Слоны не бросают на ветер слова

      Мозжечку Итачи не понравилось, что его хозяин закрыл глаза. Учитывая, что алкоголь и так порядком нарушил его работу, лишить его ещё и органа зрения оказалось фатальным: он перестал ориентироваться в пространстве, принимаясь передавать «битые» данные в кору головного мозга. Иными словами, у Итачи начались «вертолёты».       Ох.       Итачи хватило сил лишь на то, чтобы перевернуться к краю кровати, а потом его вырвало.

***

      Утро было ни разу не добрым.       Итачи проснулся с диким сушняком и отвратительным привкусом во рту, от которого хотелось блевать, хотя он не был уверен, что его на самом деле не тошнило. Может быть, ещё и тошнило. Да.       А ещё в комнате стоял просто удушающе тошнотворный запах.       Учиха сполз с кровати и открыл настежь окно.       Стоило поискать хоть какие-то плюсы в сегодняшнем дне. И один таки действительно был! У него не болела голова!       Утро субботы было настолько ранним, что Саске наверняка ещё не проснулся. И это было даже хорошо, ведь у Итачи было время привести в порядок дом и себя.       Он начал с комнаты: вытер пол и сменил постельное бельё, стараясь при этом не слишком шуметь. Потом в ванной комнате поднял с пола свою вчерашнюю одежду: отправил рубашку в стирку, а костюм сложил, решив отнести в химчистку, как только та откроется.       Всё. Теперь можно было, наконец-то, залезть в душ!       Стоя под струями воды, он размышлял о вчерашнем дне.       События прома остались в голове лишь фрагментами. Выборочно сохранившиеся воспоминания вчерашнего вечера были похожи на лоскутное одеяло, а подробности затерялись где-то в его швах.       Итачи не помнил, как занимался сексом, не помнил, с чего вообще всё началось, и даже не мог вспомнить, понравилось ему или нет. От этой мысли его передёрнуло, мурашки поползли от затылка по телу, и он поёжился, хотя стоял под тёплым душем.       Бред какой.       Какой же бред.       Струи несильно били по лопаткам и плечам, он откинул голову назад, подставляя им самую кромку волос, и прикрыл глаза, силясь вспомнить, что его побудило к этой, несомненно выглядевшей тошнотворной сейчас, идее.       Ни-че-го.       Пусто.       Нельзя вспомнить то, чего не было, хоть это на самом деле и было: выверт пьяного мозга.       «Хорошо», — подумал Итачи, — «стоит ли мне сейчас думать над этим?»       Он вытянул вперёд руку, упёрся ей в стенку и уронил на неё голову.       Какой кошмар.       Теперь это будет преследовать его.       Ему хотелось понять, в первую очередь для себя самого, что вообще могло стать причиной такого его поведения, ведь у всего и всегда была отправная точка. Он зажмурился и потёрся лбом о плечо; под закрытыми веками вспыхнули и поплыли разноцветные пятна.       Чей-то смех.       Комната.       Удовольствие.       Всё выглядело слишком обрывочным и бессмысленным.       Итачи развернулся и откинулся назад, приваливаясь спиной к холодному кафелю, а потом медленно сполз на пол. Часть мокрых волос прилипла к плитке, часть — к рукам и спине.       Ладно, единственное, что он сейчас мог — это выйти из ванной комнаты, найти брата и посмотреть ему в глаза.       На самом деле единственное, чего ему действительно хотелось — это упасть на кровать и не шевелиться ближайшее никогда. И наплевать на всё. Заколебали эти вечные проблемы. Пром его, похоже, окончательно доконал.       Он рассыпался-разваливался на части, морально выгорел до головешек, и единственное, что спасало от полного и очевидного разрушения — это тонкая оболочка из остатков силы воли.       В последнее время его всё больше посещали тревожные мысли, что он не справится и у него ничего не получится с «SEAL», что это была дурацкая затея изначально. Ему еще нет восемнадцати — одно лишь это повод для отказа. В таком случае будущее представало перед ним абсолютно неясным, но полным тревоги, потому что до этого момента Итачи и мысли не допускал, что может не получиться, и не думал над тем, чем мог бы и хотел заниматься ещё кроме этого.       Чувство опустошённости уже притаилось за углом, выжидая.       Закономерные переживания о своей дальнейшей судьбе наложились на установки «должен родителям», «должен брату», «должен», «должен», «должен всем»… и страх всех подвести.       Всё это выливалось через край раздражительностью и апатичным настроением, а теперь ещё и это.

