11. Его брат: личная жизнь
18 ноября 2021 г., 19:42
Несмотря на то, что Итачи находился в Калифорнии уже практически два года, времени, чтобы осмотреться, не было. Да и желания, если честно, тоже не возникало. Он был слишком занят тем, чтобы выжить, поэтому планов никаких на будущее не строил. Поэтому, неожиданно возникшее свободное время, поставило его в тупик.
Чем заняться?
Итачи уже и подзабыл, как с ним управляться, с этим свободным временем.
Калифорния, прекрасная Калифорния, простирающаяся вдоль Тихого океана, несомненно стоила того, чтобы попутешествовать по ней. На её разнообразном рельефе можно было найти пляжи, окружённые скалами, леса секвойи, горы, долины и даже пустыню. Те, кого не интересовала природа штата, могли удовлетвориться посещением мира рукотворного: бурлящего Голливуда, города Сан-Франциско, с его известными мостом Золотые Ворота, островом Алькатрас и канатным трамваем.
Голливуд Итачи не интересовал, символ Сан-Франциско, да и всего тихоокеанского побережья США — тоже. Парящий над заливом красавец, успевший засветиться в сотне фильмов и так располагающий своей высотой к тому, чтобы свести на нём счёты с жизнью. Семьдесят пять метров свободного полёта и прощальный взгляд на огни большого города, прежде чем разбиться в лепёшку о водную гладь. Очень романтично.
Алькатрас интереса вызывал ничуть не больше: кусок земли с заброшенной тюрьмой совершенно не манили своими вымышленными тайнами. Статус самой грозной и таинственной тюрьмы в Соединенных Штатах был давно в прошлом, и Итачи не понимал в чём смысл переться туда сейчас. В чём удовольствие бродить по старым камерам и карцерам, которые уже давно музей, пытаясь учуять носом якобы всё ещё витающую в их стенах дымку тайн?
Канатный трамвай же — старинные вагончики, исправно курсирующие по улицам вот уже второе столетие, — больше подходил для влюблённых парочек, чем для одинокого парня. Итачи неожиданно понял, что те великолепные виды сквозь большие окна вагона, которые обещали туристам, его не интересуют. Не интересует и то, что вызывало воодушевление ещё два года назад. Слетать в Вашингтон, в символ Америки, нашпигованный всем тем, чем он там был нашпигован? Чего ему тогда хотелось? Подышать местным патриотическим воздухом?
За два года что-то уже перехотелось.
Слишком много в нём стало этого патриотизма, и он не хотел получить передоз. Иногда ему казалось, что даже собственная моча — и та теперь была с душком патриотизма. Интересно, если у него когда-нибудь будет ребёнок, то вместо сказок на ночь, он будет петь ему «Боже, благослови Америку»?
Не хотелось бы, конечно.
Посему сейчас Итачи был настроен на лицезрение природных творений.
Например, пустыня Мохаве. Безжизненные солёные пейзажи, несколько горных хребтов и адская температура, которые создавали ощущение, будто находишься на другой планете. Без малого плюс шестьдесят, если не слишком удачный месяц, и хороший такой риск подохнуть в этой горящей красоте.
Зато сколько всего интересного!
Пустыня прятала в своих жарких объятиях «долину Смерти», в которой притаилось волшебное озеро, меняющее свои очертания, и камни, приходящие в движение по его зову. Вода в озере была настолько солёной, что пары, распространявшиеся на всю долину, превращали почву в солёную корку. Корку чрезвычайно хрупкую и тем опасную, потому как стоило только путнику нарушить её целостность, и она тут же превращалась в острые осколки, которые мало кому могли прийтись по вкусу.
Прятала Мохаве и вымершие города. Лелеяла заповедую территорию мигрирующих дюн, и пески в благодарность, пели ей песни. Каньон Грэйпвайн, расслабленно утопающий в её жарких объятиях, позволял тянуться по своему дну туристическим маршрутам.
Сейчас была весна — весьма удачное время для посещения ада на земле: пустынные равнины покрылись ковром цветов, а пекло было пока не таким уж и пеклом. Март нежил пустыню, и она великодушно позволяла туристам насладиться её красотами.
