и несильному, еле ощутимому толчку. Это было только между ними и только для них двоих, это было проявлением любви старшего к младшему, и Саске тихо наслаждался этим, хоть никогда и ни за что не признался бы в этом вслух.       Итачи смотрел какое-то время на место, где его пальцы касались лба Саске, словно ожидал там появления какой-то метки или, по крайней мере, отпечатка собственных папиллярных линий на его коже. На спокойные глаза, пленяющие своей чёрной радужкой, практически слившейся со зрачком, и словно засасывающей внутрь, как водоворот. И то, что однажды имело неосторожность попасть в него, никогда уже не смогло бы вырваться.       «Иногда мне кажется, Итачи, что с его рождением ты ослеп и до сих пор никак не можешь прозреть».       Да, должно быть, это было так. Раз взглянув в его глаза, он навеки оставил в них часть себя. Ослеп. Оглох. Онемел. Это было притяжением, которое раз за разом утягивало его в чёрный водоворот и безжалостно топило, а он, захлёбываясь, мог думать лишь о том, что счастлив оказаться в нем. Саске держал его своими глазами, держал так крепко, сам даже и не подозревая о своей власти. И Итачи ничего другого не оставалось, кроме как смиренно ждать момента осознания им этого, чтобы затем покорно принять свою участь из рук своего младшего брата.       Саске смотрел на него из-под полуопущенных век, и пушистые ресницы отбрасывали тень на два его чёрных омута, в которых, притаившись, наверняка выжидали черти.       — Признавайся, букашка, ты ведь что-то хочешь от меня, — наконец сказал он, склонившись над братом.       На концах волос снова скопилась влага, и пара капель, нехотя сорвавшись, упала на Саске. Одна, попав ему на скулу, теперь стекала куда-то к уху, неприятно щекоча пушок на щеке. Саске, словно окаменев, лежал тихо-тихо, лишь завороженно глядя вверх на своего старшего брата.       — Я хотел… думал, что… — почти зашептал он.       — Думал, что… — Итачи вонзил свои пальцы под его чёлку и медленно отвёл её от лица, открывая лоб. — Думал, что… — напомнил он снова.       — Мы проведём вечер вместе. Ну, знаешь… отметим всей семьёй, — Саске поймал прядь влажных волос и принялся наматывать её на палец. — Но родители свалили, и ты тоже вот сваливаешь, хотя и говорил, что тебе всё это неинтересно, и если бы не мама… Знаешь, они ведь уехали, и теперь тебе не обязательно ехать на пром, если ты не хочешь.       — Не могу. Всё уже оплачено. И это будет очень… некрасиво, если я в последний момент откажусь.       Саске отвёл взгляд в сторону.       — Ладно.       — Но это не значит, что я отказываюсь провести время с тобой, — добавил Итачи. — Я не думаю, что задержусь там надолго. Когда вернусь, можем вместе чем-нибудь заняться, у тебя пока будет время подумать над этим.       Саске оживился.       — Правда? А ты не слишком поздно вернёшься?       — Ну… начало в восемь, где-то минут сорок на дорогу, думаю, что точно не позже одиннадцати. Всё? Ты теперь доволен? Чем думаешь заняться до этого времени? Может, и правда пригласишь Наруто?       — Может быть, — уклончиво ответил Саске.       — Ну, ладно, тогда поднимайся, — Итачи подтолкнул его за плечи, — мне действительно стоит пойти и высушить волосы.       На улице стояла страшная жара, к тому же приправленная нестерпимой духотой. Саске продолжил валяться на диване, размышляя, чем же ему заняться до возвращения Итачи. Дома было хорошо, дома было прохладно, работал кондиционер, так что даже не могло идти и речи о том, чтобы найти себе занятие вне помещения с работающей сплит-системой. Можно было вызвонить Наруто и забуриться вместе в какой-нибудь центр, но… Сегодня была пятница, и погода наверняка загнала всех туда, а сейчас меньше всего хотелось толкотни и этого тошнотворного кислого человеческого запаха. Да и, опять же, садиться сейчас на велик, пропихивая между ног раскалённую раму, и ехать куда-то под солнцепёком, обливаясь потом, не выглядело хорошей идеей. Конечно, Саске мог попросить брата отвезти их, а обратно они вернулись бы пешком уже вечером, но гонять Итачи не хотелось. Ещё можно было напроситься к Наруто домой и рубануть в приставку.       Саске эсэмэснул Наруто о своих планах и, получив положительный ответ, поднялся на второй этаж, чтобы переодеться и сообщить об этом брату.