***

      Саске проснулся.       Он понятия не имел, сколько сейчас времени, да и, честно говоря, ему было плевать, долго он спал или нет. Сегодняшний день обещал быть ужасным, и вылезать из кровати совсем не хотелось.       В животе неприятно потянуло пустотой.       Ну да, он же вчера так и не спустился больше на кухню, чтобы перекусить чем-нибудь. Его ужин составила порция кортизола, поэтому сегодня он проснулся голодным, хотя обычно аппетит появлялся хорошо если через час после пробуждения.       Саске умылся, лениво поводив электрической зубной щёткой по зубам, и, наплевав на хаос на голове, спустился в гостиную.       Итачи сидел за обеденным столом и пил минералку.       — Привет, — поздоровался он, когда увидел младшего брата.       — Угу, — Саске прошёл мимо него на кухню.       — Я убрал пиццу в холодильник, по идее, за ночь не должна была испортиться, так что, если хочешь…       — Не хочу, — грубо ответили ему.       Итачи удивлённо приподнял брови.       Саске достал из шкафчика хлопья, из холодильника — молоко, и смешал всё это в пиале.       «И почему только у нас один обеденный стол?»       Сидеть с ЭТИМ ВОТ рядом не хотелось.       — Что за агрессия в мой адрес? — поинтересовался Итачи.       Саске проигнорировал его.       — Ты теперь не разговариваешь со мной?       — Как видишь, я разговариваю с тобой, — ответили ему, при этом усаживаясь за стол как можно дальше.       Это больше напоминало издевательство, чем разговор.       — Это что, сейчас был сарказм?       Итачи хмыкнул и откинулся на спинку стула, скрещивая вытянутые под столом ноги.       Какое, однако, выдалось утро.       Его взгляд тяжело буравил лоб брата, а тот, прячась под рваной чёлкой, глядел себе в тарелку.       Хлопья были те же, что и вчера, и всё те же, что и позавчера, они в принципе всегда были одинаковыми: такими, какие любил Саске. И вот он сидел и смотрел, как они разбухают в молоке, постепенно превращаясь в тошнотворную кашу, которую он абсолютно точно есть не будет, но отчего-то не торопился это исправить, отправив в рот хотя бы одну ложку. Хлопья его страшно интересовали лишь по той причине, что, смотря на них, не было шанса повстречаться взглядом с братом, а вот поглощать их сегодня, сейчас совершенно не хотелось. И ведь на самом деле голоден был, но вот что-то не лезло.       Саске не хотел никаких разговоров и никаких пластырей на рану, они бы всё равно на ней не держались. Какой толк от очередного «прости, Саске, я не хотел», когда ещё так свежи в памяти те другие его слова. Резануть ножом по венам, а потом прийти с куском марли и словами «прости, давай перебинтуем, я не хочу, чтобы ты подох от кровотечения». Он хотел, чтобы Итачи оставил его в покое на какое-то время. До завтра. До послезавтра. До «где-нибудь через неделю». Иными словами, до того момента, пока не успокоится и не простит его. До момента, пока не уляжется проглоченное и он не смирится с этим.       И в тоже время Саске хотел, чтобы Итачи не оставлял его.       Хотел, чтобы продолжал допытываться несмотря на всё, что он ему сказал и ещё обязательно скажет. Чтобы не оставлял попыток получить его прощение, ведь оставь — и это значило бы, что ему всё равно. Саске не знал, что в сравнении оказалось бы больнее: вчерашние слова Итачи или его сегодняшнее равнодушие. Вчерашнее «хочешь, чтобы за тобой бегали — заведи собаку» или сегодняшнее «мне всё равно, обижен ты на меня или нет».       Конечно, обижен.       Конечно.       Саске и не думал это скрывать — наоборот, собирался демонстрировать всеми способами.       Потому что важным оказалось почувствовать, что он не потерял Итачи. Что тому всё ещё не всё равно. Что тот готов ещё побегать. Готов продолжить выспрашивать причину и затем выпрашивать его прощение, извиняться всеми возможными способами и показывать, что ему не всё равно и важно всё это: что думает и чувствует его младший брат. Его Саске.       Саске любил его. Любил своего старшего брата, и именно поэтому ему было больно услышать вчера от Итачи то, что он в пьяном порыве не держащимся за зубами языком наговорил ему. И это не считая обманутых ожиданий. И это не считая грубости, когда Саске захотел помочь.       Прав был Итачи на самом деле или нет — об этом Саске размышлять не собирался.       О чём собирался размышлять, чем, собственно, и был сейчас занят, так это о своей обиде и о том, куда её засунуть. Она стояла комом в горле и никуда не собиралась двигаться: ни вверх — ни вниз. Ни выблевать — ни проглотить. Она стояла в горле, и от неё щипало в переносице. От неё и от слов Итачи, который все никак не желал заткнуться.       — Так что же? — спросил Итачи. — У нас сегодня состоится диалог, или мы перешли на невербальное общение? Разыграем пантомиму?       — Тебе всё смешным кажется? — злясь, спросил Саске.       — Мне? Отнюдь. Всё очень грустно. Если только ты не считаешь себя хорошим клоуном, тогда, думаю, мне стоило ответить иначе.       Это просто невозможно!       — Итачи! Ты просто… т-ты… — Саске стиснул ложку.       И на кой чёрт она ему, если всё равно есть не собирался?       Саске так хотелось, так хотелось сказать что-нибудь такое, чтобы сказал — и до брата сразу дошло всё, вот прям ВСЁ.       «Я ненавижу, когда ты ведешь себя так».       «Я не понимаю, о чём ты думаешь».       «Не понимаю, воспринимаешь ли меня всерьёз или нет».       «Не понимаю, важен ли тебе».       — Я «кто»? Продолжай. Заканчивай.       Итачи смотрел с невесёлой усмешкой и лёгким интересом.       — Отвали, — закончил Саске лаконично.       — Вместо тысячи слов, — местечко над верхней губой с одной стороны от фильтрума нервно дёрнулось, и Итачи чуть отвернул голову, пережидая нервное сокращение.       Хотя, Саске всё равно на него не смотрел, опять гипнотизируя «кукурузную кашу».       — Знаешь, — продолжил он, — я даже спрашивать не хочу, чем вызвал твоё недовольство на этот раз.       — Ничего другого я от тебя и не ожидал, — ответили ему, поднимаясь из-за стола.       — И как мне это понимать?       — Как хочешь, так и понимай, — Саске пожал плечами.       — Это твоё «ничего другого» откуда вообще взялось?       Саске молча понёс свой завтрак на кухню. Итачи смотрел ему в спину, ожидая ответа, но, так и не дождавшись, спросил:       — Что за наглая ложь?       Молчание.       — «Ничего другого» — это значит, что я всегда поступал одинаково. По-твоему, я всегда игнорировал тебя и никогда не интересовался тобой? Я что, никогда, ни разу, ни грёбаного разочка не спросил, за что ты на меня обижен и в чём ёбаная причина твоего очередного недовольства? Саске, я с тобой разговариваю!       Младший брат в гробовом молчании прошествовал к лестнице, напоследок бросив:       — Не матерись.       — Стой, — Итачи поднялся из-за стола. — Подожди.       Саске остановился на лестнице, но голову не повернул.       — Тебе нравится, когда я чувствую себя виноватым? — спокойно спросил Итачи, подходя и останавливаясь за его спиной у первой ступеньки. — Зачем ты манипулируешь мной? Я и так…       «…весь твой, и нет необходимости провоцировать мои чувства и играть с ними, чтобы получить желаемое».       — Тебе кажется. Мне ничего от тебя не надо.       И опять она, эта манипуляция.       «Тебе кажется» — как же. «Тебе кажется», что ему от тебя что-то надо. «Тебе кажется», и он вовсе не обижен, но будет играть с тобой в молчанку. Будет эмоционально шантажировать, пока не сдашься и не приползёшь к нему, его любимая и единственная жертва. Будет делать угрюмый вид и изображать жертву ИЗ СЕБЯ, продолжая навязывать чувство вины. Включил бы крики, да не работает — уже проходили. Включил бы запугивание и угрозы, да не дорос пока, чтобы они имели вес. И конечно будет отрицать до последнего, что именно он повёл себя отвратительно, что именно он сделал что-то не так.       Итачи грустно усмехнулся:       — Далеко пойдёшь.

***

      Итачи отнёс костюм в химчистку, а затем вернулся домой, намереваясь весь оставшийся день деградировать, лежа на кровати или в ванне. А Саске… пусть и дальше маринуется в своём упрямстве. Итачи решил в этот раз не идти у брата на поводу, во-первых, потому что ему было физически плохо, во-вторых, потому что морально было плохо тоже. Иными словами, Саске предстояло прочувствовать весь спектр своего же характера в одиночестве и сполна насладиться им, потому что спасать его от него же самого сегодня никто не собирался.       Итачи не собирался объяснять ему его же поведение. Не собирался говорить, что если Саске что-то не устраивает, то нужно открыть рот и сказать об этом прямо, а не устраивать игру «угадай, что со мной». Ему уже давно было не три, не шесть и не восемь даже, чтобы разжёвывать его чувства ему же самому. Пора было осознать, получив отрицательный опыт, что старые методы не всегда будут работать и приносить желаемый результат, что люди не всегда будут идти на поводу, и что, заигравшись, можно в итоге самому оказаться заложником собственного характера. И, более того, маленькому Учихе стоило уяснить, что строить отношения с дорогими людьми на шантаже может быть чревато.       Они могли бы провести этот день вместе. Этот и следующий тоже. Но вместо этого сидели по разным углам, точнее, комнатам. И стоило оно того? Саске уже не был так в этом уверен.       Саске продолжал строить из себя жертву уже не потому, что ему очень этого хотелось, а потому, что сам заявил о своём статусе Итачи, и теперь замять это — не позволяло упрямство. Упрямство не позволяло ему провести время с братом, хотя, казалось бы, именно этого он и хотел. Оно же не позволяло ему отказаться от роли обиженного, хотя обстоятельства давно изменились: во-первых, Итачи был явно не в духе, во-вторых, по его реакции было понятно, что он скорее всего их ночной разговор и вовсе не помнит. Но Саске продолжал настаивать на своём из вредности, гордости, упёртости, всего и сразу, словно, забудь он о своей обиде, это означало бы, что он тут же сломается.

