10. Его брат: проверка на прочность
12 ноября 2021 г., 21:09
Итачи терпел. И всё ещё был не намерен сообщать о своей травме кому бы то ни было из командования. Считай, ему повезло дважды: в первом случае, потому что отец его приятеля оказался врачом нужной специализации, а во втором: даже во время «BUD/S» курсантам разрешалось в свободное время с разрешения начальства выходить за территорию базы. Конечно, Итачи не пошёл со своей ногой к флотскому врачу, потому как тот был обязан незамедлительно отправить его лечиться, а это означало бы спустить в унитаз весь проделанный до сегодняшнего дня путь.
С другой стороны, Итачи понимал, что с такой ногой может и не пройти «BUD/S» до конца. Но это была всё же не первая его травма и был велик шанс, что обойдётся. Порой растяжение связок было гораздо хуже трещины в кости.
Ночь. Последние часы до начала «адской недели». Курсантов собрали в большой комнате и накормили пиццей, а затем начался киномарафон. Им показывали старые фильмы: «С меня хватит!», «Чёрный ястреб», «Мы были солдатами» и «Храброе сердце». Этакий тайм-аут, небольшая передышка перед тем, как пнуть ногой в ад. Несомненно, ей стоило воспользоваться. Несомненно, стоило расслабиться и отдохнуть. Но это было попросту невозможно. Они вроде как отдыхали и вроде как расслаблялись, но на самом деле каждый из них думал сейчас вовсе не о том, чем закончится история Уильяма из «С меня хватит!» и не о том, с чем пришлось столкнуться главному герою фильма «Мы были солдатами» в исполнении Мэла Гибсона, и не о сюжете «Чёрного ястреба», к которому вообще было много вопросов. Каждый из них знал, что вот-вот начнётся «адская неделя», и потому изредка прокатывающиеся по помещению шутки были натянутыми и напряжёнными, как и звучавший в ответ смех. Это всё напоминало вечеринку на «Титанике»: фильмы были призваны поднять настроение, но из темноты уже неумолимо надвигался айсберг.
Итачи знал, что в какой-то момент в помещение должен ворваться инструктор с ручным пулемётом, стреляющим холостыми, и ему, вместе с остальными, нужно будет выбежать наружу, чтобы построиться на плацу.
Но когда?
С каждой новой минутой крепло подозрение, что вся эта «вечеринка» была устроена лишь для того, чтобы усыпить их бдительность, чтобы внезапное вторжение действительно возымело эффект неожиданности.
С каждой очередной минутой Итачи нервничал всё больше.
Чёртово ожидание. Как же он не любил его! И этот извечный в такие моменты мандраж…
Когда уже?
Цифры, ведущие секундный отсчёт на электронном табло наручных часов, изменились на «01», знаменуя начало очередной томительной минуты ожидания. Под ложечкой сосало. Место на границе груди и живота реагировало на неутихающую тревогу неприятным тянущим чувством, которое всё росло.
«Боже…» — раз за разом повторял про себя Итачи. — «Боже…» — снова и снова.
Он пытался задремать, но сон не шёл. Ещё бы, когда в крови столько адреналина.
Наконец, кто-то действительно ворвался и начал стрелять, открывая начало «адской недели».
«Сатана», — выдохнул Итачи. — «Неужели».
Отсчёт пошёл! Пять с половиной дней непрекращающейся борьбы, спланированной так, чтобы выяснить, достаточно ли у тебя твёрдости духа и выносливости, чтобы стать совершенным воином.
Выбегая на плац, Итачи думал, что ещё никогда в жизни не был столь счастлив подвергнуться насилию. На улице их ждали: инструкторы кидали светошумовые гранаты и били струями воды из пожарных рукавов. Гранаты при взрыве давали ослепительную вспышку и очень громкий звук. Никаких ранений, но и этого было более чем достаточно, чтобы дезориентировать и напасть. Надо сказать, что струя воды из пожарного рукава неплохо годилась для последнего!
Итачи был возбуждён и внутренне готов к тому, что называли главным испытанием для курсантов «SEAL», но в тоже время его не покидали мысли: «Что, бес пожри, вообще происходит?» Несмотря на всё то, что он знал об «адской неделе»… В общем, он думал, что он что-то знает. На деле же, пока не ощутишь собственной кожей, мышцами и костями, пока не пройдёшь через это — действительно знать не будешь.
Их разделили на группы, развели по разным участкам, и они приступили к упражнениям: приседания, горизонтальные махи ногами, выпрыгивания из полного приседа…
После этого цикла они побежали.
Нога?
Она болела меньше, чем всё остальное!
Итачи плыл, делал физические упражнения, поднимал с группой лодки. Они ни на минуту не переставали двигаться. В какой-то момент времени один из парней настолько обессилил, что принял каяк с инструкторами за акулу, и начал громко кричать, предупреждая об этом.
Перед началом «BUD/S» кто-то сказал Итачи, что самый лучший способ уцелеть — жить от еды до еды. «Изо всех сил старайся продержаться до ближайшего приёма пищи». Их кормили строго по расписанию каждые шесть часов. Шесть часов. Шесть. От спасения Итачи всегда отделяло не более, чем пять часов пятьдесят девять минут.
Несколько раз Итачи думал, что не выдержит больше. Всё. Вот прямо сейчас действительно сдохнет. И с какой-то отстранённостью размышлял, как это воспримет Саске. Расстроится? Наверное, да.
Но это почему-то не трогало. Мысль, что глаза младшего брата наполнятся злыми слезами — не задевала внутри ровным счётом ничего. Совершенно никакого отклика, словно все струны души, за которые можно было потянуть и вызвать волнение, давно полопались.
Итачи представлял, как чёрные глаза Саске, в которых скрывался по меньшей мере омут, а по большей — чёрная дыра — не меньше, станут красными и блестящими, а мокрые ресницы слипнутся в острые шипы. Представлял, как его нижняя губа подожмётся, превращая рот в сжатую линию, чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания. Представлял, как ком встанет поперёк его горла. Как затрясутся плечи. Как кожа, нетронутая солнцем, пойдёт красными пятнами, а кончики ушей вспыхнут багрянцем. Представлял, и ничего не чувствовал.
Как его смерть воспримут родители, Итачи волновало ещё меньше. В конце концов у них был ещё один ребёнок. Отец наверняка бы сожалел больше о похороненном таланте, чем о нём, как о сыне. А потом, быть может, даже попробовал бы воплотить свои мечты в Саске, только это у него вряд ли бы получилось, учитывая то, как он вёл себя с ним всю его жизнь. А мать…
Итачи думал, что такие мысли — это немного не нормально. Думал, что, очевидно, чересчур заебался и потому даже размышления о собственной преждевременной кончине его совершенно не трогали. Заебался от утомительной, тяжёлой, но весьма разнообразной ебли. Не то чтобы будь она монотонной — это изменило бы ситуацию к лучшему.
Пару раз он действительно полагал, что следующие пять часов пятьдесят девять минут будут его последними. Его так и подмывало встать и добежать до колокола, который мог разом прекратить все его мучения. Позвонить в колокол, и идти пить кофе с пончиками. И «до свидания», потому что позвонить в колокол — значит распрощаться с программой, не стать «морским котиком», но ведь оставался ещё запасной вариант: пойти в разведку и тоже стать военным.
«Адская неделя» продолжалась. Колокол звонил, но пока не по воле Итачи — он всё ещё торговался со своей силой воли.
«Следующие пять часов пятьдесят девять минут последние!» — убеждал он себя. — «Если больше не смогу — позвоню в колокол». Но тело всё не ломалось, дух — тоже. А потом был очередной приём пищи и становилось чуточку лучше, так что подохнуть прямо сейчас вот уже не хотелось. Немного позже — может быть.
«Следующие пять часов пятьдесят девять минут последние!» — вновь обещал себе Итачи.
На самом деле или нет, но сломанная, хоть и не до конца, нога болела всё меньше по мере того, как продолжалась «адская неделя». Возможно, другая боль, которую он испытывал, просто перебивала боль от трещины в кости, и та на её фоне выглядела чем-то незначительным и не стоящим внимания. Возможно, Итачи просто притерпелся. Возможно, ноге действительно становилось лучше, хотя, учитывая нагрузки, это было за гранью фантастики. В общем, ему стало казаться, что всё в порядке.