…или парк Йосемити, великолепные пейзажи которого вполне годились для того, чтобы оказаться описанными в сказке. Озёра, леса, луга и горы. Река и её берега, которые крали сердца художников и фотографов, приезжающих сюда, чтобы запечатлеть их великолепие. А в самом центре — карьеры, на дне которых сверкали тысячелетние ледники, маня своей холодной красотой.
В долине Йосемити расположились причудливые горы, странные каменные природные колонны и каньоны, удивительные долины, озера и реки. Водопад, срывающийся с отвесной скалы, который завораживал своими масштабом и мощью. Красотой — тоже. Зимой и весной он безжалостно низвергал свои воды вниз, шумя на всю округу, а закатное солнце превращало водный поток в поток огня или раскалённой лавы, делая сказку былью.
…или призрачные водопады.
…или огромные секвойи-долгожители, которые могли навести на мысли о том, что великаны всё же когда-то существовали.
…или горный вулканический рельеф, словно пейзаж из очередной сказки. Километры гор как пояс, на котором дремлют завораживающие своей страшной красотой вулканы. Когда-то извергнувшись, они всё тут изменили под себя, усеяв ландшафт обломками скальной породы, покрыв землю пеплом и расплавив потоками лавы. Всё умерло, чтобы возродиться со временем вновь, и вулканы спят, чтобы также когда-нибудь снова проснуться. Проснуться, чтобы поспорить с природой о том, чей пейзаж окажется красивее. Почва, укрытая растительностью как одеялом или ландшафт, изъеденный трещинами и провалами, из которых то и дело вырываются горячие серные пары — мерное дыхание спящих вулканов. Ландшафт, украшенный застывшими потоками лавы, и кратеры, на дне которых только попел.
Итачи всё это хотелось посмотреть. Может быть, даже не одному, а в чьей-нибудь компании. Но неделя — слишком мало для подобных прогулок, поэтому ему стоило обратить внимание на то, что находилось прямо под его носом: тот же остров Коронадо, Бухта «Ла-Хойя» или природный заповедник «Торри Пайнс».
Итачи начал с побережья.
Пляж Коронадо, который начинался сразу за территорией базы, был неплох: широкий, ровный, песочный. Спокойная вода, симпатичный отельный комплекс «Hotel del Coronado» на берегу. Его многочисленные здания цепляли глаз своими белыми стенами и красными крышами. На фоне зелени вокруг и синего неба, когда то оказывалось чистым, выглядело весьма контрастно.
Итачи снял обувь и теперь шёл босиком вдоль кромки воды. Март. Не жарко. Редкие отдыхающие в основном прогуливались, те же, кому хотелось полежать, предпочитали делать это на шезлонгах или надувных матрасах, и все они наверняка смотрели на него с удивлением. Ещё бы, на улице плюс двадцать, а температура воды в лучшем случае плюс пятнадцать. Какой нормальный человек захочет сунуться в такую?
Итачи было хорошо. Холодно, конечно, но хорошо. Если задуматься, то он не помнил, когда в последний раз ходил босиком. Два года назад? И то в доме или зале. Точно не по песку. Да и где бы в Лебаноне нашёлся песок?
Его стопы омывали редкие волны. Они были медленные, совершенно неторопливые, будто ещё сонные после зимы. Ложились на песок тонкой водной гладью, выкидывали вперёд длинные языки, стараясь залезть как можно дальше на сушу, коснуться сухого песка, чтобы, ужалившись, тут же отползти назад.
Итачи шёл то по воде, позволяя ей холодом лизать ступни, то отходил чуть дальше на пушистый немного прогретый сверху песок. Контраст был приятен. Жгучая вода и нежный песок, в который зарывались при толчке пальцы.
Захотелось дать волю не только ногам, но и волосам. И Итачи, на время остановившись, стянул с них резинку, позволяя жгуту волос упасть на спину и развернуться. Ветер вплёл в них свои пальцы, и они благодарно вздохнули, словно были змеёй, которую держали в неволе свёрнутым клубком, а тут, наконец, отпустили на волю.
«Слишком длинные», — подумал Итачи, ощущая, как волосы тянут голову вниз, делая её тяжёлой. Смотанными в пучок, они давали всё же больше свободы. Но отрезать всё равно не хотелось. Может быть немного позже… Хотя, наверное, стоило бы уже сейчас, учитывая то, чем вот-вот он должен будет заняться.