***

      Итачи гнал машину по сороковой автомагистрали, а далеко впереди висел пылающий огненный диск. Время было без двадцати восемь вечера, сумерки постепенно наползали, солнце уже касалось линии горизонта, медленно погружаясь за него, и его последние отбрасываемые лучи приятно скользили по коже, уже не обжигая.       Учиха не любил опаздывать, но всё же сегодня он опаздывал. Не приезжал бы и вовсе, но… и так всё понятно. Он задержался немного, словно отсрочка в двадцать минут могла чем-то ему помочь. Может быть, надеялся, что к тому времени все уже разобьются на кучки по интересам, и никто не обратит на его появление никакого внимания.       На нём был всё тот же костюм, что и утром, только рубашка — свежая. Тёмно-синий пиджак аккуратно лежал рядом на пассажирском сидении, покорно ожидая, когда его наденут. Этого совершенно не хотелось. Не хотелось вновь надевать его, не хотелось чувствовать себя стеснённым в движениях, не хотелось вариться в нём, к тому же пытки туфлями было уже вполне достаточно, и Итачи даже пожалел, что не прихватил с собой никакие кроссовки, потому что вести в такой обуви оказалось крайне неудобно, будто он впервые сел за руль.       Личной и вдобавок большой парковки у отеля, где проходил их пром, не было, а те единичные общественные места, что были вдоль дороги, оказались заняты. Итачи вбил в поиск новый запрос и в итоге кинул машину всего в двух кварталах от отеля, решив, что не обломается пройти немного пешком.       Он опоздал, как и планировал. Солнце уже спряталось, и небо было тёмным, практически не отличимым от ночного. На нём вполне можно было увидеть звёзды, если бы только это был не центр Нашвилла, а какая-нибудь глухомань далеко за Лебаноном, не тронутая световой загрязнённостью.       Пром проводился не только для выпускников, но и одиннадцатиклассников тоже. Это было каким-то сумасшествием на самом деле. Для них была арендована терраса с панорамным видом на город, которая располагалась на крыше отеля, и сейчас, подъезжая на дорогих арендованных машинах, они один за другим поднимались туда. Там их ждал фуршет и танцы, диджей и фотограф, а в конце — традиционное голосование и выбор Короля и Королевы бала, после чего с официальным мероприятием было бы покончено. Неудивительно, что пригласительные на пром стоили просто конских денег.       Итачи, размышляя над этим, приходил к выводу, что большинство относилось к балу чересчур серьёзно. Какая, к чёрту, разница? Это ведь был не последний день в их жизни. И все эти высосанные из пальца проблемы: кто с кем пойдёт, кто кого пригласит, и не менее глупые разборы в оргкомитете, если вдруг школьник приглашал сразу пару подружек, или парочка оказывалась нетрадиционной ориентации. Кому какое дело? Это просто три часа танцев с фуршетом, а не приём у Елизаветы II.       Итачи бы с удовольствие взял с собой младшего брата, если бы только это было допустимо, и весь вечер бы просто наблюдал за тем, как он развлекается, нежели принимал в этом участие сам.       Учиха вышел на террасу.       Музыка тут же ударила по ушам, а вращающиеся прожектора ослепили, мазнув по глазам. Он прошёл к ограждению, желая остановиться там, прийти в себя и осмотреться.       Прислонившись к холодным перилам, он бросил взгляд вокруг.       По периметру возвышалась конструкция, к которой крепились не только колонки и прожектора, но и гирлянды. Они тянулись с одной стороны на другую, свисая дугами, и светили тёплым неярким светом, наверняка предназначенные как предмет декора для романтических посиделок под луной. На столах, которые стояли в стороне, были закуски и напитки, за другими же расположился диджей со своей техникой. Фотограф, встречавший гостей практически у самого входа на террасу, его поймал тоже, успев сделав пару фото.       Взгляд Итачи пробежался по спинам в пиджаках и в рубашках, по талиям в платьях и голым плечам, а потом он отвернулся. Облокотившись предплечьями на перилла, он направил свой взор в темноту Нашвилла.       Хотя, не такая уже это была и темнота, особенно, если смотреть с крыши. Бесконечность огней заполняла её: начиная фонарями, рекламными щитами, светом автомобильных фар, заканчивая небольшими вывесками клубов, кафе, ресторанов, отелей, подсвеченных витрин закрытых магазинов и редких мигающих гирлянд. Горели и окна, но каким-то тёплым ламповым светом, больше желтым, нежели белым, отчего казалось, что там внутри, в чужих квартирах, уютно.       Интересно, чем сейчас занят Саске?       Он ждёт, когда брат вернётся?       Слух с трудом мог уловить ночные звуки города из-за слишком громкой музыки. Она продолжала бить по ушам, а свет прожекторов — раздражать зрение. Это была какая-то клубешная смесь из попа, танцевальной и электронной музыки, Итачи она не нравилась, но громкие ритмичные басы словно утягивали за собой и плавили мозги. В самих басах не было ничего особенного, но именно на них отчего-то реагировало тело, на энергетику, заключённую в этих низких звуках. И чем больше он стоял и слушал, тем больше пустело в голове.       У этой синтетической музыки не было ни ограничений, ни конкретных жанров, так что это мог быть как «транс», так и «техно» или «хаус», но благодаря виртуозному управлению диджеем, она так легко завладевала настроением, ритмичными колебаниями вводя в некое подобие транса и напрочь отшибая внешний фокус, стирая чувство времени и все обещания, которые были некогда даны.       