***

      Был вечер, суббота подходила к концу.       Итачи лежал на диване в гостиной и смотрел «Animal Planet».       «Река Меконг течёт через шесть стран, от тёплых вод Южно-Китайского моря до холодного Тибетского нагорья. Вьетнам. Более четырёх тысяч километров в длину, она объединяет разные культуры и природные зоны. Лаос. Таиланд. Камбоджа. По разнообразию флоры и фауны она уступает только Амазонке. Китай. Меконг — главный источник жизни в Азии. Меконг…»       Саске плюхнулся на диван и щёлкнул пультом.       Итачи поначалу не понял даже, что его поразило-возмутило больше. То, что Саске отдавил ему ноги, или то, что наглым образом переключил каналы.       — Ты вообще смотришь, куда садишься? — спросил он в первую очередь, неспешно вытягивая из-под него ноги.       — Нечего разваливаться на весь диван, ты тут не один живёшь, — нагло предъявили ему. Сам, мол, виноват, что я чуть не сломал тебе кость.       — Чем тебе в твоей комнате телек не угодил?       Итачи спустил ноги с дивана и сел, принимаясь переделывать свой растрепавшийся хвост.       — А тебе?       Саске переключил на «Disney Channel», который явно смотреть не собирался.       Итачи невесело хмыкнул и, закончив с хвостом, взглянул на экран:       — «Чип и Дейл»… мне казалось, ты давно вырос из этого. Но если тебе захотелось впасть в детство за большим экраном, мог открыть рот и попросить. Неужто я бы отказал ребёнку?       От последнего вопроса Саске аж задохнулся.       — Наслаждайся, не буду мешать.       Итачи поднялся с дивана, намереваясь продолжить просмотр в своей комнате. Его успокаивал голос, который вёл повествование, и сменяющие друг друга картинки дикой природы. То, что надо, когда не хочется напрягать мозги.       Когда позже Итачи принимал ванну, свет неожиданно погас.       «Ну, что опять…» — раздражённо подумал он, потом приподнялся и крикнул:       — Саске! — но тот, похоже, его не услышал или сделал вид.       Прислушавшись к тишине, сцепил зубы.       Вылезать не хотелось.       Тяжело вздохнув, Итачи поднялся и наощупь дошёл до двери. Стянув с держателя полотенце и обмотав его вокруг бёдер, щёлкнул замком, нажал на ручку и вышел в коридор.       Далеко, правда, идти не пришлось.       С электричеством оказалось всё в полном порядке. Он раздражённо хлопнул рукой по выключателю, снова зажигая свет в ванной и крикнул, уверенный в том, что Саске его точно услышит.       — Ты специально выключил свет?!       — Не знал, что ты принимаешь ванну, — послышалось из комнаты.       — О, ну конечно.       Итачи развернулся, намереваясь продолжить то, на чём его прервали, напоследок бросив:       — Теперь вот знаешь. Больше никаких сюрпризов?       У Саске где-то неуёмно свербело, и это чувство не позволяло ему расслабиться и насладиться выходным.       Он не собирался сдаваться так скоро, планируя выйти из сложившейся ситуации победителем, поэтому продолжал и дальше строить из себя оскорблённого, и в тоже время… хотел всё это прекратить.       Чтобы Итачи прекратил это.       Но того будто ничего и не напрягало вовсе. У того будто всё было прекрасно. И только у Саске были какие-то проблемы. Итачи же был расслаблен и… холоден. Равнодушен. Едок. А ещё ему будто было смешно всё это.       Это бесило.       И поэтому Саске делал то, что делал: цеплялся, пытался вывести брата из себя.       Получалось не очень.       Он посидел на кровати ещё какое-то время; от бездействия в игре его выкинуло из неё, очки тоже снялись, но сейчас это совсем не волновало.       Саске откинул телефон в сторону и поднялся на ноги.       Это было глупо.       Какой-то детский сад, но его так и подмывало сделать уже хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь, чтобы изменить эту гнетущую тишину между ними, пусть даже мешала она только ему. Ликвидировать из их отношений отстранённость. Уж лучше пусть Итачи влепит ему, выбесившись окончательно, чем вот это, чем вот так.       Саске подошёл к двери ванной комнаты и нажал на выключатель.       Свет снова погас.       Раздражение прокатилось по телу Итачи. Не сильно напрягая связки, он спросил:       — Чего ты добиваешься?       Саске ничего не ответил, лишь прислонился спиной к стене и скрестил руки на груди.       — Я знаю, что ты меня слышишь.       Молчание.       — Саске, включи свет.       Игнорирование.       — Не заставляй меня снова вылезать из ванны.       Итачи тяжело вздохнул, сделал усилие и всё же поднялся.       — Ты решил устроить мне адские выходные? — поинтересовался он, идя к двери. — Можно узнать, в чём я провинился?       Повязав вокруг бёдер влажное и оттого неприятное полотенце, он открыл дверь и, облокотившись плечом на косяк, посмотрел на своего младшего брата.       — Так и будешь молчать? — начиная терять терпение. — Знаешь, мне холодно так стоять.       Саске перевёл взгляд на его голую грудь, потом ниже — на ноги: на острые коленные чашечки и стопы. На последние он смотрел так, словно впервые увидел брата босиком. Не впервые конечно, но до этого никогда не разглядывал его, не заострял своё внимание на чём-то конкретном. Стопы — аккуратные и небольшие. На обеих второй (после большого) палец был самым длинным, и последующие в направлении мизинца пальцы плавно теряли в своей длине. У него самого было не так, по-другому.       На полу быстро скапливалась вода.       Итачи переступил с ноги на ногу, поёжился, и его кожа превратилась в гусиную.       Саске всё молчал, но Итачи не собирался помогать ему: задавать наводящие вопросы или, тем более, извиняться самому. Хотелось бы в начале узнать, за что. Но не в этот раз. Пусть побесится ещё, если такой гордый. Поэтому, развернувшись, он щёлкнул свет и направился обратно к ванне.       Дверь закрывать не стал. Был уверен, что едва ли его нога успеет погрузиться в уже наверняка порядком остывшую с этой беготнёй воду, как свет снова погаснет.       Так и вышло. Он даже до ванны дойти не успел. Остановился и, не поворачиваясь, спросил:       — Чего ты хочешь?       Саске молчал. Казалось, его губы даже склеились между собой — так много он в последнее время молчал.       — Это глупо, ты понимаешь? Продолжать требовать, не озвучив само требование.       Да, Саске это понимал, но совершенно ничего не мог с собой поделать.       Цель стала очевидна уже обоим: довести Итачи, чтобы тот в конце концов сам разорвал напряжением между ними.       Итачи открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в итоге передумал: он и так сказал уже достаточно, даже слишком много. Саске был каким угодно, но точно не глупым, и всё, конечно, прекрасно понимал.       Раз так…       Благодаря свету, падающему из коридора, Итачи нашёл свои домашние штаны и надел их, скинув, наконец, с себя противное сырое полотенце. Да и, в конце концов, в них будет удобнее. Потом подошёл к Саске.       Тот стоял, как ощетинившийся дикобраз — не подобраться. Колючий-колючий, сердитый, насупившийся. И по-прежнему молчащий.       Итачи поднял руку и потянулся пальцами к его щеке; Саске отвернул голову, уворачиваясь от прикосновения.       Как удачно.       Пальцы Итачи нырнули в его волосы, подцепили торчащее из них ухо и крепко сжали хрящ. Глаза Саске расширились; он в изумлении со свистом втянул сквозь зубы воздух.       Это оказалось неожиданным.       Брат, найдя лёгкий способ управления им, потащил за собой в ванную комнату.       — Больно же! Отпусти! Куда ты меня тащишь?! — застонал Саске.       — Ох, так ты, оказывается, разговариваешь со мной? — саркастично заметил Итачи. — Какой приятный сюрприз.       — Да больно же! Больно, чёрт тебя дери!       Не глядя, Итачи хлопнул второй рукой ему по губам.       — Не выражайся.       Глаза Саске были как две бездонно чёрных полноликих луны; ошарашенно распахнутые, они взирали на брата. Не было понятно, что его поразило больше: то, что Итачи тянул его за ухо, намереваясь, по всей видимости, сотворить что-то ужасное, или то, что он ударил его по губам. Несильно, нет, но очень неожиданно и… обидно.       Справившись с захватившим его ошеломлением, взамен ему Саске весь преисполнился гнева. Он с силой вцепился в чужую руку, пальцы которой всё ещё безжалостно терзали его ухо.       — Сволочь! — пытаясь то ли сломать, то ли скрутить, то ли оттащить её от себя. — Козлина! Гад! Да пошёл ты!       И Итачи действительно остановился, перестав тащить его. Даже ухо отпустил.       Не успел Саске перевести дух, не успел порадоваться или, наоборот, заподозрить что-то, как его волосы на затылке сжали и дёрнули вниз, и подавшееся вверх лицо оказалось открытым и доступным для того, чтобы Итачи хорошенько хлопнул по губам. Опять. И уже не смазано, как в прошлый раз, а с чувством и толком, так, что те мгновенно запекло.       — Не выражайся, — повторил, а потом толкнул в грудь, при этом крепко удерживая за плечо.       Ноги Саске, повстречавшись с бортом ванны, подогнулись, и он полетел в неё, полетел контролируемо, удерживаемый от опасного падения тем, кто его в это падение и отправил.       Зажмурился, весь напрягся, сжался. Испугался. Конечно, испугался.       Почувствовав, что сидит и вроде бы всё в порядке: не утонул, не захлебнулся, не наглотался воды, открыл глаза и посмотрел перед собой.       — Успокойся, — предупредительно сказал Итачи. — Не стоит прыгать в ванне.       Множество ругательств вилось на кончике языка Саске, но, вот незадача, ни одно не подходило. Ни одно из них, будучи сказанным, не отразило бы всё то, что он сейчас думал о своём ужасном старшем брате.       Комок опять застрял в горле, обида душила.       Он вчера… А Итачи…       — Иди к чёрту, — выплюнул Саске, убирая с лица прилипшие мокрые волосы, и дёрнулся, когда к его лицу снова потянулись пальцы брата.       Снова ударит по губам?       Но он лишь, подцепив его подбородок, развернул к себе, приподнял и заглянул в глаза.       И Саске бросил взгляд в ответ.       Итачи не выглядел удовлетворённым тем, что запихнул его в ванну, не выглядел ликующим от победы над ним. На его лице виднелась тень усталости, глаза не блестели. Мокрые волосы, перекинутые через плечо, лежали на груди, с их концов сочилась вода. Капли срывались одна за другой, ложились на кожу и быстро ползли вниз по животу, там впитываясь в резинку домашних штанов, отчего та уже изменила цвет, потемнела.       — В последний раз спрашиваю, Саске. Чего ты хочешь от меня?       Саске дёрнул головой, желая сбросить чужие пальцы со своего подбородка, и, на удивление, те легко соскользнули с кожи: его не собирались удерживать.       В дальнейших действиях Итачи не было импульсивности, желания унизить или отомстить, проучить вот — да. Он дотянулся до шампуня, щёлкнул крышкой, а потом, прежде чем Саске успел сообразить, что он собирается сделать, капнул немного ему на макушку.       — Какого хрена?! — опешил Саске. — Итачи?!       Итачи спокойно вернул шампунь на место, а потом сказал:       — Ты так рвался принять ванну. Вот, принимай, я уступаю.       А потом развернулся и вышел, не забыв выключить за собой свет.       Саске почувствовал себя премерзко. Настолько отвратительно, что даже чуточку затошнило.       Он, Саске, весь из себя такой упрямый и гордый, сидел в ванне, полной воды, в одежде, с шампунем, который медленно стекал по лбу, с неудовлетворённой обидой и, вдобавок ко всему, в темноте.       Прекрасное завершение чудесного дня.