Вот чего Итачи действительно не мог вынести — так это холод. Боль в ноге просто пасовала перед мокрым холодом. Раздевшись до футболки лежать в прибое на берегу — вот что было хуже всего.
Итачи крепко держал руки парней, лежащих справа и слева от него. От холода его всего трясло, тело дрожало как отбойный молоток. Он молил, чтобы кто-нибудь, проходящий мимо, помочился на него.
И они мочились.
Моча была чуть ли не единственной теплой субстанцией, которая у них оставалась. Насквозь мокрая одежда и невозможный холод были просто невыносимы и толкали на это и на что угодно другое, если это могло хоть как-то улучшить ситуацию.
«Дьявол», — думал Итачи в такие моменты. — «Пусть никто и никогда не узнает об этом. Тайна моего выживания должна умереть вместе со мной».
Берег океана. Кандидаты по программе «BUD/S». Куча парней, которые жмутся друг другу, пока один из них писает, а все остальные пытаются извлечь из этого все возможные преимущества.
Итачи думал, что будь колокол ближе, то он бы обязательно встал и доковылял до него, чтобы ударить и, наконец, пойти в горячий душ. Горячий душ. Горячий кофе. Горячие пончики.
Но не делал этого: не вставал, не шёл, не ударял.
Может быть потому, что было стыдно перед другими. Может быть потому, что было стыдно перед самим собой: пройти такой путь, чтобы в самом конце сдаться. Может быть, просто не находилось сил, чтобы встать.
У Итачи была вся мотивация, которая только возможна. Ради младшего брата. Ради родителей. На зло всем тем, кто говорил ему, что его отчислят за неуспеваемость. На зло инструкторам. Из-за вида кораблей, отплывающих от берега. Хотел бы он оказаться на одном из них и покинуть это место? Нет, чёрт пожри! Не хотел бы! Потому что самая сильная мотивация заключалась в том, что он хотел сделать это ДЛЯ СЕБЯ. Это была его сраная мечта! И если не для остальных, то уж для самого себя он обязан был постараться, обязан был выложиться на сто десять процентов. На сто двадцать — если надо. Чтобы окупить победой все те пинки, которые получил его зад.
«Адская неделя» началась воскресной ночью. Где-то в районе среды Итачи начал осознавать, что, похоже, он пройдет это испытание. К этому времени главной проблемой для него стала борьба со сном (за всё время ему удалось поспать два раза по часу). Множество ударов осталось позади, и теперь основные трудности имели уже не физическую, а скорее ментальную природу. Инструкторы говорили, что «адская неделя» на девяносто процентов — это испытание духа, и они были правы. Итачи (и каждый оставшийся боец) должен был доказать, что у него достаточно воли, чтобы продолжать даже тогда, когда силы исчерпаны полностью. Именно это и являлось главной целью испытания.
Подобный способ отбора был, безусловно, весьма эффективным, хотя вот курсанты не спешили соглашаться с этим. Многим это ещё только предстояло понять. Понять, что когда окажутся в боевых условиях, не будет колокола, в который можно позвонить, чтобы в ту же секунду всё прекратилось. Не будет колокола, позвонив в который, получится тут же оказаться дома, сбежав от пуль. Некому будет сказать: «Всё, я больше не играю!» и пойти по своим делам. Некому сказать: «Мне чашечку кофе и пончик, который вы обещали».
Если ты уходишь — ты умираешь, и некоторые твои парни умирают тоже. Если рядом окажется ненадёжный товарищ — снова смерть. Исходя из этого, хотелось бы ужесточить условия отбора? Если бы на кону стояла собственная жизнь, казался бы «BUD/S» слишком трудным? И даже если бы каждый зависел только от себя самого, хотелось бы пройти «BUD/S» ни разу не вспотев, чтобы потом очутиться под пулями и сказать: «Вот чёрт, подождите, меня этому не учили! Меня не готовили к таком пиздецу!» Орать, что стреляют совсем не холостыми, и пули, свистящие непозволительно близко и крошащие стену за спиной, весьма себе настоящие. Орать, что вода слишком холодная для того, чтобы укрыться в её толще, а там вон вообще болото. Болото! Ну вы понимаете?!
Инструктор говорил им: «Вы думаете, что сейчас вам плохо? Представляю, как вы отсосёте, если окажетесь в Отряде. Там еще хуже, еще холоднее и еще тяжелее!» Итачи думал над этим, лёжа в полосе прибоя и стуча зубами. Думал о том, что инструкторы — мешки с дерьмом, ведь, Сатана, разве могло быть ЕЩЁ хуже?
Холод стал его ночным кошмаром. Казалось, что он забрался под кожу, проник под мышцы и втиснулся в сами кости, и теперь, что ни делай — никак не вытравить. Каким бы горячим не был душ или кофе, какой бы тёплой не была постель или одежда — всё равно где-то внутри будет скрести ледяными когтями и заставлять дрожать.
Об «адской неделе» было снято так много фильмов, написано столько книг и статей в интернете, но сидя на диване и читая обо всех её ужасах, не было страшно ни разу. Всё это, несомненно, звучало устрашающе, но в тоже время совершенно не трогало. «Это всё» — где-то там, не с тобой. Пережившие «адскую неделю» могли сказать, что читать о ней было гораздо легче, чем испытать на себе.
Всего лишь пять с половиной дней. Даже не неделя! Но и этого вполне достаточно, чтобы полностью ощутить всю «прелесть» службы в «SEAL», прочувствовать глубоко и основательно.
Пять с половиной дней — сто тридцать два часа, из которых на сон можно потратить лишь четыре и то, либо стоя, либо по горло в зловонном болоте. Эта особая любовь к дерьму не воодушевляла ни разу. Итачи казалось, что его кожа на столько пропиталась миазмами, что отмыть её уже не представится возможным никогда. Он не отрезал свои волосы, как планировал изначально, но теперь вот думал, что стоило бы. Стоило бы, потому что вбирали все запахи в себя и не спешили с ними расставаться. Стоило бы, потому что это уже были никакие не волосы, а самая настоящая пакля. И виной тому оказались «грязевые ванны», вода разнообразного качества, соль, песок, солнце и ветер. Итачи был уверен, что они выглядели бы гораздо лучше, используй он их как веник и тряпку. Но отрезать всё равно не спешил. Просто собирал сзади в хвост, длину обматывал вокруг и фиксировал резинкой. Чёрт с ними с волосами. Подумает об этом как-нибудь потом.
Сто тридцать два часа, и чем ближе к концу, тем выше была нагрузка, отчего с одной группой работало сразу по три инструктора, каждый из которых имел медицинский сертификат. Даже инструкторы — и те по очереди работали, постоянно сменяя друг друга, а у Итачи с парнями не было никаких смен, и все двадцать четыре часа в сутках принадлежали целиком им. К концу нагрузки приобрели, прямо скажем, садистский характер. И если в начале «BUD/S» Итачи думал, что инструкторы садисты грёбаные, то теперь понимал, что всё было очень даже по любви и во благо! И если раньше ему приходилось сражаться с водной стихией, то теперь её предстояло победить! И победить не только её, но и самого себя, свой страх и боль, что было в разы сложнее.
По команде Фостера группа построилась на самом берегу океана. Фостер выглядел весьма довольным, ещё бы: погода была отвратительной, а шторм, наоборот, замечательным! Лучше и быть не могло!
Итачи стоял на коленях, обдаваемый ледяными волнами Тихого океана. Стоял в одних лишь штанах, да ботинках, со сцепленными за головой в замок руками. Стоял, и не мог поверить, что кто-то добровольно нырял зимой в ледяную воду и находил это занятие не экстремальным спортом для мазохистов, а невероятно бодрящей и освежающей процедурой, после которой приходит ощущение, будто заново родился. Он сам ни то, что не чувствовал себя заново родившимся, но даже скорее недавно сдохшим.