Итачи ощущал свои желания как никогда ярко, словно сознание отступило в тень, падая после тяжелого рабочего дня в удобное кресло, не желая больше ничего контролировать и просто отпуская вожжи, и пусть едет всё куда ему надо без критического мышления и всех остальных чертовых моральных ограничителей.       А свет всё мазал по глазам.       К нему постоянно кто-то подходил. Его постоянно кто-то трогал. За кисти, за рукава пиджака, за локти, за плечи, по спине, за талию, касался бёдер. Этого было слишком много. Людей вокруг было слишком много.       А музыка всё лилась в уши, а басы отзывались дрожью в теле.       Итачи и не заметил, как оказался в самой гуще двигающихся тел. Всё ещё немного растерянный и дезориентированный всем этим: музыкой, светом, прикосновениями.       Ему улыбались, и он улыбался тоже.       Ему говорили, и он говорил им в ответ.       И даже смеялся, потому что и они смеялись тоже.       Он что-то пил. Что-то из стакана, который ему вложили в пальцы, а он почему-то даже не захотел спросить, что в нём. Почему-то сейчас это не имело для него никакого значения.       Его волос касались, и он не успевал обернуться, как трогали уже за лацканы пиджака.       По его щеке мазали губами и дышали на ухо, а он лишь замирал, чтобы услышать, что ему говорят.       Рядом с ним двигались, его самого утягивали в танец и опять трогали-трогали-трогали.       Три часа — как тридцать минут.       А потом было голосование, и директор школы объявляла имена короля и королевы бала, но он этого уже не слышал.       От неё сильно пахло духами. Слишком сладко. Тошнотворно приторно. Это было неприятно, но сейчас не имело особого значения.       Её имени он тоже не спросил.       Наверняка он знал её, просто сейчас никак не мог-не хотел напрягаться и вспоминать. Зачем? Он не собирался звать её по имени. Он вообще не собирался разговаривать с ней.       Они оказались в этом номере с определенной целью, которая, очевидно, устраивала их обоих. И Итачи также не собирался размышлять над тем, спланировала ли она всё это заранее или это вышло спонтанно. Какая к чёрту разница?       Для него — никакой.       На ней было дизайнерское платье, больше походившее на дырявую рубашку с мужского плеча с глубоким вырезом. Ему нравилось, что оно свободное.       Он развернул её к себе спиной и притянул к своей груди.       Она была маленькая, хрупкая и практически плоская. Его рука скользила по её телу, забравшись под платье, она сама, кажется, почти не дышала, а он дышал, склонившись и уткнувшись ей в плечо.       В штанах уже давно чертовски жало.       В голове был полный арт-хаус.       Жара расплавляла перегородки между фантазией и реальностью, и всё казалось возможным, словно это была беспорядочная полуявь-полудрема отуманенного алкоголем мозга. В номере работал кондиционер, но воздух вокруг казался им густым и липким от их же собственных желаний, от жарких вздохов и выдохов, от пота их разгорячённых тел, от выделившейся от возбуждения смазки, от слюны на губах — тоже.       Итачи проник пальцами в её рот, внутренне содрогаясь от прокатившегося по телу желания и вместе с ним где-то неприятно ухнувшего омерзения к самому себе. Было противно до одури и вместе с тем также хорошо.       Он согнул два пальца и подцепил её щёку изнутри, растягивая рот в наверняка уродливую гримасу. Жажда физической близости, что теснила штаны уже продолжительное время, сейчас, казалось, стала просто невозможной, постепенно трансформируясь в боль.       Чего он хотел?       Трахнуть её пальцами, трахнуть её рот, трахнуть её? Или…       Итачи отпустил её, чтобы приспустить с себя брюки и раскатать по члену презерватив. Она стояла перед ним на кровати на четвереньках и ждала, пока он приступит; по её бедру текла излишняя смазка. Свет в номере не горел, но освещения от огней ночной столицы из незашторенных панорамных окон было вполне достаточно для того, чем они тут занимались; Итачи мало интересовали подробности её тела.       Было мокро, даже слишком мокро, двигаться нормально не выходило; он вышел и потянул вверх её трусы, которые висели, спустившись к коленкам, и стёр излишки смазки.       Она отдалилась от него, подавшись вперёд и уткнувшись лицом в постель, и Итачи видел перед собой только её бёдра и дальше — прогнутую спину и волосы. Его не устраивало. Он дотянулся до них и сгрёб в кулак, потянул на себя, понукая выпрямиться и остаться стоять на коленках. Прижал её к своей груди, обхватив за живот одной рукой, пальцы второй же вновь погрузив в её рот.       Она почти не дышала, почти не мычала, у них выходило очень тихо. Только тяжелое дыхание, хлюпающие от смазки звуки и редко — шлепки кожи об кожу.       Должно быть, она мечтала об этом давно, может быть, всю старшую школу даже. Они все почему-то придавали прому особенное значение, решаясь сделать на нём то, что не решались раньше: потерять девственность, покурить траву, устроить гонки пьяными на арендованной машине, трахнуться с парнем, по которому сохнешь с начальной школы.       Итачи прикрыл свои чёрные глаза.       