***

      Итачи лежал в кровати и смотрел в книгу. Глаза бездумно скользили по строчкам, но их смысл не улавливался абсолютно, потому что все его мысли были сейчас совсем в другом месте.       Саске всегда был плохо управляемым ребёнком — это стоило признать уже давно, но Итачи не признавал. Не признавал, потому что ему всегда удавалось найти точки контроля, потому что с ним Саске был контролируемым. Или ему просто хотелось в это верить. Верить, что вот уж с ним-то Саске…       Но нет.       И с ним он тоже «нет».       С ним, возможно, всё было ещё хуже. Гораздо-гораздо хуже.       Потому что, если Учиха чего-то хотел, то он это в конечном итоге получал. И если от других Саске ничего не было нужно, то от Итачи ему было нужно всё. Всё и намного-намного больше. Всё и даже то, чего ещё не понимал — тоже. И пока не добьётся своего — не успокоится.       Так и сейчас, так и в этот раз. Всё вышло из-под контроля: наверняка небольшая обида или неоправданные ожидания, которые в итоге разрослись вот в это. Не в час ссоры и не в два, и даже не в день, ведь ещё ничего не закончилось. Просто потому, что Итачи не позволил в очередной раз быстро получить то, чего сильно хотелось.       Ему бы стоило закончить всё там, за завтраком, не вставая из-за стола.       Ему бы не стоило говорить: «Знаешь, я даже спрашивать не хочу, чем вызвал твоё недовольство на этот раз».       Ему бы сказать: «Прости, Саске».       И тот бы, конечно же, простил его. Не сразу, может, но всё бы точно ограничилось завтраком, и не пострадали бы хлопья, и ноги Итачи, и…       …всё то, что ещё непременно пострадает, потому что он и предположить не мог, когда закончится их ссора. И закончится ли.       Конечно, закончится. Как только поддастся, переступит через свои обещания самому же себе и пойдёт у него на поводу — так сразу и закончится.       Итачи не собирался. Не в этот раз. Так что пусть всё затягивается на сколько Саске угодно: на день, на выходные, на неделю, потому что это надо прекратить. Его нездоровую тягу к контролю, этот эмоциональный шантаж, это манипулирование и, что было еще более нездорОво — собственное потакание Саске.

***

      Они не разговаривали друг с другом вот уже неделю и вообще делали вид, что не существуют друг для друга. Точнее, так делал Саске. Итачи же не собирался устраивать младшему брату моральный прессинг, поэтому вёл себя с ним просто холодно-отстранённо, сообщив при этом, что готов изменить своё отношение в ту же минуту, когда брат сподобится извиниться за своё отвратительное поведение.       Саске, конечно, не сподобился.       Поэтому расклад был таков: Итачи для Саске не существовало, а Саске для Итачи… был ничем не лучше фикуса в горшке — реакция такая же, когда он к нему обращался.       Итачи размышлял над тем, что Саскино «ты для меня не существуешь» было каким-то уж слишком избирательным. Больше напоминало попытки это существование отравить. Он раз за разом нарушал их договорённость о ванной комнате: занимал её по утрам то позже, то снова раньше, так что Итачи постоянно тратил больше времени, чем планировал. Он пользовался его вещами. И ладно бы просто пользовался, а потом кидал в корзину для грязного белья, да, Господи, Итачи уже был согласен, чтобы он просто кидал их ему в комнату хотя бы. Хотя бы. Потому что Саске не делал и этого, а хоронил их где-то в своей комнате, и они бесследно исчезали, погребённые под вновь появившимися оползнями шмотья. Он куда-то дел насадку от его зубной щётки. Он отдавливал ему ноги, толкал и пинал при любой удобной и не очень возможности, и это было, конечно же, случайно. Он слушал музыку на максимум, закрывшись в комнате и не слыша просьб сделать потише. Итачи боялся, что ещё немного, и он в принципе слышать перестанет. Он… да много чего ещё. И всё это чуть больше, чем за неделю.       Итачи просто выкипел, как чайник, забытый на плите.       Вот-вот ему должно было стукнуть семнадцать, его ждала поездка в вербовочный пункт, а тут вот это.       Он выловил Саске, когда тот собирался на тренировку. Дверь в его комнату была распахнута, и, воспользовавшись случаем, Итачи зашёл внутрь, чтобы…       Когда заходил в комнату, ещё не знал, что хочет сказать, но вот увидел Саске, и как-то само собой вырвалось довольно грубое:       — Извинения, Саске. Это так сложно? Открыть рот и сказать: «Прости меня, Итачи».       Видимо, сказывалось напряжение. Видимо, сказывался весь последний месяц.       Саске даже взгляда на него не поднял.       «Ему точно только одиннадцать?» — подумал Итачи, и следом ещё одна мысль, нехорошим скребущим чувством прокатившаяся по спине: «А что будет, когда ему будет шестнадцать?»       Оставалось надеяться только, что его самого тут уже не будет, что не придётся на себе испытывать ещё и его «шестнадцать».       — Гораздо приятнее бесконечно получать извинения, чем приносить их, не так ли? Сколько раз тебе приходилось извиняться перед кем-то? А передо мной? Я сомневаюсь, что ты вообще умеешь это делать, — Итачи подошёл ближе и сел на кровать рядом с его раскрытой спортивной сумкой. Попытался поймать взгляд, но брат прятал глаза за рваной чёлкой и смотрел только на то, что делают его руки.       За такое явное пренебрежение захотелось окатить цунами своего. Чтобы смыло сразу.       Он что, цельнометаллический, что ли? Вечно держать всё в себе, вечно всё контролировать! Даже когда решил не идти на поводу — всё равно, всё равно сдерживается, заботясь о нежных чувствах младшего брата. А так хочется, так хочется проехаться по всем уязвимым местам тяжёлым катком, под каждый ноготь иголку затолкать, чтобы избавиться наконец от того, что мучает самого, не держать больше в себе. И пусть почувствует, что старший брат тоже вообще-то живой. Пусть насладится в полной мере своей игрушкой — куклой вуду, в которую, не задумываясь, всё это время сам иголки втыкал. Пусть ощутит на себе отдачу.       Но Саске одиннадцать.       И он, конечно, виноват, но не настолько.       И поэтому Итачи глотает то, что нужно проглотить, и говорит только то, что нужно сказать. Говорит только по теме:       — Должно быть, ты всё ещё, а, может быть, «опять» за что-то обижен на меня и ждешь, что я снова буду бегать за тобой, выпрашивая прощение. Тебе ведь это нравится. Обижаться. А потом прощать меня.       — Я больше ничего от тебя не жду, — неожиданно отвечает Саске и поднимает свой взгляд.       И Итачи тут же ловит его своим.       Саске смотрит внимательно и… спокойно. Чернота в его глазах не плещется, пребывая ровной гладью, и даже зарождающейся ряби не видно.       — Просто не трогай меня… какое-то время, — заканчивает.       Итачи бросает, прежде чем уйти:       — Саске… хватит… Этим ты изводишь и себя и меня. Найди в себе силы закончить это.       А Саске…       А Саске почти переболел. Почти. Ещё немного осталось.