Одежда — насквозь мокрая. Ботинки — тоже. Уже можно считать, что искупался? Но к нему что-то всё никак не приходило то обещанное ощущение, которое должно было появиться после споласкивания в ледяной воде. Шок — был, да. Потеря чувствительности ног, да и не только их — тоже. А вот долгожданной усиленной циркуляции крови в организме, от которой бы тело начало согреваться — не было, и хоть ты убейся.
— При погружении в ледяную воду, критическими являются первые несколько минут! — орал Фостер, стараясь перекричать бушующий океан. — Холодная вода при равной температуре забирает тепло из тела гораздо быстрее, чем холодный воздух! Если не сможете контролировать своё дыхание, если запаникуете, то тут же утоните! Важно сохранять ясность сознания! Самообладание спасёт вам жизнь!
Итачи полагал, что конкретно в его случае, самообладание скорее станет причиной смерти, нежели спасения.
Хоть они находились и не в воде в прямом смысле этого слова, и потому утонуть им вроде как не грозило, но от этого было ничуть не легче. От первых накрывших с головой волн, которые ударили по телу со всей своей силой, перехватило дыхание, а голову как будто сдавил металлический обруч. Следом — активнее застучало сердце. Забилось так быстро, что давление подскочило вверх. Мышцы груди и живота рефлекторно сократились, вызвав сначала выдох, а затем судорожный вдох, и Итачи оставалось только порадоваться, что в момент непроизвольного дыхательного акта не хлебнул грязной солёной воды вперемешку с песком и всем тем, что ещё притащила в себе волна. Тело покрылось дрожью. Он чувствовал, как со временем эта дрожь становилась всё сильнее, пока его не начало уже откровенно колотить и трясти.
Мышцы быстро сокращались, от чего теплопродукция резко возросла, но вскоре даже этого защитного механизма стало недостаточно. Итачи почувствовал, как очередная волна, для которой он стал живой преградой, разбилась об него, и из груди вырвался очередной судорожный выдох-вдох.
«Они ведь знают, что делают?» — спрашивал он самого себя, потому что становилось страшно. Страшно умереть из-за чужой халатности и собственной упёртости «во чтобы то ни стало». И бесконечно глупо. Смерть от переохлаждения или «холодового шока» — совсем не то, чем хотелось бы закончить свою жизнь. Мысль пугала ещё и потому, что на курсе смерть всё-таки одного настигла, и не возникало желания становиться вторым.
Безумно хотелось укрыться в месте, защищённом от воды и ветра. Безумно хотелось закутаться в любую попавшуюся под руку одежду, пусть в одеяло даже. Выпить горячего чая. Получить в своё распоряжение грелку, разогретые в пламени костра и завёрнутые в ткань камни или хотя бы бутылку с горячей водой. Но нет.
Двадцать минут прошли, и по команде вся группа вышла на берег, чтобы провести следующие пять минут на пронизывающем ветру, а затем снова вернуться в океан.
— При температуре воздуха ниже нуля, обезвоживание — серьёзная проблема! — продолжил Фостер. — Мороз высушивает воздух, каждый выдох, который вы делаете, забирает из лёгких необходимую организму влагу! Если вы в добавок прикладываете физические усилия, то обезвоживание может наступить очень быстро!
Итачи казалось, что его грудь насквозь проморозило и лёгкие давно покрылись коркой. Одно неверное движение, и разобьются. В нём умерло всё живое. Кровь — и та замёрзла. А стучащее из последних сил сердце, теперь проталкивало не плазму с кровяными тельцами, а кристаллическое крошево. Мог поклясться, что даже слышал этот звук: с таким ломалась ледяная корка на луже под подошвой ботинка.
Как быстро можно замёрзнуть насмерть?
Итачи было очень интересно.
Он знал, что даже антарктический холод убивал не сразу. Не так, что вышел голым и тут же насмерть замёрз. Остывая, тело будет бороться с враждебной средой, мобилизируя все возможные ресурсы, а когда те иссякнут, начнёт экономить остатки.
Остатки. Много ли тепла осталось в его собственном теле? Сколько ещё оставалось времени, прежде чем оно окончательно сдастся?
Итачи всё ещё дрожал. Но это была не та дрожь, которая могла охватить в морозный вечер из-за недостаточно тёплой одежды. Сначала сузились кровеносные сосуды, ограничив приток крови к не очень жизненно важным конечностям: не до жиру, хватило бы для сердца и мозга. Потом все волоски на теле встали дыбом. И вот следом, потому как предыдущего оказалось недостаточно, начали сокращаться мышечные волокна. Они бесконтрольно сокращались в попытке согреть тело, и это были настоящие конвульсии, судорога, которая будет продолжаться до тех пор, пока в мышечных клетках не закончатся запасы глюкозы.
— Когда вы вылезаете из воды, влага начинает испаряться, и вам становится еще холоднее! Тепло быстро покидает ваше тело! В нормальной ситуации вы просто разденетесь и наденете на себя сухую одежду. Когда такой одежды нет, наилучший вариант — спрятаться в большой пластиковый мешок, чтобы снизить испарительное и конвективное охлаждение!
Итачи думает, что им уже пора этим заняться. Не знает, как остальные, но сам уже готов и на пакет.
Но никаких пакетов! Инструктор снова гонит в океан.
Ветер не утихает. Вода беснуется. Шторм продолжается.
Итачи не знает сколько баллов по шкале Бофорта у этой бури, но знает, что даже в наши дни время от времени из-за шторма гибнут люди, несмотря на прочность современных судов. Человек по сравнению с судном — маленькая ракушка. Как ракушка может противостоять океану?
Ни черта не видно. В воздухе носятся мелкие капли воды вперемешку с морской пеной. Волны ползут одна за другой. Ползут, подбираются всё ближе и ближе, у самого берега превращаясь в массу вздыбленной воды, чтобы затем с оглушительным грохотом обрушиться вниз.
Итачи, не сдержав нервного смешка, думает о том, что даже корабли меняют курс, получив штормовое предупреждение: обходят фронт движущегося шторма, либо стараются зайти в ближайшую гавань и переждать там. И только «морские котики», узнав о шторме, тут же бегут ему навстречу.
Фостер снова орёт:
— При температуре воздуха четыре градуса одежда, содержащая литр воды, начнёт высыхать, и испарение воды приведёт к тому, что температура вашего тела понизится на десять градусов по Цельсию! Если же при тех же условиях поместить человека в непродуваемый пластиковый мешок, его тело начнёт подогревать воду, но ей уже некуда будет испарятся, благодаря чему температура тела снизится лишь на полградуса!
Итачи думает, что информацию, полученную таким способом, он вряд ли сможет когда-нибудь забыть. С другой стороны — надеется, что она никогда и не пригодится.
Испытание штормом закончилось и на его место пришли серия изнурительных марш-бросков в полной экипировке, преодоление полосы препятствий и то, на что хватит инструкторской фантазии вкупе с безмерной любовью к садизму.
Норматив бега по песчаному пляжу на дистанцию в десять километров был весьма жёстким, а за ленивое выполнение упражнения тут же следовало наказание. Плёлся один, а отхватят все.
Курсанты выстроились в колонну по одному, приняли упор лёжа и положили ноги на плечи товарища позади себя.
— Начать отжимания! — дал отмашку инструктор.
А потом опять в океан.
И так до бесконечности все пять с половиной суток.
— Принцессы, — кричал инструктор Райт, — оно вам надо?! Заканчивайте вы эти игры в рыцарей и идите в горячий душ! Кофе и хороший завтрак в тёплой мягкой постельке вас уже заждались!
«Дьявол», — стонал Итачи. — «Когда это уже закончится? Оно же должно когда-нибудь закончиться?!»
Всё чаще звонил колокол, и чем дальше, тем сильнее было ощущение, что инструкторы закинулись парой таблеток озверина и принятую дозу в дальнейшем планировали только увеличивать! И всё это лишь для одного. Это всё лишь для того, чтобы ещё больше измотать их психику и проверить на выносливость.
Срыв, который мог и должен был наступить у курсантов — у многих действительно наступал, и те, сдавшись, возвращались в свои части.
Отсев после «адской недели» действительно мог составить порядка девяноста процентов от первоначального количества. Уходили все, кто хоть самую малость не дотягивал до наиболее высоких показателей.