Боже, какая глупость.       Они могли бы сделать это в любой другой день, к чему такие жертвы?       Итачи двинул пальцами в её рту, проникая глубже к горлу. Последние фаланги скрылись за линией губ и утонули в нём, скользнув до корня языка, а потом вынырнули обратно полностью, и губ, горячих и распухших от прилившей к лицу крови, коснулись только их самые кончики. Коснулись, пошарили, поводили, и снова надавили, возвращаясь внутрь.       Блядь.       Да.       Он вынул пальцы и сжал её щёки, от чего её лицо приняло выражение задыхающейся рыбы, надавил на челюсть и разверну к себе, целуя. Его язык беспрепятственно проник в её распахнутый рот и быстро задвигался там.       Она гортанно замычала, втягивая носом воздух.       Блядь, почему только так мокро везде. В её рту, в её вагине; не хватало более жёсткого трения, лучшей сцепки с поверхностью.       Итачи отпустил её щёки, выскальзывая языком изо рта. Всё ещё придерживая её, свободной рукой он скользнул вниз по её животу, по гладко выбритому лобку, между налитых кровью разбухших половых губ туда, где двигался его член. Замерев на время, но продолжая оставаться в ней, он аккуратно ввёл рядом один палец, и снова задвигался.       Да, так намного лучше.       Она что-то хныкала, было сложно понять, потому что его ладонь закрывала её рот. Он вдавил её тело в себя, практически опрокинул на себя, отчего её грудная клетка выгнулась вперёд, а затылок лёг ему на плечо. Он продолжал двигаться. Её промежность хлопала по его кисти и наверняка пачкала манжету, так непредусмотрительно незакатанных рукавов рубашки. Ткань елозила по клитору каждый раз, когда бёдра, качнувшись, двигались вперёд, и вскоре тело в руках Итачи замерло, и потом он почувствовал, как мышцы её влагалища сжимаются и пульсируют.       Он закусил губу от наслаждения, но двигаться не перестал.       Она обмякла в его руках и теперь, очевидно, просто ждала, когда закончит он.       Он вытащил из неё палец и, огладив талию, сжал за бок, хватаясь пальцами за выступающую тазовую кость.       Его рука все ещё закрывала её рот.       Неожиданно Итачи почувствовал, как кончик её языка лизнул центр его ладони.       И это был ёбаный взрыв. Просто контрольный в голову. Лицо ошпарила в мгновение прилившая кровь, а в груди что-то болезненно ухнуло вниз.       Она лизнула снова, на этот раз сильнее и больше прикасаясь языком, словно желая поласкать это местечко на его руке.       Итачи весь с ног до головы покрылся мурашками, и его пальцы мелко-мелко задрожали.       Блядский боже.       Какой-то кожный оргазм. Словно её грёбаный язык забрался прямо ему в мозг и пощекотал центр удовольствия, вызвав мощную струю дофамина.       Кончик её языка закружил в самом центре его ладони.       Итачи неловко согнулся и упёрся лбом ей куда-то в плечо, изо всех сил зажмуривая глаза. Но то, что он увидел под закрытыми веками в тот момент, когда его ладони впервые коснулся её язык, сейчас овладело всем его существом, словно вспоров грудную клетку и сжав внутренности, и теперь невозможно скручивало их, начиная причинять боль.       Ему, блядь, уже было больно, но он не мог закончить. Из-за алкоголя, из-за того, что опять было слишком влажно, и из-за кое-чего ещё. Итачи еле удержался, чтобы не укусить её голое плечо, вместо этого впившись зубами в свою верхнюю губу.       Ну ладно.       Да, блядь, да! Наверное, это был его фетиш и потому ей стоило продолжить делать то, что начала: лизать его ладонь. Его пальцы.       Да.       Мать твою.       Господи Боже.       Сейчас Итачи мог признаться себе, что хотел не только этого смазанного скольжения, которое даже толком ощутить не успел, а хотел намного и намного больше. Чтобы девушка, имя которой он не спросил, сидела у его ног и целовала его руки.       Целовала его кисть медленными сухими поцелуями, неотрывно смотря глаза в глаза или, наоборот, полуприкрыв веки и прячась за волосами. Целовала его кисть, покрывая губами каждый миллиметр кожи, каждую гребаную кричащую в изнеможении клеточку кожи. Целовала его кисть, а потом, перевернув ладонью вверх, касалась долгим влажным поцелуем запястья, ощущая губами пульсацию крови под тонкой кожей. А потом мокрыми, горячими и глубокими поцелуями спускалась к центру его ладони и ласкала там языком. Долго и вразумительно, пока пальцы на ногах у Итачи поджиматься не стали бы, и только тогда, только, может быть, тогда спускалась дальше до самой последней фаланги среднего пальца, чтобы после вобрать в рот палец целиком.       Итачи из последних моральных сил двинул бёдрами, прежде чем замереть, наконец изливаясь. Это было похоже на предсмертные судороги. Будто он ломал суставы своих пальцев, тем не менее, получая от этого удовольствие. Это было похоже на то, что он очень и очень долго держал всё в себе, и наконец оно смогло выйти наружу, разливаясь в голове невероятным чувством облегчения. Он ещё пару раз неторопливо двинулся, а затем, совершенно обессиленный, вышел, и отшатнулся назад.       Итачи не помнил, как стянул с себя презерватив, помнил только, как упал в кресло абсолютно опустошённый, даже не в силах застегнуть до конца собственные наверняка испачкавшиеся брюки. Он сидел с широко открытыми глазами и с абсолютной пустотой в голове смотрел в потолок.