***

      Он приходит к Итачи, кажется, через день. Приходит сам. Приходит молча.       Ничего не говоря, опускается на кровать, на которой лежит старший брат, пододвигается ближе и кладёт голову ему на грудь.       Не извиняется. Но и извинений не просит тоже. Молчаливо предлагает ничью.       Итачи практически не думает над этим, откладывает в сторону книгу, опускает заложенную под голову руку и обнимает его.       Вечер. На улице уже давно стемнело.       Из окна в комнате Саске видно тюльпановое дерево, которое только недавно распустило свои бутоны, здесь же, в комнате брата — уже отцветающий багрянник.       Они лежат неподвижно, чувствуя, как комок их ссоры начинает медленно обмякать и растворяться.       Саске, прижавшийся щекой к груди Итачи, весь обращён в слух: сердце в груди его старшего брата бьётся хорошо, бьётся приятно, мерно, неторопливо, успокаивающе. Слушая его стук, он, кажется, может и готов забыть все свои обиды и простить что угодно.       Итачи чуть сгибает руку в локте и кладёт ладонь на голову Саске. Медленно перебирает его волосы и думает над тем, что в итоге всё равно поступил не так, как собирался. Сдался. Но сейчас это не вызывает никаких негативных эмоций, потому что… Саске сдался тоже.       А значит, они оба выиграли.       — У тебя завтра день рождения, помнишь? — шепчет Саске.       — Да, — ещё бы он не помнил.       Но помнит не из-за дня рождения — на него Итачи как всегда плевать, помнит по иной причине.       — Какие планы?       — Никаких.       — Проведём его вместе?       — Если хочешь.       Саске хочет.       Они проводят его вместе так, будто между ними и не было изматывающей обоих ссоры.

***

      Вечером Саске откопал свой заготовленный заранее подарок. Дарить его за столом при родителях не захотелось, и поэтому, дождавшись, когда все разбредутся по своим комнатам, он пошёл к брату, чтобы вручить уже один на один.       Итачи сидел на кровати, обложившись бумагами, и сосредоточенным взглядом скользил по одной из них.       — Занят? — поинтересовался Саске, несмело проходя в комнату и пряча за спиной коробочку.       Итачи вскинул голову и отложил лист в сторону.       — Не очень, — а потом, посмотрев немного, добавил: — Ты чего такой… странный?       Его внимательный взгляд быстро нашёл, за что зацепиться.       — Что ты там прячешь?       Саске помял немного губы одну об другую, покусал нижнюю и, наконец, сказал, протягивая подарок:       — С днём рождения.       Брови Итачи удивлённо поползли вверх.       Саске подошёл ближе.       — Возьмёшь?       Итачи в первые, кажется, не мог ничего сказать, поэтому молча протянул руку и забрал свой подарок.       — Открой, — поторопили его.       — Сейчас, — он потянул за крышку.       Внутри оказалась цепочка. Итачи аккуратно подцепил её пальцами и потянул вверх, рассматривая.       У них не принято было дарить подарки, и тем более сюрпризы-подарки. Вот конверт с определённой суммой — это да, поэтому Итачи всё ещё пребывал в лёгком ступоре от выходки своего младшего брата.       Цепочка была тонкая, она струилась по пальцам мельчайшими каплями серебра, надёжно сцепленными между собой и между тремя, на общем фоне кажущимися большими, чёрными пустыми в середине овалами.       — Нравится? — спросил Саске.       — Да, — честно отозвался Итачи, всё ещё немножечко не веря.       Да, трудно было поверить в то, что Саске мог подумать о чём-то таком, и, главное, сделать. Сделать обдуманный и очень личный подарок-сюрприз.       — Ты ведь любишь… такое, — немного смущаясь сказал младший брат. — Я имею ввиду твои кольца и… вообще.       Признание в собственной наблюдательности, в том, что смотрел и интересовался, и разговоры об этом, похоже его порядком смущали.       — Мне хотелось, чтобы у тебя было… что-то моё… когда ты… уедешь… куда-нибудь, — закончил он практически шёпотом.       Потом помолчал и, сделав усилие, спросил уже нормальным голосом:       — Ты будешь это носить?       — Застегнёшь? — вопросом на вопрос.       Саске кивнул и подался вперёд, упираясь коленом в кровать.       Итачи перекинул хвост через плечо, наклонил голову и подал ему цепочку.       Серебряные бусины обхватили выпирающие ключицы, а центральное кольцо-овал легло под ямку между ними.       — С днём рождения, Итачи, — улыбнулся Саске, разглядывая свой подарок на шее брата.       — Спасибо, Саске. Думаю, я не буду снимать его.       Он скользнул подушечками пальцев по нити капель и трём большим звеньям.       — Ты куда-то собираешься? — Саске кивнул на гору документов на кровати.       — А… Это… Да… Я… — Итачи отвесил себе ментальную пощёчину. Да в чём дело?! — Да, мне завтра надо будет съездить в одно место.       — Что за место? — поинтересовался Саске, усаживаясь рядом.       — Приёмная комиссия.       — Ты поступаешь? Ты ничего не говорил, — немного помрачнев.       — Да не о чём пока говорить. Скажу, если всё получится.       — И когда ты узнаешь об этом?       — Завтра и узнаю.       — Вот как.       Повисло напряжённое молчание. Итачи смотрел в никуда, расфокусировав взгляд, а Саске — на его коленку, обтянутую домашними штанами. Смотрел не потому, что считал её занимательной, просто взгляд так упёрся.       — Ладно, — наконец сказал он, заставляя себя подняться, — тогда до завтра.       — Спокойной ночи, — попрощался с ним Итачи.