День и ночь соединились в один сплошной кошмар. Чувство времени где-то потерялось.
В который раз они уже зашли в воду? Какой сегодня был день?
Итачи видел, как врачи отстраняют то одного, то другого, и отправляют на восстановительное лечение, после которого, если курсант пожелает, сможет начать всё заново. И это «заново» — самое ужасное. Это «заново» вполне способно доломать тех, кто не сломался психологически, но кого подвело тело.
Итачи не знает, на сколько хватит его собственного.
Что было упражнением, а что наказанием? И существовала ли между ними хоть какая-то разница?
Пытка волнами сменялась бегом по песку, тот сменялся отжиманиями в цепочке, а те вновь пыткой волнами.
Они передвигались по суше группами по восемь человек. Бегом с чёрт его знает сколько килограммовыми надувными лодками на головах или на вытянутых руках. Итачи казалось, что конкретно его весит немногим меньше сотни.
Их группа должна была прибыть в конечную точку маршрута в указанное инструктором время. Любая задержка влекла за собой наказание. Но Итачи уже не видел для себя никакой разницы, ведь само упражнение было ни разу не благословеной передышкой. Кажется, команда, снявшая «Остаться в живых», прогадала с сюжетом.
Остаться в живых — это про «BUD/S» в целом и про «адскую неделю» — в частности.
Остаться в живых — это ни разу не приключенческий жанр, а кровь, пот и слёзы кандидатов в «SEAL». Изредка — даже их жизни.
Они все были измучены отсутствием сна и тяжелыми нагрузками. Они все были опустошены, плохо двигались и ещё хуже соображали, а тут новая изощрённая пытка: требовалось запомнить длинную фразу-пароль и повторить её дословно после нескольких часов изнурительного марш-броска.
Итачи с трудом мог вспомнить свою фамилию, а тут целая длинная фраза.
— Вы вправе в любую минуту прекратить это! — давил инструктор. — Даже в колокол звонить не надо, просто скажите «я ухожу» и можете идти!
Очередной этап «адской недели», и перед «оставшимися в живых» ставится задача осуществить групповое десантирование с надувных лодок на морское побережье, с обязательным преодолением прибойной полосы. Всё это происходит под интенсивным огнём «вероятного противника», который в тот день боеприпасов не жалеет, и их расход к её концу составляет порядка двух тонн, не считая большого количества пиротехнических средств.
После выхода на берег курсанты приступают к преодолению препятствий на время, после чего следует двадцатикилометровый марш-бросок по песку, грязи и болотистой почве. Его в свою очередь вновь сменяет полоса препятствий и три часа лёжки под обстрелом.
В голове не остаётся никаких мыслей. Сил нет даже для них.
Чем ближе конец «адской недели», тем больше фиолетового цвета появляется на коже Итачи. Гематомы не успевали рассасываться, как на том же месте появлялись новые. В некоторых, особенно удачных местах, кожа была и вовсе почти что чёрной.
Итачи был уверен, что выглядит просто ужасно, но в тоже время, сейчас его это совершенно не заботило. Так, просто мимо проскочившая мысль. Так же были подозрения, что гематомы у него не только в подкожной клетчатке, но и в мышцах, и, может быть, даже в органах. Слишком плохо ему для того, кто заработал лишь пару разноцветных синяков. Правда помимо них на теле было ещё много и других повреждений, отчего он чувствовал себя каким-то медицинским атласом для демонстрации оных.
Последний день оказался особенно ужасным. Этакая вишенка на торте. Пятнадцать часов в ледяной грязи илистых отмелей между Сан-Диего и Тихуаной. Что могло быть лучше?
После низвержения в ад, прошедших все его круги, ждало тщательное медицинское освидетельствование. И это закономерно, учитывая, что даже далеко не всякий здоровый организм был способен без последствий перенести такое тяжёлое испытание. После него — оценка состояния психики. И только потом допуск к обучению на следующих курсах.
Итачи не был уверен, что после всего ему удастся пройти медицинскую комиссию.
От «адской недели» оставались считанные часы, но вот их взвод совершает «вопиющее нарушение устава», после чего всем курсантам приказывают по шею погрузиться в грязь, а инструктор объявляет, что их мучения будут окончены, если пятеро согласятся покинуть курс.
И тут кто-то из бойцов запевает!
Остальные тут же подхватывают, и от этого становится даже чуточку легче. Появляется чувство, что все они смогут дойти до конца.
***
За «адской неделей» последовала короткая восстановительная фаза, которая называлась «прогулочная неделя». К этому моменту Итачи оказался изувечен настолько, что для того, чтобы обработать всё хотя бы мазью от гематом, понадобилось бы целое ведро — не меньше. Его распухшее и горячее от повысившейся температуры тело, было сплошь покрыто гематомами, разнообразного характера ранами, потёртостями от одежды, обуви и ремней, волдырями, которые только наливались или были уже порваны, и опрелостями, образовавшимися в естественных складках тела из-за сдавления вкупе с повышенной влажностью и отсутствием гигиены. Но ноги стоили отдельного внимания… Это было что-то с чем-то. Когда Итачи наконец снял берцы, то не сильно удивился, потому как ощущения, которые ему приходилось испытывать все пять с половиной дней, описывали примерно схожую картину. Это было кровавое месиво, а не ступни. На них даже смотреть было больно. Онемевшие пальцы, последние фаланги которых он, кажется, вообще не чувствовал, украшали гематомы под несколькими ногтевыми пластинами. Кожа оказалась содрана повсюду: на каждом сгибе каждого пальца, по бокам ступни, в области Ахиллова сухожилия и даже на самой стопе отошла, превратившись в огромный волдырь, которые не обещал ничего приятного. Всю «прогулочную неделю» курсанты ходили в тапочках. Если было надо — ходили в тапочках быстро. Пережив «адскую неделю», Итачи никак не решался «выдохнуть», потому что расслабляться было ну никак нельзя. «Адская неделя» осталась позади, но до конца «BUD/S» было ещё далеко. К тому же, он не чувствовал себя здоровым и полным сил несмотря на то, что его допустили ко второй фазе «BUD/S». Вторая фаза «BUD/S» — обучение дайвингу. К несчастью, вскоре после её начала, Итачи почувствовал, что заболевает. Этому не стоило удивляться, учитывая то, через какие издевательства прошёл его организм. Он сам до сих не мог поверить, что ничего себе не отморозил и не заработал воспаление какого-нибудь органа, так что простуда на этом фоне выглядела чем-то незначительным и не стоящим особого внимания. Про ногу же он забыл ещё где-то в середине «адской недели», примерно тогда, когда появилось чувство, что пройдёт её, и вспоминать не собирался. Болели мышцы, но это совершенно не настораживало. У Итачи в принципе с начала «BUD/S» всегда что-нибудь где-нибудь да болело. Слабость тоже не стала причиной для беспокойства, поскольку он был уверен в том, что просто ещё не восстановился после «адской недели». Да и когда бы? Времени на это никому не дали, начав дрючить уже буквально через несколько дней, и оставшиеся до окончания первого этапа четыре недели все провели в изучении различных методов проведения гидрографического ориентирования. Недомогание откровенно мешало обучению дайвингу. Болела голова, а грудь сводило от сухого и непродуктивного кашля, так что Итачи всё горло сдирал себе, доходя уже до рвотных позывов. Пару дней спустя он выполнял упражнение в башне для погружений (специальный тренажёр, в котором имитировалось погружение на глубину) и, видимо, пропустил мимо ушей пару нюансов, о которых ему ранее говорил инструктор, поскольку уровень концентрации и усвоения материала с началом болезни значительно снизился. Упражнение называлось «всплытие с положительной плавучестью» из водолазного колокола, а нюансы заключались в том, что нужно было обязательно уравнять давление во внутреннем и наружном ухе. Существовало несколько способов сделать это, но самым распространённым был тот, в котором нужно было закрыть рот, зажать ноздри и попытаться выдохнуть через нос. Среднее ухо отделено от наружного барабанной перепонкой, поэтому давление между ними выравнивается намного медленней, чем в других полостях организма. Но также оно соединено с глоткой