***

      Был десятый час, когда Саске засобирался домой. От дома Наруто до их идти было не более семи минут, но он собирался сначала заскочить в магазин и купить чего-нибудь, пока тот не закрылся. Какой-нибудь дряни из той, с которой принято устраивать домашние киносеансы. И, в конце концов, Саске просто надеялся, что «не позже одиннадцати» было крайним сроком, и Итачи скорее всего вернётся гораздо раньше.       Атмосферное давление падало. Было душно, влага висела в воздухе, воздух больше не поглощал её. Саске делал вдох, но в нём, кажется, совсем не было воздуха, лишь одна только влага. Он дышал снова — и снова лишь влага.       В воздухе было по-особенному тихо. Природа замолчала, готовясь к непогоде, и только люди всё продолжали шуметь.       Саске вышел на Западную Мейн-стрит и, подумав, свернул не на право к магазинчику, как планировал ранее, а налево, к пиццерии у заправки.       «Пицца — всё же лучше», — думал он, сев на барный стул и привалившись к узкому длинному столу спиной, разглядывая посетителей.       Ему надо было подождать, пока её приготовят и, судя по количеству заказов, намного дольше, чем обещанные десять минут.       Это была какая-то ноунейм-пиццерия, не сетевая, и Учиха надеялся, что они с Итачи не траванутся. Не то чтобы к этому были предпосылки, просто сетевые заведения казались гораздо надёжнее.       Саске долго смотрел в меню и в итоге заказал «Камберлендское бедствие» с пепперони, итальянской колбасой, говядиной, беконом, ветчиной… Он назвал бы её «Мясным безумием» или «Смертью вегетарианца», а ещё его очень смущали в составе яблоки, халапеньо и анчоусы. От анчоусов он отказался, потому что они были добавкой, и хотел отказаться от последних двух пунктов в составе тоже, потому что яблоки в пицце были весьма сомнительны, а с халапеньо у него были давние счёты, как и со всем острым, но в итоге решил оставить всё как есть, чтобы не получить на выходе обычный безвкусный бутерброд под видом пиццы.       Когда Саске таки притащился домой, был одиннадцатый час и вот-вот уже должен был вернуться Итачи.       Саске помылся, забурившись в ванну на целых полчаса, после чего спустился вниз, чтобы выбрать фильм.       Пицца лежала на журнальном столике, бережно укрытая сверху пледом, чтобы не остыла, а он сам — на диване, уткнувшись в телефон.       Покусывая губу, Саске размышляя над жанром. Хотелось пощекотать себе нервы, что уж, он ведь уже так давно не смотрел никаких ужастиков. Да, у него с этим до сих пор были проблемы. Да, он не мог смотреть их в одиночестве, к тому же, когда на улице уже было темно, и включенный по всему дому свет не спасал. Да, присутствие Наруто не спасало тоже, видимо, потому, что он не внушал доверия и не выглядел тем, кто в случае чего сможет укокошить подкроватного монстра. И да, Саске никогда и ни за что не признался бы никому в этой своей слабости. В том, что кровь стыла в жилах от одной только выворачивающей нервы на изнанку музыки. Но сегодня с ним обещал быть старший брат, поэтому он мог выбрать всё, что только хотел.       В животе постепенно нарастал дискомфорт, это сосущее чувство вынуждало Саске коситься на спрятанную под пледом пиццу. Когда он ел в последний раз? Кажется, сразу после церемонии вручения аттестатов, и то это был какой-то жалкий банан. Но это всё ещё можно было терпеть.       Саске поднялся, прошёл на кухню и выпил стакан воды. Это могло сбить чувство голода на какое-то время. Открывать пиццу, не дождавшись брата, не хотелось, лезть в холодильник за какой-то другой едой и перебивать аппетит — не хотелось тоже.       Он снова упал на диван, щёлкая пультом от телевизора. Пусть побормочет себе что-нибудь, чтобы не было так скучно.