Мост Коронадо не предусматривал пешей дорожки, и чтобы добраться до материка, Итачи пришлось идти к паромной переправе. Сначала он думал сделать крюк: обойти остров справа по линии прибоя или внутри по периметру гольф-клуба, который и тянулся вдоль этой полосы, но потом передумал. Пойдя таким путём ничего интересного всё равно не увидит, потому что гольф его не интересовал, а вода была всего лишь заливом.
Итачи прошёл через центр города, как и советовал ему навигатор. Подходя к переправе, он размышлял над тем, что в конечном итоге какой маршрут не выбери, увидишь одно и тоже, только время в пути разве что изменится. Везде миленькие домики, чистенькие тротуарчики с высаженными по периметру деревьями, и дорога, чётко расчертившая город на прямоугольные клетки. Некоторые дома безусловно чем-то цепляли, разнообразная флора — тоже. Каких причудливых деревьев и пальм тут только не было…
Оказавшись на материке, Итачи пошёл по набережной, вдоль которой дремали на цепи разномастные судна. Они были в большинстве своём белые и красивые, но в то же время очень-очень разные, и он разглядывал их, скользя взглядом по изгибам корпуса, острым или, наоборот, тупым мордам, по вертикалям мачт, если таковые имелись, и по названиям, выведенным красивыми буквами.
Итачи добрался до нужной остановки, сел на автобус и вышел из него уже к береговой полосе.
Океан.
Пляж. Один, другой, третий… Они, сменяя друг друга, тянулись к горизонту, повторяли изгибы материка и уводили за собой всё дальше и дальше. Итачи послушно шёл, слушая крики птиц и шум прибоя.
Громадный Тихий океан, словно послушный сейчас пёс, лежал у его ног. Дремал. Волн практически не было. Так, маленькие барашки, обмякающие пеной на берегу, в попытке лизнуть пятки.
Океан прятал в себе моря и острова, скрывал горы и вулканы, таил впадины. Итачи смотрел вдаль, скользил взглядом по линии горизонта, где вода практически сливалась с небом, а потом снова возвращал внимание себе под ноги. Песок, камушки, ракушки.
Почему вдруг стало так тоскливо?
Порыв ветра встряхнул его волосы, провёл невесомыми пальцами по шее и обласкал лицо.
В голову лезли всякие мысли.
Родители, дом, брат. Стоит ли возвращаться?
Он хотел бы. Хотел бы вернуться. Но…
Прошло два года, но пожелай он сейчас, и с лёгкостью мог вспомнить, чем увенчался его отъезд из дома. Какой истерикой. У Итачи до сих пор что-то неприятно ныло внутри при воспоминаниях об этом, поэтому он старался сосредоточиться на настоящем, и в прошлое больше не заглядывать. Настоящее, надо сказать, очень способствовало этому. Когда нет времени, чтобы нормально сходить в туалет, на рефлексию его тоже не найдётся.
А сейчас вот время вдруг появилось, и Итачи не знал теперь куда ему засунуть всё то, что тут же полезло в голову. Хотел бы думать о чём-то другом, но раз за разом мысли съезжали к одному и тому же. Младший брат. Саске.
Ему в июле будет тринадцать. Итачи скользил взглядом по берегу, и спрашивал себя, сумел ли брат его простить?
Береговая линия была изменчивой. Где-то покорно стелилась, сливаясь с пляжем в одно целое, от чего с городской дороги можно было сразу шагнуть к воде, а где-то наоборот вставала на дыбы и поднимала город вверх. Итачи нравились такие крутые склоны. Песок и земля были кое-где изъедены дождевыми потоками, устремлявшимися с холма, кое-где обвалились, а кое-где покрылись растительностью от нежно зелёного до бурого цвета.
Саске… всё ещё ненавидит его?
Когда Итачи вернётся, кого он увидит? Нежного любящего мальчика или холодного равнодушного парня? Подростка, ожесточившегося на него и весь мир до кучи. Высокомерного. И… красивого. В последнем Учиха был уверен больше всего.
Саске хотелось увидеть. Узнать, торчат ли ещё его волосы или уже улеглись. Спросить, что для него изменилось за прошедшие годы. Чем он живёт теперь. О чём думает.