посредством узкого канала — евстахиевой трубы, отверстие которой открывается только при глотании, разговоре, пении и зевоте. Чтобы помочь давлению выровняться, нужно правильно выполнить нехитрое упражнение, о котором рассказывал инструктор. Но существовал ещё один нюанс. Дело в том, что когда евстахиева труба и другие каналы, соединяющие придаточные пазухи носа, хорошо проходимы для воздуха, то погружение не вызовет боль, так как давление в этих полостях выровняется без труда. Но если слизистая каналов воспалена, то проходимость воздуха в полости затруднена и при быстром погружении или всплытии, выровнять давление, к тому же быстро, не получится. Итачи то ли не сделал этого, то ли не смог сделать правильно, а может причина оказалась в болезни, но результат был в любом случае один: баротравма с разрывом барабанной перепонки. Когда он вынырнул, кровь шла из его ушей, глаз и носа. Ему тут же оказали первую помощь и отправили в санчасть лечить уши. Там же вскоре и обнаружилась причина простудных симптомов — атипичная пневмония. Из-за медицинских проблем командование приостановило участие Учихи Итачи в программе «BUD/S». Итачи оказался в заточении и теперь должен был лежать, ожидая выздоровления, чтобы после присоединиться к следующему курсу. Но во всей этой поганой ситуации его радовало то, что он уже прошёл через «адскую неделю», а значит после выздоровления ему не придётся начинать всё с самого начала, потому что, слава Сатане, второй «адской недели» не предусматривалось! Разорванная барабанная перепонка обычно срасталась в течении одной-двух недель, а образовавшийся на месте разрыва рубец не влиял на остроту слуха. С пневмонией же всё было несколько сложнее. В общем, рассчитывать на то, чтобы покинуть это место раньше, чем через две-три недели, не приходилось. Когда Итачи почувствовал себя уже достаточно хорошо, то напросился в помощники к инструкторам, и присоединился, насколько позволяло состояние, к курсантам в белых рубашках. У самого же теперь была коричневая, цвет которой означал вторую фазу. Тревога о том, что за время, проведённое на больничной койке, потеряет форму, не отступала, и Итачи старался делать всё, что только может для того, чтобы не допустить этого: помогал инструкторам, делал ежедневную гимнастику, бегал с курсантами из первой фазы, пока те рвали свои задницы. Кандидатам, проходившим курс «BUD/S», курить запрещалось. Но некоторые считали себя выше остальных и выше дурацких правил, поэтому не спешили расставаться со своей привычкой. В какой-то из дней Итачи, всё ещё будучи временно отстранённым от программы, присоединился к группе курсантов для пробежки. Он был глубоко в строю, когда один из инструкторов подошёл к парню рядом с ним и задал какой-то вопрос. Стоило тому открыть рот для ответа, как тут же оказался уличён в курении. — Лечь! — рявкнул инструктор. Курсант вышел из строя и принял исходное положение для отжиманий. — Где остальное? — спросил инструктор. — В носке. — Достань. Разумеется, сделать это он должен был оставаясь в том же положении «лёжа». Парень с большим трудом дотянулся до ноги и достал пакет. Инструктор открыл его и высыпал содержимое перед ним. — Ешь! Каждый раз, когда в процессе отжиманий лицо курсанта опускалось вниз, он должен был брать порцию табака ртом и глотать. Итачи никогда не жевал табак, но сомневался, что его поедание могло понравится даже заядлому курильщику. Парень какое-то время держался, но потом его начало почти что рвать. В конце концов инструктор сжалился над ним, а Итачи подумал, что в ближайшее время парень вряд ли захочет скрутить хотя бы одну сигарету.***
Трудности сближают. По мере прохождения курса «BUD/S» курсанты так или иначе становились ближе друг к другу, хотя до окончания «адской недели» все и старались держать дистанцию побольше, потому что именно на ней происходил основной отсев. Никому не хотелось сблизиться с кем-то, чтобы тут же попрощаться. Но если бы Итачи и успел с кем-то поладить, то из-за отстранения от программы, хоть и временного, всё равно бы ничего не вышло. Получив, наконец, разрешение от командования продолжить участие в программе «BUD/S», он влился уже в состав нового курса. На втором этапе курсанты изучали, в основном, действия в воде, а также осваивали минно-взрывное и радиодело. Особое внимание уделялось отработке практических навыков, поскольку «морской котик» должен был уметь действовать не только в группе, но и как отдельная боевая единица. Для этого усвоенная теория отрабатывалась на практике до тех пор, пока действия не становились автоматическими. Первоначально бойцы осваивали подводное плавание с аквалангами с открой схемой дыхания. В этом случае система работала исключительно на вдох, выдох же производился в воду. Они учились включаться и выключаться из аппарата на различных глубинах, отрабатывая свободное всплытие и ныряние, плавали группами с дыханием из одного акваланга, учились передвигаться со связанными конечностями. После освоения легководолазного снаряжения, началась работа с аквалангами, имеющими полузакрытую схему дыхания, в которой часть выдыхаемого воздуха шла на регенерацию, а часть в воду, и с аквалангами, имеющими закрытую схему дыхания, при которой один и тот же воздух использовался для дыхания дайвера несколько раз, и в таком случае пузырьки выдыхаемого воздуха отсутствовали. Погружение под воду и без того требовало адаптации, а если прибавить к этому ещё и многочисленные фобии, связанные с ним, то о грамотном выполнении поставленной задачи и речи идти не могло. Конечно, некоторые из страхов были вполне обоснованными и являлись следствием опыта или знаний, но были и вызванные инстинктом самосохранения. В любом случае с теми и другими Итачи нужно было справиться, если он хотел пройти на третий этап «BUD/S». Итачи старательно глушил в себе страх неправильно погрузиться или всплыть, и помимо шанса на очередную баротравму, получить ещё компрессионную или декомпрессионную болезнь. Слишком свежи были в памяти те адская боль, ощущение крови, заполняющей каналы, потеря слуха и головокружение, вскоре перешедшее во рвоту. Конечно, инструктор подробно и не раз рассказывал ни только об одном и о другом, но и о десятом, и о двадцать пятом, чтобы у бойцов появилось чёткое понимание всех процессов и возможность их контролировать. Рассказывал, что компрессионная болезнь является следствием того, что на этапе всплытия формируется пониженное давление, которое приводит к сжатию участков тела, которое, в свою очередь, при длительном течении, приводит к некрозу тканей и самоотравлению организма продуктами их распада. И в зависимости от длительности процесса всё заканчивается либо смертью от шока, либо весьма длительным выздоровлением. А коварность заболевания заключается в том, что в первые её дни симптомы не выражены и потому запоздалое лечение оказывается малоэффективным. Что декомпрессионная болезнь — она же кессонка, также формируется на этапе всплытия, если его выполнять неправильно. Дело было в азоте. Несмотря на то, что газ являлся частью воздуха, в организме он не усваивался, а существовал в растворённом виде, пребывая в «спящем» состоянии. Но всё менялось, как только речь заходила о подводных погружениях. Когда подводник находится на глубине, ему для дыхания необходим газ с давлением, как минимум, равным давлению окружающей среды. Предположим, что глубина тридцать метров, тогда для нормального дыхания на такой глубине давление вдыхаемой газовой смеси должно равняться четырем атмосферам (то есть, быть в четыре раза больше, чем давление на суше). Когда процесс всплытия водолаза проходит медленно, то давление азота в составе дыхательной смеси уменьшается также медленно. Азот успевает высвободиться из крови и через стенки альвеол выйти наружу при выдохе. Когда же водолаз всплывает стремительно, то так же стремительно понижается внешнее давление воды и давление газовой смеси, которой он дышит, отчего происходит перенасыщение крови азотом — газ не успевает достигать лёгких и удаляться из организма, и потому начинает высвобождаться в виде микропузырьков. Кровь подводника «закипает». Процесс подобен снежному кому, в