***

      Саске проснулся от того, что кто-то с той стороны пытался вскрыть дверь. Непривычный звук чирканья металла по металлу выдернул его из сна, впрыснув в кровь адреналин. Он взглянул на часы: полночь.       Полночь, и, по всей видимости, он был дома один. Итачи ещё не вернулся? Или вернулся, но не стал его будить? Да нет, он наверняка бы проснулся от хлопка двери.       Когда только он отрубился? Не собирался же спать!       Саске, сжимая в руке телефон, быстро соскочил с кровати и побежал в свою комнату, босыми ногами перепрыгивая через ступеньку.       «Позвонить брату? Позвонить родителям? Набрать «911»?       «Не успеют».       Он схватил бейсбольную биту, стоявшую в углу, и понёсся обратно.       Его прошибло потом: он выступил в подмышках, на ступнях и ладонях, увлажнив их за считанные секунды, как ответная реакция на опасность. Зрачки были расширены. Тело напряжено. Нервная система — как натянутая струна. Саске шумно дышал через нос, тихо ступая всё ближе к двери, держа биту в замахе.       Дверь удалось вскрыть, было слышно, как ключ поворачивается раз, второй, и щелкают ригели, втягиваясь в дверное полотно. Ручка повернулась.       Саске сделал вдох.       Итачи, пошатнувшись, шагнул внутрь, а затем привалился спиной к двери и та под его тяжестью захлопнулась.       Саске всё ещё крепко сжимал биту, смотря на брата.       — К… Какого чёрта? — сумел выдавить он спустя время, наконец разжав побелевшие от напряжения пальцы: бита, выскользнув, грохнула об пол.       Итачи приоткрыл глаза и посмотрел из-под полуопущенных век расфокусированным взглядом. Его волосы были невероятным образом растрепаны, словно он весь день провёл, валяясь в стоге сена. Костюм выглядел изрядно помятым, сидел, весь перекособочившись, и был к тому же испачкан.       — Что с тобой? Итачи?       Саске сделал к нему шаг.       Итачи, наконец, отлепился от двери, намереваясь добраться до своей комнаты и упасть лицом в подушку.       Перед глазами всё нещадно плыло. Поэтому он так долго не мог всунуть ключ в эту чёртову замочную скважину. Боже. Он сделал всего пару глотков, а чувствовал себя сейчас, как заправский алкаш со всем ему причитающимся. Итачи не знал, что его задевало больше, то, что он видел эту прорезь, куда должен был впихнуть ключ, но его рука продолжала тыкать куда угодно ещё, но только не туда, куда было надо, или то, что что его ноги не желали идти прямо, или то, что он совершенно не мог сфокусироваться, или то что младший брат видел его таким.       Итачи собрался и сделал пару шагов. Пошёл к лестнице так, как обычно ходил к ней, но его опять повело, и он замер, останавливая своё тело от заноса с последующим падением.       Упасть на глазах Саске грозило слишком сильным ударом по мнению их обоих о нём самом.       — Ты что, напился? — задал, по всей видимости, риторический вопрос Саске.       — Нет. Я не напивался, — ответил Итачи, делая ещё пару шагов в сторону лестницы.       Окей, если идти по чуть-чуть, то можно таки дойти в вертикальном положении.       Саске, сначала выглядевший ошарашенным и растерянным, теперь же стоял с несчастным и немного даже обиженным выражением лица. Словно Итачи пришёл и наглым образом выдернул из его рук игрушку, которую сам же и подарил вот только что.       Саске бросил унылый взгляд на уже наверняка остывшую пиццу и пошёл за ним.       — Давай, я тебе помогу, — он взял его под руку.       — Не надо. Я в порядке, — это, оказалось, тоже задевало гордость Итачи. — Ты почему ещё не в кровати? Время видел?       — Я ждал тебя, — вцепившись в его плечо, ответил Саске, — потому что ты обещал, что вернёшься не позже одиннадцати.       Итачи накрыл своей ладонью сжавшие его руку пальцы, сгрёб и резко сдёрнул с себя. Процедил раздражённо:       — Сказал же, что не надо.       Руки Саске упали и уныло повисли вдоль тела.       — Ну, чем мне тебе помочь? — несчастным голосом спросил он.       — Спать иди, — отрезал Итачи.       — Уже не хочу. И я… голодный. Хочешь пиццу? Могу разогреть и тебе.       — Ничего не хочу.       Итачи окончательно повело и он, стараясь не свалится с лестницы, выставил вперед руки.       — Ну, что ты всё стоишь над душой? Иди уже ешь свою пиццу, — взмолился Учиха.       — Что ты такой раздражённый?       — Я не раздражённый.       — Я ждал тебя весь день! А ты…       — А я свинья, — согласился с ним Итачи. — Поэтому поговорим завтра.       — О чём?       — О твоих неоправданных ожиданиях, очевидно.       