Считает ли Итачи всё ещё своим братом?
Или погряз в своих чувствах, а потом и вовсе, захлебнувшись, утонул и потому, видеть больше не пожелает. Наглухо захлопнул дверь и больше никогда не откроет её для Итачи.
Ложь разрушает отношения. Недосказанность разрушает отношения. Тайны разрушают отношения. Итачи хорошо умеет врать, недоговаривать и хранить тайны, и не собирается что-то в себе менять.
Он не считал себя хроническим лгуном. Скорее человеком, который слишком любит своего младшего брата, и потому позволил себе смелость думать и решать за них двоих. Проблема в том, что ложь, направленная на сохранение отношений, их разрушит. Проблема в том, что правды не скроешь: рано или поздно все всё узнают.
Саске вот узнал. Хотя Итачи и не врал даже, просто не сказал вовремя то, что должен был сказать. А для чувствительного одиннадцатилетнего мальчика это стало настоящим предательством. Невыполненное обещание сродни намеренной лжи. Итачи обещал ему любить «несмотря ни на что и вопреки всему», а для Саске «любить» равно «быть рядом». Вот так рыцарь и стал злодеем.
Итачи соскучился по своему мальчику. Соскучился сильно, но осознал это только сейчас, когда у него, кажется впервые за два года, появилось свободное время и он заглянул в себя. Достал с чердака пыльную коробку, залез в неё и понял, сколько всего, оказывается, в ней лежит. Встряхнул спавшие в ней чувства, хотя казалось, будто всё это из прошлой жизни, но нет, всё ещё из этой. Просто отложенные на потом, чтобы не мешались, и позабытые.
Накатила тоска.
Берег изменился. Итачи пришлось подняться по лестнице вверх, потому что пляж закончился и дальше были скалы.
Обрыв. Невероятно красивые виды. Итачи шёл теперь по извилистой тропке, повторяющей его изгибы, и смотрел то вниз, то вдаль. Внизу о камни тёрлись волны.
Каменную глыбу будто пожрал океан, и в своём старании откусить побольше, сделал её склоны чудными. Крутые, с острыми выступами и в то же время, будто изъеденные кем-то. Порода чем-то походила на спрессованный песок и не вызывала доверия, хотя Итачи был никакой не геолог, чтобы делать такие выводы.
Где-то скалы обрывались практически перпендикулярно, а где-то неспешно сползали, теряясь в океане. Хотел бы Итачи оказаться здесь в шторм. Он бы остановился у самого края этой не внушающей доверия отвесной скалы и смотрел, как у её подножия беснуется океан. Беснуется, безжалостно бросая волну за волной на эту глыбу, а та всё упорствует, никак не желая сдаваться. Солёные слезы очередной погибшей волны взлетали бы вверх и оседали на коже Итачи. Они ползли бы по его щекам, заменяя собственные.
Итачи бы заскулил, уверенный в том, что рёв океана скроет его крик. Проглотит, а потом попросит ещё. Итачи не будет жадничать: выплеснет всё, что накопилось внутри. Всю ту боль, которая до сих пор была в нём. Боль, которую сам же и причинил себе, приняв решение уехать. Позволит побыть себе слабым. Совсем немного. Океан не осудит, поможет, заберет себе всё, что Итачи даст ему. Бессилие. Злость. Боль. Страх. Неуверенность. Печаль. Тоску. Сожаления. Вину. Чувство одиночества и опустошения.
Потом станет легче.
Отношения на расстоянии — то ещё испытание. Особенно, если они родственные, братские. Особенно, если этот брат ещё мелкий и каждый год, да что там, каждые полгода, для него — значительный кусок жизни. Пропустишь, выпадешь ненадолго из его жизни, и тут же станешь чужим. Выкинет за борт, и как потом вернуться обратно?
Итачи думает, что действительно не сможет. Размышляет над тем, как приедет и что увидит. Повзрослевшего Саске? Да, тот, несомненно, повзрослеет, но Итачи его всё равно узнает. Даже если десять лет пройдёт — всё равно узнает. А Саске узнает его.
Брат будет молчать. Итачи — тоже. Им больше нечего будет сказать друг другу.