итоге становясь причиной формирования тромбов, закупорки сосудов, их прорыва и, в случае больших скоплений пузырей, приводя к газовой эмболии — это когда стенки альвеол рвутся и пузырьки воздуха попадают в кровоток, что приводит к тяжёлым последствиям, которые будут характерны в зависимости от того, куда эти пузырьки попадут и работу какого органа нарушат. Потеря сознания, инфаркт миокарда, паралич, нарушение слуха… всё, что угодно. Инструктор рассказывал не только о том, как заработать что-то из вышеперечисленного, но и о том, как этого избежать. О том, что бойцу следует контролировать процесс всплытия, скорость которого не должна превышать восемнадцать метров в минуту. О том, что ни в коем случае нельзя задерживать дыхание. О том, что существуют декомпрессионные остановки, которые можно вычислить при помощи подводного компьютера или, за его отсутствием, по таблицам. Суть таких остановок заключалась в том, что подводник, начиная всплытие, останавливался на определённой глубине на определённое время, которое напрямую зависило от того, насколько он превысил бездекомпрессионный предел погружения и, соответственно, от того, как сильно был насыщен азотом его организм. Курсанты изучали разновидности дыхательных смесей, учились пользоваться таблицами и подводным компьютером, рассчитывать глубину погружения, а также её кислородный лимит, определять абсолютное давление на заданной глубине. По фильмам дайвинг выглядел лёгким и увлекательным занятием, на деле же на жизнь и здоровье дайвера влияло слишком много всего. Итачи учился решать дайверские задачи: определять максимальную глубину погружения при использовании той или иной смеси; находить парциальное давление кислорода на конкретной глубине с учётом разных смесей; вычислять группу по насыщению азотом тканей тела после последнего погружения из трёх (учитывая, что все они имели разную глубину, разную экспозицию и разные смеси), а также оставшийся лимит по кислороду. Газовые смеси были разные и, оперируя их составом, можно было: увеличить время бездекомпрессионного лимита, уменьшить риск возникновения кессонки, повысить эффективность декомпрессии и сократить её время, снизить вероятность азотного наркоза. Каждый раз влезая в гидрокостюм и погружаясь в толщу воды, Итачи успокаивал себя тем, что нет, он не заработает себе кессонку, потому что у него нет проблем с матчастью, не зря же он всё это учил. Нет, он не утонет, потому что в дайверском снаряжении предусмотрен компенсатор плавучести, а в правильно подобранном весе грузов он уверен, и в случае чего сможет без труда подняться на поверхность. Нет, воздух у него тоже не закончится, потому что всё хорошо рассчитано, и к тому же есть манометр, показывающий его количество. Что до вдруг обнаружившейся клаустрофобии — пещерным дайвингом ему заниматься никто и не предлагал. Не предлагал, но сердце всё равно сжималось и падало в ласты каждый раз, когда Итачи, как назло, вспоминал про когда-то им просмотренный фильм «Санктум». Последний из страхов — был страх темноты. Неизвестности, которая в ней притаилась. Итачи боролся с ним так, как его учили инструкторы — повернувшись лицом и не закрывая глаз, смотрел в темноту. Он воскрешал в фантазии всё то, что могло в ней пугать. Представлял все те кошмары, которые подсовывала ему память, впитавшая их из книжек и фильмов. Смеялся над настойчивым ощущением, что вот-вот кто-то схватит за ногу и утащит на дно. Он сам его утащит на это дно, а потом там же и прикопает. Итачи подплывал к дну судна, и, погружаясь в кромешную темноту, дышал животом, и раз за разом повторял себе: «Чтобы ни случилось, я не буду впадать в панику». И ничего не случалось. Ни в этот раз. Ни в следующий. Не в тот, что за ним. «Если что-то случится, я смогу с этим справиться», — говорил себе, вновь погружаясь в океан. И, в конце концов, чувство, что находишься во враждебной и опасной среде, чувство уязвимости и беспомощности перед водной стихией, постепенно отпустило. Итачи действительно приобрёл уверенность, так свойственную «морским котикам», что вода — это спасение, а не смерть. Далее курс «BUD/S» предусматривал овладение навыками военного характера. Курсанты учились выходить из подводной лодки через шлюз и торпедный аппарат, отрабатывали тактические приёмы преодоления рубежей обороны и рейдов, практиковали подход, уничтожение и уход от объектов диверсии: кораблей, гидротехнических сооружений, береговых оборонительных комплексов, подводных атомных и ракетоносных лодок. Весь состав получал углублённую подготовку по владению холодным оружием на земле и под водой, также увеличилось учебное время, отведённое на рукопашный бой: одиночный, в составе группы, с оружием и без него. С этого момента началось формирование боевых пар по психологической совместимости и уровню подготовки. Итачи оказался в паре с Кисаме Хошигаки и теперь дальнейший курс обучения они должны были проходить совместно, тесно взаимодействуя на всех его этапах: прыжки с парашютом, погружения, подводное и наземное минирования, рукопашный бой, стрельба… Кисаме оказался весьма мускулистым парнем (конечно все они были с мышцами, но ввиду принадлежности к разным этническим группам у кого-то это было выражено в большей степени, а у кого-то в меньшей, также многое зависело и от типа телосложения), его короткие торчащие волосы формой походили на акулий плавник, а улыбка, в которой растягивались и без того тонкие губы, казалась оскалом хищника, от чего к нему довольно быстро пристала кличка «акула». Рост Хошигаки составлял сто девяносто пять сантиметров, и делал его выше Итачи практически на целую голову. Отличались они и по возрасту: Итачи было только восемнадцать, а Кисаме уже тридцать. Тем не менее, их определили в боевую пару. Итачи не собирался возмущаться по этому поводу, потому что ему было в общем-то всё равно, как выглядит его напарник, какое у него вероисповедание и какая национальность, лишь бы в душу не лез и дело свое делал. Кисаме же счёл такое распределение весьма ему подходящим, потому что Учиха оказался немногословным человеком, весьма проницательным и зрелым, несмотря на возраст. Он предпочитал держаться на расстоянии, наблюдая и оценивая со стороны, что позволяло ему мыслить и действовать без предрассудков и непредвзято, и это весьма дополняло и уравновешивало агрессивный характер Хошигаки, который был во многом садистом, готовым без колебаний калечить своих противников. Теперь им следовало начать понимать друг друга без слов, по одним только взглядам, жестам и мимике. Они должны были научиться предугадывать возможные действия друг друга, знать привычки и особенности характера. Такая слаженная работа позволяла диверсантам в боевой обстановке действовать согласованно, как отлаженный механизм, и, что очень важно, в достаточной степени предсказуемо для командования. — У тебя есть семья? — как-то спросил Кисаме. Итачи кивнул. — И сколько в ней человек? — снова спросил напарник. — Четыре, включая меня. — Младшая сестрёнка или старший брат? Итачи пространно пожал плечами. — Ты не очень-то многословен, — поддел его Кисаме. — Хотя, кажется, сегодня ты сказал даже больше, чем за всю прошедшую неделю. Итачи на эту издёвку никак не отреагировал, продолжая чистить оружие. Влага, пыль, грязь, земля, песок, вода, соль: всё это вкупе с высокой температурой и давлением, негативно влияло на износ. Нагар от пороха притягивал к себе влагу. Горячие газы и частички пороха способствовали образованию ржавчины, а та, без ухода, перерастала в раковины. В общем, тщательная чистка и смазка оружия теперь занимали определённую часть времени кандидатов в «SEAL». — А у меня младший брат, — сказал Хошигаки, смазывая щелочной смазкой канал ствола, и, помолчав, добавил: — Был. И родители тоже были. Итачи поднял голову и тут же поймал его взгляд. Тот был печальным и… немного потерянным. — Мне жаль, — искренне сказал он Кисаме. Потом, когда закончил прочищать патронник, отложил ёршик в сторону, и добавил: — У меня есть младший брат. — Значит, я не угадал, — по-доброму хмыкнул Кисаме. — Как его зовут? — Саске. Ему двенадцать. И он страшно обижен на меня. Кисаме заметил, как