***

      Вербовочный пункт располагался в Нашвилле и представлял собой мини-ярмарку: кабинки, выстроенные в один ряд, в каждой из которых шёл набор в армию, флот, авиацию или морскую пехоту.       — Ты хорошо всё обдумал? — спросил Фугаку.       — Да, — ответил Итачи.       — Тогда иди.       Рекрутёр флота спросил у него:       — Ты слышал что-нибудь о «SEAL»?       — Что-то слышал, — ответил Итачи, присаживаясь на предоставленный стул.       — Ну… я расскажу тебе о них поподробнее.       Офицер начал рассказывать о «курсе молодого бойца», принятом у «котиков». О том, что инструкторы отсеивают порядка девяносто процентов претендентов, а также о том, через что приходится пройти курсантам, чтобы дойти до конца.       Итачи не был потрясён, но по тому, как говорил рекрутёр, не совсем было понятно, то ли он его уговаривает, то ли, наоборот, отговаривает. В любом случае, для него это не имело особого значения, поэтому он продолжал слушать с непроницаемым лицом, в конце добавив:       — Мне нравится. Я готов подписать бумаги.       Флот не обещал Итачи, что он станет «SEAL», лишь предоставлял шанс, а уж сможешь побороться за эту привилегию или нет — зависит не от них. Но Итачи было достаточно и этого, потому что он не собирался проигрывать.       Фугаку удалось уладить вопрос с возрастом Итачи, и, узнав, как действовать дальше, они поехали домой.       Итак, впереди его ждала флотская медкомиссия, а до этого — разговор с младшим братом.       Он собирался поговорить с ним после ужина наедине, но всё случилось раньше, ещё в его начале.       — Как съездили? — поинтересовалась Микото, переводя взгляд с сына на мужа и обратно.       — Нормально, — размыто ответил Итачи. Просил ведь не поднимать эту тему, пока не поговорит с Саске!       За столом собралась вся семья, и как теперь избежать неизбежного, он не представлял.       Саске с удовольствием поглощал мексиканскую такос — кукурузную лепёшку с начинкой из мяса и овощей, приправленную соусами, слушал их разговор, но пока ещё никаких выводов не сделал.       — Так тебя зачислили? — продолжила спрашивать Микото.       — Ещё надо медкомиссию пройти, поэтому пока…       Она довольно хмыкнула, тем самым перебив его:       — Ты здоров, конечно, пройдешь, я в этом не сомневаюсь.       Саске облизал губы и, наконец, спросил:       — А куда ты поступаешь? И почему я ничего не знаю? — он переводил взгляд от брата к родителям.       Микото поджала губы, бросив обвиняющий взгляд на Итачи.       — Ты до сих пор ничего не рассказал своему младшему брату? — то ли спросил, то ли подтвердил Фугаку.       — Не рассказал что? — Саске потерял интерес к содержимому своей тарелки. — Что он должен был мне рассказать?       Всё. Финиш.       Повисло напряжённое молчание. Итачи судорожно искал подходящие слова, с которых можно было бы начать что-то объяснять, но никак не находил, поэтому оно всё затягивалось.       — Понимаешь… — начала объяснять Микото, и вместе с ней Фугаку сказал:       — Итачи выбрал военную службу, так что после прохождения медкомиссии его зачислят в спецназ.       — Че… го?.. — выдохнул Саске.       — Если пройду отбор, — зачем-то добавил Итачи, будто это могло что-то изменить для младшего брата.       — Конечно, пройдешь, — сказал Фугаку.       Глаза Саске были невероятными. Широко распахнутые, они неотрывно смотрели на Итачи, и он видел в глубине их черноты, как оттуда медленно поднимается что-то ужасное.       — Ты ведь уже давно так решил? — спросил Саске, хотя ему и так было понятно, что да, давно. — И вам он давно об этом сказал? А мне почему никто не сказал? Я что, какой-то урод? Я не член этой семьи? Почему мне не сказали?       — Милый, ты не… — начала Микото, но он, кажется, её не слышал даже, вонзив свой взгляд в брата.       — Итачи… — сорвалось полувопросом-полупросьбой. Как же так? Почему? — Почему?! Почему-почему-почему?! Почему ты мне ничего не сказал!       Итачи отодвинул от себя тарелку: кусок в горло не лез.       Саске, грохнув стулом, вскочил из-за стола.       — И когда ты уезжаешь? На сколько? Ну что ты всё молчишь?! Сколько можно молчать?! Скажи! Скажи мне!       Итачи, не теряя зрительного контакта, неуверенно ответил:       — Я не знаю, Саске.       — Ты издеваешься? Как ты можешь не знать этого?       — Саске, — Микото протянула к нему руку, но он сделал шаг назад, уворачиваясь от прикосновения.       — Не сглаживай, — сказал ей Фугаку. — Пусть поговорят и разберутся сами.       — Первая подготовка где-то год, может, больше, — начал Итачи, чувствуя лёгкий мандраж, будто был учеником, не выучившим урок. — Потом полтора года дополнительной, потом… Я не знаю, Саске, я не знаю.       — И всё это время ты будешь там? Сюда ни разу не приедешь? Даже на праздники?       — Не думаю, что на это стоит рассчитывать.       Хотя бы честно.       Развернувшись, Саске пнул ни в чём не повинный стул и направился к лестнице.       — А ужин, Саске? — послышалось мамино.       — Спасибо, уже наелся. По самое горло.       Микото перевела осуждающий взгляд на старшего сына.       Вчерашний день был абсолютно прекрасным девятым днём первого летнего месяца. Вчерашний день был особенно прекрасным на фоне тех других дней до него и на фоне ещё более отвратительного — сегодняшнего. Вчера Саске был счастлив с самого утра и до позднего вечера несмотря на то, что день рождения был не у него, а у его старшего брата — это ничуть не мешало, даже, наверное, наоборот — было причиной для особенной радости. Почему-то всё, что касалось Итачи, приносило Саске этой радости гораздо больше, чем то, что касалось его самого.       Сегодняшний день был десятым днём первого летнего месяца и самым отвратительным днём из всех, числившихся в году. Сегодняшний десятый день высосал из него всю радость девятого и всю радость вообще, которая только могла присутствовать в его теле, отчего Саске даже не совсем понимал, что вообще чувствует.       Злость? Разочарование? Что?       Он вошёл в свою комнату и просто остановился в середине, не понимая, что ему делать дальше.       Злиться? Плакать? Или уже начинать смиряться с неизбежным?       Саске уверен, что так больно в груди может быть только когда тебя предаёт кто-то близкий. Уверен, что будь на месте Итачи даже Наруто, то обошлось бы огорчением и зарубкой себе больше не заводить друзей и ни с кем не сближаться. Проскальзывает мысль о том, что, если так подумать, больно в этой жизни ему делал только брат. Никто другой на это попросту не был способен. Никого другого он никогда не подпускал так близко, и никому другому не позволял залезть так глубоко — в самую сердцевину. Итачи же, кажется, был там всегда. Изначально.       Саске где-то слышал, что предательство разрушает душу. Он не знает, что там с его душой, но вот тело его оно точно разрушает: кажется, боль в грудной клетке он себе не придумал.       — Саске, — зовёт Итачи, останавливаясь в паре шагов за его спиной. — Я могу всё объяснить.       — Что ты можешь объяснить мне? Почему молчал? А это что-то для меня изменит? Это изменит то, что ты решил молча свалить на хрен знает сколько?       Саске не собирается поворачиваться к нему, к своему ужасному старшему брату. Не разговаривал с ним до девятого июня, не стоило и начинать, может быть, тогда не было бы сейчас так больно. Вести бесполезные разговоры — не собирается тоже. Бесполезные ведь. И что он там хочет, стоя за его спиной? Прощения? Смирения с неизбежным? Принятия? Отпущения грехов? Чего ему надо?       — Чего тебе от меня надо? — спрашивает вслух.       — Поговорить.       — Не хочу я с тобой разговаривать. Наговорился уже. Надоело.       Хочет стоять — пусть стоит, только не лезет и ещё лучше вообще молчит.       — Я собирался рассказать тебе всё после ужина. Честно.       Саске оборачивается.       На Итачи жалко смотреть: весь такой несчастный, и Саске кривится.       Ему хочется то ли подышать свежим воздухом, то ли выйти на улицу и вообще сюда больше не возвращаться. Не возвращаться до того момента, пока его ужасный старший брат наконец не соизволит свалить.       — Свали, — огрызается Саске, когда Итачи оказывается между ним и выходом из комнаты.       Итачи послушно поворачивается, но Саске понимает, что лишь для того, чтобы закрыть дверь, оставшись по эту сторону от неё.       Поворачивает замок.       — И? — Саске психует.       Смотрит на лицо старшего брата и думает, что ему бы пошла сейчас кровь на нём. Например, из носа. Или из глаз. Из губы. Изо рта — тоже можно.       Но он хорошо умеет бить только битой, а это немного не подходит. Совсем чуть-чуть разве что. Хочется видеть кровь на его лице, а не сминать его в гармошку, не деформировать.       А ещё Саске хочет понять, почему люди вообще предают друг друга. Почему они поступают с другими так, как не хотели бы, чтобы поступили с ними?       — Предатель.       — Предатель? — Итачи морщится. — Не считаешь, что слишком?       — Слишком любезно?       — Слишком гиперболизированно и не подходит для сложившейся ситуации.       — А что для неё подходит?       — Я не успел сказать тебе о том, куда решил поступить, а не предал страну.       — По-твоему, предать можно только страну? — Саске и вправду интересно.       Какое оно, это предательство? Старший брат на то ведь и старший, пусть объяснит.       — Не только, — соглашается Итачи.       — У тебя к ней вообще особенная любовь, я смотрю.       — Обычная, — отвечает ровно.       Саске снова язвит:       — Ага. Именно потому, что она «обычная», ты и решил стать военным?       — А что тебя так задело в моём решении? То, что я не сказал тебе раньше? То, что я уезжаю и не знаю, как скоро смогу вернуться? Или сам выбор рода деятельности?       — Пожалуй, всё и сразу, — не мелочится брат.       Итачи тяжело вздыхает.       — И что ты предлагаешь мне с этим знанием делать?       — Я ничего тебе не предлагаю, — Саске пожимает плечами, мол откуда мне знать, сам разбирайся с этим. — Разве только открыть дверь и потом закрыть её с той стороны.       — Я не хочу оставлять всё так.       Итачи кажется весьма искренним. Саске даже не сомневается, ведь знает, каким ДО ТОШНОТЫ искренним может быть старший брат. Думает, что иногда лучше уж враньё, чем обезоруживающая честность, с которой не понято, что вообще делать. Перед ней он чувствует себя беспомощным.       — Как «так»?       — Напряжённо.       — А у нас когда-то было по-другому? — действительно. Саске кажется, что у них в принципе по-другому никогда и не было.       — Было. Вчера, например. Ты уже забыл?       Он на это лишь хмыкает. Потом отходит к столу, опирается на него и скрещивает ноги. Отвечает:       — Это ты забыл.       — О чём? — удивляется Итачи.       Молчит.       — О чём я забыл? — повторяет, и подходит ближе, чтобы смотреть глаза в глаза.       Они у Саске чёрные, сверкающие, холодные-холодные, как на врага смотрят.       Во взгляде Итачи всё ещё теплота.       — О чём я забыл, Саске? — в который уже раз.       — Ни о чём, забудь, — вдруг сдаётся младший брат.       — Предлагаешь забыть о том, что я что-то забыл? Абсурдно, не находишь? Так о чём я, по твоему мнению, забыл? Скажи.       Саске отводит взгляд, потом говорит:       — Ты обещал мне, что всегда будешь рядом.       Итачи молча смотрит.       Думает.       Вспоминает.       Размышляет.       Наконец говорит:       — Я тебя не бросаю, Саске.       — Бросаешь, — и в его голос против воли просачивается душащая хриплость. — Уезжаешь чёрт знает куда и на сколько.       Итачи качает головой:       — Я же не навсегда. Потом вернусь.       — Когда «потом»? Ты даже сказать не можешь.       — Это разговор ни о чём.       — Ты сам его завёл, я предупреждал, что так будет. Тебе нечего мне сказать, а обещаниям я твоим больше не верю.       Они молчат. Молчат оба.       Итачи ищет нужные для младшего брата слова. Не находит.       Саске же… Он знает только один вариант, который бы его сейчас устроил.       «Я никуда не уеду. Я всегда буду рядом. Я никогда не брошу тебя».       Но Итачи так ни за что не скажет.       — Саске, — говорит он, — у тебя была бы такая же реакция, узнай ты сегодня, что я поступаю в тот же Колумбийский, например?       У Саске нет ответа на этот вопрос. Откуда он может знать, что было бы? Сейчас вот кажется, что нет, была бы другая.       — Поступи ты в любой университет, мы могли бы всё равно видеться. Ты бы приезжал по праздникам.       — Может быть. А, может, и нет, — Итачи пожимает плечами. — Саске, мне жаль, что я не смог подумать обо всём. Мне казалось, ты понимаешь, что в этом году я поступаю, и готов к тому, что это будет точно не Лебанон и не Нашвилл.       — Я всё понимаю.       — Тогда уже я не понимаю. Что ты сейчас требуешь от меня?       Опять молчание.       Разрывает его первым, уточняя:       — Разве проблема не в том, что я уеду учиться?       — В этом.       — И мы разве только что её не прояснили? — спрашивает. — Моё поступление — неизбежность, и ты сказал, что всё понимаешь, но, видимо, не до конца?       — Это разные вещи, — упрямится Саске. — Поступление в университет и на службу — разные вещи.       — Чем они разнятся? Несколькими днями встреч в году, без которых ты не проживёшь?       Всё, что говорит Итачи, действительно не выглядит настолько ужасным, как это представляется Саске. Но к чёрту его логику и прагматизм. Саске одиннадцать, у него всё немного больше, ярче и сильнее. Больнее, острее и хуже — тоже.       — Почему ты не сказал мне раньше? У меня было бы больше времени…       «…смириться», — последнее не говорит, потому что не верит, что способен на это.       — Не сказал, потому что до последнего не знал, получится ли. А если нет — то я бы пропустил год и попробовал снова только на следующий, зачем говорить?       Звучит хорошо.       — Потому что я твой брат? Потому что мне не всё равно? — всё ещё пытается Саске.       — Прости, что не сказал раньше.       Вот так просто.       Мир Саске медленно разваливался.       Было больно, холодно-больно. Боль бывает разная, но эта вот была холодная. Она, засев в груди, медленно вымораживала Саске: морозила его безоговорочную веру старшему брату, его любовь, его доверие, его…       Саске не ожидал, что Итачи может однажды не сказать ему о чём-то настолько важном. Просто решить, что глупому младшему брату не обязательно об этом знать. Подумаешь, поступаю на военную службу? Вот ерунда. Не стоит беспокойства.       Не допуская возможность предательства, теперь вот столкнулся с ним лоб в лоб и оказался абсолютно беззащитным. Уязвимым. И одиноким.       К кому он мог пойти с этим? К Наруто? К маме с папой?       Даже не смешно.       Итачи обещал любить его. Итачи обещал ему это, а сейчас бросал.       — Ты эгоист, — говорит Саске.       — Эгоист?       — Да, — Саске кивает, — самый настоящий. Тебе плевать, что будет со мной, ты думаешь только о себе. Тебе всегда было плевать на меня, поэтому ты даже не подумал о том, чтобы сказать мне о своём решении.       — Мне никогда не было плевать на тебя, — Итачи немного устал и немного раздражён. В нём вообще всего понемногу. — Почему ты опять всё выворачиваешь? И как связаны эгоизм и мой выбор профессии?       — Я не выворачиваю.       — Если я эгоист, потому что выбираю для себя то, что считаю нужным, то разве ты не эгоист тоже? Ты ведь тоже думаешь о себе, разве нет?       — Я же не прошу тебя вообще никуда не поступать!       Саске не умеет управляться со словами и их смыслом так же хорошо, как его старший брат.       — Да? А что тогда ты просишь?       И правда, чего?       — Не пропадать… Не оставлять меня одного на чёрт знает сколько!       — Я понял, — кивает Итачи. — Ты бы предпочёл приковать меня кандалами к своей ноге. Это, пожалуй, было бы идеальным. Тогда я точно никуда от тебя не денусь.       — Не гипертрофируй! — возмущается.       — И не думал. Это у тебя всё только чёрное или белое, живёшь или умираешь. Сейчас вот что? Разве не так? Тебя никто не бросает!       — Ты уезжаешь и не говоришь, когда вернёшься. Как это, по-твоему, называется?       — Нюансы.       — А-а-а, — тянет Саске. — Спасибо. Мне сразу стало легче.       Итачи раздражённо трёт лоб, наворачивает круг по комнате, потом снова останавливается перед ним.       — Саске, ты не собака, которую оставляют привязанной в глухом лесу, потому что надоела.       — Ну да, ты-то меня в доме оставляешь, — вырывается смешком, хотя на деле выть хочется.       — Ты опять пытаешься манипулировать мной! — Итачи повышает голос.       — Не пытаюсь!       — Ты постоянно так обращаешься со мной! — ловит себя на том, что уже почти кричит, поэтому делает тяжелый выдох и продолжает гораздо спокойнее: — Так что из нас двоих это мне стоит беспокоится о том, кто здесь собака.       Саске хмыкает.       — Что? — спрашивает Итачи. — Вспомни, ты больше недели ненавидел меня. И чего тебе стоило открыть рот и прямо сказать о том, что тебя не устраивает?       — Вот, говорю сейчас.       — А я тебе тоже говорю, что сделаю так, как считаю нужным.       — Делай! — фыркает. — Ты всегда поступаешь именно так!       — А должен как-то иначе? — ему и правда интересно.       — Да! Хоть раз подумай обо мне! — Саске снова срывается на крик, и Итачи, не выдержав, тоже повышает голос:       — Боже, мы ходим по кругу!       Сдаётся. У него уже просто села батарейка, вскипели мозги и язык покрылся волдырями от чрезмерных разговоров об одном и том же. Устало предлагает:       — Давай продолжим завтра, может быть, за ночь у тебя что-нибудь изменится.