Господи, ну почему только это тело не слушалось его так же хорошо, как язык? Без костей — в этом что было ли дело?       Практически на четвереньках Итачи дополз до второго этажа и по стеночке поднялся, выпрямляясь.       Саске никак не желал отлипать, следуя по пятам. Вот же… Это было унизительно и стыдно. И… неплохо так било по чувству собственного достоинства. То, что Саске видел его таким. То, что он упал в его глазах.       — Ты никогда, должно быть, не имел с этим дела, но я скажу тебе, что меньше всего я сейчас хочу, чтобы ты был рядом со мной.       — Снова прогоняешь? — невесело усмехнулся Саске. — Самому не надоело? Я что, так много от тебя хочу? Да я даже не прошу ничего! Просто хочу помочь! Но ты даже этого не позволяешь!       — Боже мой, — Итачи схватился за голову, — ну не кричи ты так!       Саске задохнулся от негодования.       — А что вообще мне можно делать?!       — Все, что хочешь, только не кричи. Ты вроде был голодный? Так сходи поешь. Оставь уже меня одного со всем этим.       — Не переживай! Я поем, когда ты дойдешь, наконец, до своей кровати, — выплюнул он. — Так что давай, поторопись, я действительно голоден.       Саске схватил его под руку, решив придать ускорения, но вместо этого лишь ещё больше вывел из равновесия, и Итачи, закрутившись, свалился на пол.       — Маленький глупый брат, — раздражённо выдохнул он, сидя на коленях и смотря в пол. — Сколько раз повторять ещё, чтобы ты не трогал меня? — вскинув голову, рассерженно посмотрел на него. — Разницы в габаритах совсем не видишь? Иди уже… куда-нибудь.       Итачи опёрся на руки и медленно принялся вставать.       — Нехрен было столько пить!       — Ты опять кричишь.       — А ты опять… делаешь всё это!       — Что на этот раз я сделал тебе не так?       Итачи, прижимаясь плечом к стене, двинулся в сторону своей комнаты.       — Испоганил такой день!       — Он был особенным для тебя?       — Похоже, что таким он был лишь для меня, а для тебя он был ничуть не лучше, чем все остальные триста с хером!       — Не ругайся.       — Не указывай мне!       — Господи… Ну сколько. Можно. Орать.       — Столько, сколько нужно!       — Делай это где-нибудь не здесь. У меня страшно раскалывается голова, — попросил Итачи.       — Ну, конечно! Так нажраться! Удивительно, что у тебя болит только это! — зло ответил Саске.       — Я не нажирался, сколько раз мне повторять?       Саске усмехнулся такой тупой лжи и с горечью в голосе спросил:       — Не понимаю только, зачем надо было обещать?       — Прости, Саске, я вовсе не собирался… не сдержать своё обещание.       Тот тяжело вздохнул и уже намного тише ответил:       — Мне твоё «прости»… Только попробуй завтра свалить куда-нибудь.       — Обещаю никуда не сваливать.       — Хватит уже обещать мне…       Казалось, что всё немного улеглось.       Казалось, что наконец они пришли к хлипкому взаимопониманию, и концерт откладывается на завтра, когда оба будут в форме, чтобы его продолжить.       Итачи добрёл до своей комнаты и упал животом на кровать, желая, наконец, отрубиться в блаженном беспамятстве.       За ногу потянули.       Он в замешательстве открыл глаза.       — Что ты делаешь?       — Собрался спать в туфлях? — поинтересовался Саске. — Будешь должен.       Он расшнуровал и стянул одну, затем и вторую, бурча при этом себе под нос:       — За то, что я вожусь с тобой, как твоя горничная, — и уже громче: — Давай, перевернись.       Саске стянул с него и пиджак тоже, а потом отошёл к шкафу, чтобы найти там плечики для него.       — Спасибо, — выдохнул Итачи, лежа на спине. Он прикрыл глаза и теперь начинал медленно проваливаться куда-то.       — Завтра скажешь спасибо. Не думай, что прощён.       — Спятил? — рука Итачи взметнулась и перехватила чужую кисть раньше, чем он успел даже подумать об этом.       — Ты никогда не спишь в уличной одежде, — ответил Саске. — Сегодня что-то изменилось? Я помогу. Но ты тоже не будь бревном, Итачи, я сам тебя не подниму.       — Ты и мёртвого поднимешь, — вздохнул он. — Убери руки, я сам. Найди пока мои домашние штаны. И костюм не убирай в шкаф, его надо отнести в ванную комнату.       — Хорошо.       С трудом переодевшись и снова упав на кровать, Итачи слушал, как удаляются его шаги, вновь начиная куда-то проваливаться.       Саске, стоя в ванной, принялся расправлять брюки, чтобы затем аккуратно сложить их.       «Почему бы просто не зашвырнуть всё в стиральную машинку?», — думал он. — «Ну, ладно, пиджак нельзя, а брюки с рубашкой почему нет?».       