при упоминании имени младшего брата, по лицу Итачи скользнула еле заметная улыбка, которая к концу неожиданно превратилась в поджатые губы. — Из-за «SEAL»? — предположил напарник. — Да. По голосу стало ясно, что Учиха ничего больше не скажет, по крайней мере сегодня. Но это совершенно не мешало ему слушать, поэтому Кисаме сказал: — Это случилось двадцать лет назад. Ты ведь знаешь о «9/11»? — Знаю. Получив положительный ответ, он продолжил: — Мои родители очень любили путешествовать: каждые выходные мы куда-то обязательно тащились. А тут неожиданно появилось свободное время, и они решили посмотреть Лос-Анджелес. Меня с собой не взяли — школа, только Юки, ему было четыре, одного ведь не оставишь. Кисаме хмыкнул с какой-то напускной обречённо-вымученной весёлостью: — У меня до сих пор в голове крутится: лети они не из Бостона, или рейсом позже или раньше — и ничего бы не случилось, — а потом, помолчав, добавил, еле скрывая проступившую в голосе горечь: — Тогда я думал, что лучше бы полетел с ними, чем вот так. Итачи молчал, боясь представить, что чувствовал бы сам, окажись на его месте. Что чувствовал бы потеряв родителей и Саске? Отрицание и злость? Потом пытался бы договориться с самим собой, попутно впадая в депрессию и так и не доходя до стадии принятия? Итачи не знал, действительно ли каждый человек, переживающий боль утраты, должен пройти через все эти стадии. Самому сейчас казалось, что остановился бы на первых двух, а потом разом погрузился бы в депрессию, и никакого принятия в конце! Как можно заставить себя принять, что мамы, папы и младшего брата больше НЕТ? Что дом на Западной Спринг-стрит теперь каждый раз будет встречать молчанием. Некому будет разорвать повисшую в нём, как паутина, тишину, потому что вредный несносный мальчишка больше никогда не забежит по ступенькам вверх и не хлопнет дверью своей комнаты. Не будет возмущаться, кричать или плакать. Не будет маминого назидательного: «Я тебе уже тысячу раз говорила, Саске!», «Где кинул, там и ищи!», «Выпрями спину!», «А я тебя предупреждала!», «Спать иди, а то завтра ведь не встанешь!», от которого никак не скрыться. По ночам в доме будет выть одиночество, а тоска — мышью скрестить по углам. И даже включенный повсюду свет, и бубнящий телевизор это не исправят. А все посиделки на диване в гостиной, несмотря на тёплый плед и горячую кружку со сладким чаем в руках, всё равно будут холодными и горькими. И ночью собственная подушка будет впитывать бессильные слёзы скорби по родным. — В десять лет разочароваться в мире, в котором живёшь… как ты в итоге смог справиться? — спросил Итачи. — Я не справился, — качнул головой Кисаме. — Я был «бродягой», неспособным найти себе место. Где бы я ни был — никогда не чувствовал себя на нужном месте. А потом как-то… щёлкнуло что-ли. Я понял, что хочу мочить террористов.***
Чтобы квалифицироваться, кандидаты в «SEAL» должны проплыть чуть меньше километра в океане. К моменту окончания второй фазы «BUD/S», километр — это просто ничто. Они плывут всё время. Заплыв на три километра — просто упражнение. А потом наступает момент (который Итачи тоже запомнит надолго), когда их выбрасывают с лодок в открытом океане в тринадцати километрах от побережья, и говорят: «У вас только один путь домой. Плывите». И они плыли.***
Несмотря на морскую специализацию, американские «котики» принимали активное участие в боевых действиях, которые велись и вдали от моря. Поэтому третий этап «BUD/S» — это ведение боя на суше. Девять недель, за которые бойцы учатся проводить разведывательные, диверсионные и боевые операции, изучают вооружение и вспомогательное оборудование, отрабатывают действия в группах. Продолжаются физическая подготовка, ориентирование на местности, тактика, рукопашный бой, снайперская подготовка и взрывное дело. Три последние недели кандидаты проводят в ста километрах от Коронадо на острове Сан-Клемент, где им приходится применять все знания и навыки, которые они получили в процессе обучения. Замечательный остров с замечательными акулами вокруг. Курсантам предстояло сделать несколько длинных ночных заплывов в открытом океане, и накануне инструктор радостно информировал их о всех видах зубастых, обитающих в здешних водах. Кисаме спокоен. Итачи не по себе. Особенно после того, как инструктор заверяет, что ни один боец не был съеден, а потом добавляет «во всяком случае за последний год». Это утешает. Ага. Ещё больше «воодушевляет», когда им начинают рассказывать правила поведения в обществе акул. «Оставайтесь на месте», «Не пытайтесь уплыть», «Не паникуйте». Конечно. «Если акула голодная и кинется на тебя, собери все свои силы и дай ей по морде, и тогда она уплывёт». Подумаешь, фигня какая. Всего лишь и надо, что съездить кулаком по морде. Акуле. Но они же «морские котики», им что акулья морда, что человеческая… Итачи передёргивает, у него хорошее воображение.***
Потом — зачётные учения. Всего их три. Первое длилось сорок часов. На то, чтобы пораскинуть мозгами, времени нет. Итачи — подводный диверсант, вокруг — чужая территория. С ним в компании лишь перечень проблем, которые надо решать быстро и результативно. Любая, даже хорошо продуманная операция, в процессе корректировалась. Иногда случалось так, что «котик» оказывался вынужденным на месте принимать самостоятельные решения. Для этого их и обрабатывали весь курс «BUD/S», чтобы в подобных ситуациях у бойца и мысли не возникло о том, чтобы не выполнить приказ. Сорок часов в воде. Сорок часов в воде, сохраняя работоспособность. Задача — совершить диверсию. Вплавь, километр за километром, преодолеть большое расстояние, не забыв о маскировке проникнуть на объект и там применить оружие. Второе учение посвящалось отработке действий на глубине, доставки бойцов к объекту диверсии и последующей эвакуации. — Девочки, — орал инструктор. — Государство вбухало в вас столько бабла, что теперь вы просто не имеете права сдохнуть, не отработав его. Вы — собственность государства, поэтому вопрос сохранения жизни «морского котика» в приоритете у командования! «Котики» пробовали разные способы эвакуации: «силок», «морские сани», «рогатка», «небесный крюк». «Морские сани» предназначены для поднятия из воды сразу нескольких групп с помощью катера, движущегося на скорости от тридцати пяти до семидесяти километров в час. Чтобы выполнить «силок», бойцу следует поднять из воды согнутую в локте руку, на которую эвакуирующий набросит петлю, а затем рывком выдернет из воды. Эвакуация происходит на скорости около тридцати километров в час, а петля практически не амортизирует. Зато быстро и эффективно. «Так же быстро и эффективно можно вывихнуть предплечье или плечо», — размышлял Итачи. «Рогатка» оказалась немного экстремальнее «силка», потому что петля крепилась к толстому резиновому жгуту, который, натянувшись, буквально выбрасывал пловца из воды в шлюпку. При отработке «рогатки» неприятного столкновения со шлюпкой избежали не многие, отчего эвакуация больше походила на цирковое представление, чем на боевую операцию. Правда, «небесный крюк» Итачи понравился ещё меньше, чем «рогатка». Ему и «силок»-то пришёлся не особо по душе, но вот «небесный крюк» оказался ещё более сомнительным удовольствием. Из пролетающего самолёта ожидающему эвакуации разведчику сбрасывался металлический контейнер. В нём — специальный костюм, обвязка, баллон с гелием, аэростат и нейлоновый сто пятидесятиметровый шнур. Часть из этого нужно надеть на себя, часть — сделать рабочей. Задача аэростата — подняться вверх и держать трос натянутым. Сам он не способен оторвать человека от поверхности, но вот при сильном ветре вполне способен волочить за собой. Проходящий на бреющем полёте самолёт захватывал трос и рывком вытягивал пловца из воды на высоту до ста метров. В отдельных случаях это происходило с семикратной перегрузкой. Потерять сознание? Элементарно. Итачи казалось, что он уже почти привык к острым ощущениям. Восемь часов под водой при любой температуре? Питаться спецсредствами? Действовать в условиях заражённой местности? Скрытно проникнуть на объект, который удалён от базы на сто пятьдесят километров? Есть что-нибудь