***

      Саске долго ворочается в кровати, вертится туда-сюда, переворачивает подушку, сбивает простынь, запутывается в одеяле и не может никак заснуть, не получается. У него где-то болит, и это мешает.       Не хочет отпускать Итачи, и плевать ему, прав тот или нет. Не прав хотя бы потому, что это приносит боль его младшему брату. Саске не знает, какой тут может быть компромисс. Какие вообще к чёрту компромиссы? Это всё равно ход в своих интересах и всё тот же эгоизм, только с другого ракурса.       Плевать, кто из них двоих будет чьей собакой. По большому счёту, это совершенно не важно, лишь бы вместе. Но Саске не Хатико. Он не готов и не будет преданно ждать. Если Итачи сделает так… Если поступит так, как сказал… то он его возненавидит. Потому что ненавидеть гораздо проще, чем любить.       И ему совершенно не кажется, что перегибает палку. Не кажется, что его стремление всецело обладать и безраздельно властвовать над вниманием старшего брата какое-то ненормальное. Он ведь не управляет каждым его шагом и помыслом, всего лишь хочет немного заботы и времени.       Саске не думает, что он собственник. Точно нет.       И ничего, что в словосочетании «мой любимый старший брат» важным видится, что он именно ЕГО. Просто ни у кого больше нет такого брата, как Итачи.