От одежды, особенно от рубашки нещадно несло чьими-то духами, так что Учиха даже пару раз чихнул. «Чьими-то», потому что это был абсолютно точно не парфюм его старшего брата. Сладкие. Тошнотно сладкие. И как только они умудрились так пропитать его одежду?       Саске замер, глупо уставившись на блестящие пятна-потёки, которые были отчётливо видны на тёмно-синей ткани брюк при хорошем освещении в ванной комнате. Пальцы сами собой разжались, роняя вещь на пол. Наклоняться и поднимать её совершенно не хотелось. Не хотелось дотрагиваться и до рубашки тоже. И до пиджака. Наверняка… наверняка там тоже были эти следы.       Было противно до одури. А ещё отчего-то больно, словно его предали и ткнули лицом в результат этого обмана.       Саске, сгорая от вновь вспыхнувших внутри чувств, вернулся в комнату старшего брата. Практически вломился в неё.       — Итачи! Ты просто… Ты что, ты… Ты трахнул кого-то на проме? — сказать это было непросто, но вот, он всё же сказал. Выплюнул эти гадостные буквы, что горчили на языке.       Кровь мигом ошпарила лицо Итачи, словно его уличили в чём-то непристойном.       — Что ты несёшь? — хрипло спросил он.       — Вся твоя одежда… испачкана… в этом. Это просто омерзительно.       — Омерзительно? — переспросил Итачи, поднимаясь на локтях. — Тогда зачем ты лезешь в это?       — Я не лезу! — запротестовал Саске. — Я лишь складывал твою одежду!       — Тогда почему у меня ощущение, что ты обвиняешь меня в чём-то?       — Потому что ты… обещал… мне…       — Что я обещал тебе? Не заниматься сексом?       — Ты сказал, что тебя не интересует всё это, и ты просто едешь туда для галочки, поэтому быстро вернёшься.       — Да, сказал. А потом решил по-другому. С каких пор тебя так интересует моя личная жизнь?       Итачи смотрел на Саске, но не видел его из-за расфокусированного взгляда, из-за сумрака в комнате, из-за того, что он стоял далеко, и ему приходилось ориентироваться лишь на свои ощущения и на его интонации.       — С каких? Да с самого начала! Я только сижу и жду тебя, как дурак! Постоянно!       — Чего ты постоянно ждёшь? Сегодня ты ждал меня по понятным причинам, а в остальное время чего ты ждёшь?       — Это сейчас совершенно не важно!       — Важно, если ты об этом говоришь.       И страхи, которые мучили его так давно, но о которых он не собирался говорить брату, вырвались из него, и Саске сказал словно и не своим голосом вовсе:       — Когда ты заведёшь себе подружку и окончательно вычеркнешь меня из своей жизни.       — Ну что за бред ты несёшь? — вздохнул Итачи. — Хорошо, я вижу, что тебя это очень волнует. Я поговорю с тобой об этом завтра, обещаю. А сейчас мне бы очень хотелось…       Он сказал, сказал то, что его мучило, а Итачи на это лишь вздохнул, назвав его страхи бредом, и это так разозлило! Учиха закричал:       — Хватит! Хватит уже постоянно обещать!       — …поспать.       — Ты ужасен, — шёпотом выдохнул Саске.       Итачи странно рассмеялся.       — Ужасен? Что тебя так ужаснуло? Что твой взрослый старший брат занимается сексом? Подрастёшь и тоже будешь им заниматься. А если так противно, то, заметь, я не сую тебе подробностями в нос, ты сам поднял эту тему. И раз уж мы заговорили про взрослую жизнь, то да, я не обязан проводить с тобой рядом всё своё свободное время, тебе стоит смириться с этим фактом. Хочешь, чтобы за тобой бегали — заведи собаку. И прости, я не думал, что всё так испачкалось, можешь просто оставить это на полу, я разберусь со всем этим завтра.       — Да это я! Я всегда был твоей собакой! А теперь щенок вырос, и стало не так интересно, да?!       Как же это… больно.       Поморщившись от нескончаемых криков, Итачи, в конце концов не выдержав, повысил голос сам:       — Да! Не до старости же мне тебе сопли вытирать! Мне семнадцать! Я уеду в… учиться, потом найду работу, потом женюсь, а ты что намерен делать? Смотреть мне в рот? Люди взрослеют, Саске, это жизнь. Нельзя всё время быть ребенком, как бы этого ни хотелось. А сейчас ты ведёшь себя, как маленький собственник, но я не твоя игрушка, я живой человек, и у меня есть свои желания.       — Какие желания? — в переносице щипало.       — Чтобы ты перестал ждать меня, — устало выдохнул Итачи, теряя запал и морщась от головной боли.       — Отлично. Это всё, чего ты хочешь? Чтобы я отвалил?       — Не этого.       — Чего тогда? — Саске казалось, что он сейчас заплачет.       — Чтобы ты перестал ждать меня, потому что я не всегда буду рядом. Не потому, что не хочу, Саске, а потому что такова жизнь.