ещё? Нет, но вот находится вдруг: Учиха получает отравление кислородом. В тот день они с Кисаме определённо должны были получить золотой плавник — награду за лучшее погружение в день. Им нужно было проплыть под килем судна и установить магнитную мину на его днище: заряд взрывчатки, предназначенный для разрушения корпуса судна со взрывателем замедленного действия. Всё было хорошо, они отработали на отлично, как вдруг, в тот момент, когда Итачи находился под днищем судна, он почувствовал сильное головокружение, а его мозг превратился в фарш. Он попытался нащупать хоть что-то, за что можно было бы схватиться. Кромешная темнота под брюхом судна не способствовала этому. Кисаме протянул мину Итачи, но тот не взял её, и тогда он понял, что что-то не так. Хошигаки начал подавать сигналы, но Учиха не реагировал ни на один. Тогда он принял решение закончить погружение: схватив Итачи за руку, Кисаме начал всплывать. К тому моменту, как они поднялись на поверхность, Итачи чувствовал себя уже лучше, его сознание немного прояснилось, но инструктор с «котиком», который получил специализацию санитара, вдвоём эвакуировали его. Третье учение оказалось, по сути, настоящей боевой операцией. «Котики» должны были уничтожить противодесантные заграждения, захватить на берегу плацдарм и обеспечить высадку основных сил. Потом — марш-бросок на двадцать километров и пятнадцать километров под водой к объекту диверсии. Следом — уход от групп преследования противника. «Противник» использует собак, устраивает засады, отслеживает с помощью авиации. В заключительной части третьего учения — переход «линии фронта». Ночь, впереди более двадцати препятствий, часть из которых находится под реальным боевым огнём. Парням безумно хочется спать, но на это есть немногим больше часа в день, которые не особенно помогают восстановиться. Паёк, рассчитанный на двое суток из семи отведённых, не способствует тоже. После «линии фронта» курсантов встречали устные экзамены на знание минно-взрывного и водолазного дела, техники и оружия, радиодела и разведывательной подготовки. И никаких шпор и поблажек. Кажется, что на этом, наконец-то, всё. «BUD/S» же закончился? Можно уже выдохнуть? Пожалуй, отдых им мог присниться лишь в гробу, потому что после экзаменов начался никакой не отпуск и не передышка даже, а курс парашютной подготовки.***
Инструкторы мирового класса, три недели, и вот Итачи уже компетентный прыгун. Звучит проще, чем есть на самом деле. Если сначала у Итачи были страхи аквалангиста, то теперь — страхи парашютиста. Он вообще говорил, что ни разу не морское существо и никогда не сможет почувствовать себя в воде так же, как, к примеру, тот же Кисаме, который, кажется, сумел отрастить себе пару жабр и плавников. И уж точно никакая не птица, поэтому, будьте любезны, оставьте ему сушу. — Ты не «SEAL», — подкалывал Хошигаки. — Ты «L» — сухопутный человек! Итачи был совершенно не против такого расклада. Чтобы ни говорили инструкторы, парашют всё равно не выглядел в глазах Итачи тем, чему можно спокойно доверить свою жизнь. Ткань и стропы — это не слишком надёжно, особенно в том случае, когда на их работу может повлиять всё что угодно! Неправильно уложил? Смерть. Принял неправильное положение тела при раскрытии? Тоже! О конструктивных недостатках, износе, разрыве ткани или обрыве стоп, вообще и говорить не стоило. Любое стечение неблагоприятных обстоятельствах и ты — фарш. Итачи смутно помнил свой первый прыжок. От переизбытка чувств, в мозгу тогда явно что-то отключилось. Кровь превратилась в сплошной адреналин, а сознание оказалось объято страхом. Никакой осознанности. Ни одной здравой мысли в голове. Во второй и третий раз было чуть лучше: Итачи сохранял некоторую степень здравомыслия. — Не боятся только дураки! — говорил им инструктор. — Ваша задача состоит не в том, чтобы перестать бояться. Вы должны научиться сохранять ясность ума. В воздухе нет времени на раздумья! Если принимаете решение — принимайте быстро. Итачи с парнями осваивали разные типы парашютов, учились прыгать с высоты от двухсот до пяти тысяч метров без ветра и с ветром, скорость которого составляла двенадцать метров в секунду. При такой скорости качались толстые сучья деревьев, а на море появлялись крупные волны с белыми пенистыми гребнями. Приземления совершались на пересечённую местность и в воду, с вертолёта по канатам и в свободном прыжке с приводнением. Успешно преодолев «BUD/S» и закончив начальную парашютную подготовку, курсанты направлялись для более глубокого освоения специальности на курсы «SQT» (SEAL Qualifying Training), продолжительностью двадцать шесть недель. «SQT» должен был перевести курсанта с базового начального уровня на более продвинутую степень подготовки. Он был разработан, чтобы дать учащимся знания, которые им потребуются для вступления во взвод «SEAL». В общем-то, всё было тоже самое, только на более профессиональном уровне. Итачи полагал, что «BUD/S» был своеобразной песочницей перед тем, как закинуть их в пустыню. К программе добавилось обучение на острове Кадьяк, расположенном приблизительно в девяноста километрах от побережья Аляски. Минимум температуры, который был когда-либо там достигнут, составлял двадцать семь градусов. Итачи знал места, где было гораздо холоднее. Но учитывая, что они не погулять сюда приехали, даже минус пяти было вполне достаточно для того, чтобы научиться и отработать уклонение, сопротивление, побег и выживание. «SQT» завершился награждением бойцов трезубцем «SEAL» и присвоением им военно-морского звания, после чего новые «котики» немедленно назначались в команду, чтобы начать подготовку к своему первому развёртыванию. Итачи нужно было решить, в каком отряде «SEAL» он желает проходить службу. На тот момент отрядов было шесть, по три на каждом побережье (тихоокеанском и атлантическом). Больше всего Итачи хотелось попасть в Третий отряд, базировавшийся в Коронадо. В Калифорнии был, несомненно, прекрасный климат, но зато очень странный народ. Хотелось всё же быть окружённым более вменяемыми людьми. Но Итачи всё же выбрал Третий отряд, потому как тот принимал участие в боевых действиях на Ближнем Востоке и, вероятно, должен был снова туда отправиться. Итачи хотел туда, где жарко. Специалист по кадрам, которому Учиха когда-то помогал, сказал, что практически уверен в том, что он получит самое лучшее назначение. Итачи не был уверен в этом на сто процентов, но в конечном счёте какая к чёрту разница? Он был согласен на любое место службы, хотя бы потому, что в данный момент его это не слишком волновало и не было причин цепляться за то или иное место. На деле всё произошло очень буднично. Их собрали в большой комнате и раздали бумаги с назначениями. Итачи получил то, что хотел: Третий отряд. Тренировки в отряде ещё не начались, и Итачи дали неделю отдыха перед тем, как заняться серьёзными делами: стать настоящим «морским котиком» и заслужить своё место в отряде.***
Была весна. У Итачи появилось, наконец, время, чтобы обратить внимание на то, что происходит в мире. Возможность вынырнуть из своего болота, в котором всё сосредотачивалось лишь на своевременном выполнении команд и на том, чтобы выжить. А тут, оказывается, весна! Приятные плюс двадцать, отличная погода: никаких зимних дождей или летнего смога. Воздух — не жаркий, не утомлённый солнцем, не приправленный жаром и потом многочисленных туристов, и потому дышится необычайно легко. Итачи не был дома почти два года. В это верилось с большим трудом. Базовый тренировочный лагерь ВМС сейчас казался ему главой из какой-то давно позабытой книги. Чем-то далёким и немного нереальным. Он действительно полгода просиживал штаны и страдал от скуки? Время тогда словно измывалось над ним, превратившись в сонную улитку. Теперь же… Он прошёл «BUD/S», окончил парашютный курс и завершил «SQT». Он получил звание и нагрудный отличительный знак. Он действительно сделал всё это? Всё равно никак не верилось. Итачи собирался воспользоваться предоставленной неделей и слетать домой, но одна незнакомка спутала ему все карты. Он повстречал её на пляже и вместо того, чтобы вернуться домой, кажется, влюбился.