***

      Саске, кажется, и сам не замечает, как снова начинает наказывать Итачи своим игнорированием. Обещанного продолжения разговора у них не выходит, потому что он раз за разом натыкается на неприступно запертую дверь. И, может, не так уж и «неприступно», но брать ключ и насильно открывать её не хочет, боясь, что это сделает лишь хуже. Хотя, куда уж хуже.       Ему вот завтра уезжать, и, если пройдет комиссию, то уже не вернется. Ему вот завтра уезжать, а между ними если не поток раскалённой вулканической массы, то все льды Арктики — точно. Итачи ломит душу, он не может-не хочет оставлять всё так. Если не решить сейчас, то это будет мучить его бесконечно, вытягивая все соки, а ему вроде как обещали ужасы и «девяносто процентов не проходят».       Места себе не находит, внутри постоянно нарастающий дискомфорт, а ещё всё ноет и болит. И просит. Так просит сделать что-нибудь, хоть что-нибудь. Итачи кажется, что он крепость, которую Саске берёт осадой. И это почти работает. Почти. Он уже почти готов капитулировать и бежать к его двери, чтобы обещать, что всё, никуда не едет, только пусть Саске уже прекратит.       Мучительно выматывает.       Всё неправильно. Так не должно было быть.       Саске — его любимый младший брат, его ребёнок считай что, и он ведь действительно бросает его, хоть в этом сложно признаться даже себе. Потому что не всё зависит от него. Потому что может вообще не вернуться.       Старается не думать об этом. И надеется, что об этом не успеет подумать и Саске.       В Итачи борются две ипостаси: его безмерная любовь к Саске и его любовь к самому себе. Вторая вот кричит о том, что у них с Итачи собственная точка зрения и собственные мысли, которые не обязаны совпадать с мировоззрением остальных, пусть даже и горячо любимых. Кричит о том, что они с Итачи — не собственность его младшего брата, и не его подопытные мыши, и вообще сами себе хозяева. Кричит о том, что они с Итачи хотят развиваться, а застрять на месте — смерти подобно, и что у них есть, к чему стремиться, и пусть не мешают.       Первая же хочет найти Саске, обнять, сказать, что всё хорошо.       Завтра рано утром Итачи будет ждать такси, поэтому с родителями он прощается уже сегодня. Хотел бы и с Саске, но тот заперся у себя и даже на ужин не спустился.       Завтра рано вставать, но Итачи физически не может заставить себя пойти и лечь в кровать. По крайней мере, пока не поговорит с Саске.       Он должен.       Он не может без этого.       Его вымоет, как грот, если оставит всё так. Если оставит его там, в запертой комнате, одного, и уедет.       Не заглянет напоследок в глаза.       Не поцелует в лоб.       Не скажет: «До встречи, Саске».       Останавливается под дверью, трещинки в которой уже знает наперечёт, стучит, говорит негромко, но знает, что Саске услышит, если только не в наушниках:       — Я уезжаю рано утром. Не хочешь попрощаться со мной?       Саске слышит. В его ушах нет не то что наушников, но и в руках — телефона. Ему не до развлечений, его всего коробит, выворачивает и ломает. Трясет и даже кажется, что немного лихорадит.       Он лежит на боку, спиной к двери и совершенно точно не собирается вставать, чтобы открыть её. Будто она — это единственное, что мешает Итачи уехать. Будто если впустит, то и отъезд станет неизбежностью. Поэтому продолжает лежать, сжимая подушку. Собирается дотерпеть до утра, и тогда всё закончится. Итачи ведь не уедет, пока не попрощается? Не уедет?       Итачи по ту сторону двери с силой зажмуривает глаза. До цветных кругов.       Невозможно просто.       — Саске, — просит, — я очень хочу с тобой попрощаться, открой, пожалуйста, дверь.       У Итачи в руке ключ от этой двери. Он искренне надеялся, что получится без этого.       — Уходи! — доносится из-за двери.       Он со вздохом вставляет ключ, поворачивает, открывает.       — Саске…       — Проваливай, я сказал! Если бросаешь, так и бросай!       Его младший брат лежит на кровати к нему спиной, поджав колени — один застывший напряжённый комок.       — Поговори со мной… — просит Итачи. — Поговори со мной, Саске.       Подходит к кровати, осторожно опускается рядом, кладёт руку ему на плечо и снова просит:       — Нам нужно помириться перед тем, как я уеду.       — Не собираюсь я с тобой мириться.       Голос Саске дрожащий, срывающийся. Итачи ныряет рукой глубже по его груди, обнимает и притягивает к себе. Чужие пальцы тут же вцепляются в его предплечье и тоже тянут ближе. Осторожно кладёт подбородок на острое плечо, пытается увидеть хоть краешек чёрного глаза, но всё лицо Саске спрятано под чёлкой.       Шепчет ему в щёку:       — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя. Ты мой единственный и любимый младший брат, слышишь, Саске? Ты… мой драгоценный ребёнок. Как можно забыть своего ребёнка? Как можно его выкинуть из своей жизни? Скажи мне, как? Я не знаю.       — Вот и не выкидывай… — просит-скулит Саске.       На это Итачи ближе притягивает его к своей груди, хотя куда уже ближе, кажется, что Саске и без его помощи настолько сильно вжался в него, что не отодрать теперь.       У него зажмуренные глаза, лицо красными пятнами пошло, а нижняя губа поджата и дрожит.       — Мне бы очень хотелось никуда не уезжать, — Итачи шепчет, потому что голос подводит. Шепчет, потому что и самому сложно с собой совладать. — Мне бы очень хотелось. Но я вырос. И ты тоже скоро вырастешь. Наши дороги разойдутся, — переводит дыхание и продолжает, вновь набирая в грудь воздуха: — Но это не значит, что я перестану тебя любить. Ты всегда будешь моим младшим братом. То, что мы не будем жить бок о бок друг с другом или будем реже видеться — совершенно ничего между нами не изменит.       — Я ненавижу тебя, — сдаётся Саске. Итачи целует его в щёку и говорит:       — Это не так.       — Так!       — Нет.       Утыкается носом ему за ухо, закрывает глаза.       — Ты меня любишь. Я твой любимый старший брат, да, Саске?       И в ответ упрямое:       — Нет.       — Да, Саске, да. И ты будешь меня ждать.       — Не буду.       — Конечно, будешь.       Повторяет снова и, может быть, для себя больше:       — Конечно будешь.       — Я тебя… ненавижу, — на самом деле Саске хочет сказать совсем не это, но внутри так болит, что хочется отгородиться от этого всеми возможными способами. Сказать, что ненавидит. А раз так, значит, и больно ему быть не может. — Ненавижу, — повторяет упёрто, как мантру какую, принимаясь убеждать себя, потому что остаться с болью наедине кажется ещё более ужасным, чем это.       — Ненавидь, — вдруг соглашается Итачи. — Презирай. Делай, что считаешь нужным. Только жди. Хорошо?       Саске мотает головой. Открывает рот, но оттуда вместо «нет» вырывается лишь рыдание. Снова мотает головой, трясет ей изо всех сил, чтобы Итачи понял, что нет, он не будет, ни за что не будет его ждать, так что пусть не надеется! И потому — не уезжает.       — Будешь ждать? Саске. Будешь? — шепчут ему куда-то в шею или плечо. Саске уже не понимает, где у него что, только мотает головой, говоря очередное «не буду».       Рука Итачи давно мокрая от слёз, беззвучно льющихся из бездонных глаз Саске. Кажется, что эти слёзы начинают застилать и его собственные глаза.