Неловко как-то. Неуютно. И потому лишь дежурные фразы:
«Как дела?»
«Хорошо. Как твои?»
«Нормально».
Итачи думает, что если не сразу, то потом уж точно всё же предпримет попытку залезть в душу Саске, чтобы вернуть то, что было между ними — доверие. Но его там не окажется, а брат равнодушно скажет «не лезь ко мне».
Что может быть хуже равнодушия?
Итачи изо дня в день будет искать признаки, что Саске соврал, что ему всё ещё не всё равно. Будет искать и не находить. Отказываясь поверить в то, что теперь они просто «знакомцы».
Такое развитие событий кажется Итачи весьма реальным, учитывая, что этот самый брат не желал с ним разговаривать. Не через неделю, не через месяц, не через год. Ему вот в июле тринадцать, а Итачи не уверен, что это изменит хоть что-то. Что собственный день рождения сподобит Саске принять чёртов вызов от своего старшего брата!
Одиннадцатый и двенадцатый вот не сподобили.
На Итачи накатывало раздражение, когда он раз за разом слушал длинные гудки. Чувство бессилия, невозможности повлиять на происходящее, вызывали злость. Эти гудки… чёрт бы их пожрал. Они гудели у него в голове фоновой музыкой.
Итачи просил мать, чтобы передала трубку вредному мальчишке, и слушал как тот отвечает ей с абсолютным равнодушием:
«Я не хочу с ним разговаривать».
«У меня нет времени».
«Я занят».
«Позже».
«В другой раз».
«Как-нибудь потом».
«Мне надо идти».
«Мне нечего ему сказать».
Изумительно.
Их разделяли километры километров и время, и Итачи не был уверен, что та связь, которая была между ними раньше, всё ещё существовала. Ему было страшно вернуться и понять, что её больше нет. Понять, что они теперь друг другу чужие. Что теперь он значит для Саске не больше, чем любой другой человек.
Интернетные психологи разглагольствовали о том, что так или иначе, но адаптация всё же наступает. Итачи не верил, что к вынужденному одиночеству может наступить адаптация. Саске остался с семьёй, но в то же время один. Создал ли он новые связи?
В том, что произошло между ними, Итачи видел лишь один плюс. Саске был слишком к нему привязан. Более того, оглядываясь назад и будто смотря на всё со стороны, Итачи понимал, что и сам тоже был на поводке. Уехав, он дал возможность им обоим избавиться от этой ненормальной болезненной зависимости друг от друга. Стать полноценными цельными личностями. Без патологий в отношениях. Чтобы жизнь не заканчивалась и не становилась на паузу каждый раз, когда кто-то из них уходил. Чтобы не стало нужды манипулировать друг другом.
В их последнюю ночь, когда Итачи умирал, лежа на кровати Саске и обнимая его, ему казалось, что тот вот-вот просто перестанет дышать. Потому что его жизнь закончится, как только Итачи выйдет из дома.
Это было жестоко. Оставить его, понимая, что значишь столь много.
Мир Саске сузился до одного единственного человека, и этот человек говорил ему, что уезжает и не знает когда сможет вернуться. Этот человек убеждал, что с его отъездом совершенно ничего не изменится. Саске знал — врёт.
Саске нужно было знать, что брат рядом. Ему не было и одиннадцати, а он уже пытался контролировать его. Это выходило как-то само собой, но Итачи выговаривал ему за это, а Саске не понимал, в чём его обвиняют.
Но стоило быть честным хотя бы с самим собой — он тоже был зависим.
Привык к тому, что давали ему эти отношения, что давал ему Саске. Всё то счастье и чувство удовлетворения, которое возникало внутри от проведённого вместе времени. И появившееся вдруг свободное время заставило Итачи ощутить одиночество и эту потребность. Желание оглянуться и увидеть Саске. Желание восстановить оборванную связь.
Обнять и дышать, уткнувшись носом в шею. Слышать его голос. Перебирать непослушные волосы. Тонуть в тьме его глаз. Следить за губами, которые порой могли рассказать о своём хозяине куда больше, чем он сам. Гладить по плечам и спине. Прижать к себе, прогоняя очередной кошмар. Чувствовать тяжесть головы на своей груди. Помочь с уроками. Расспросить про успехи в бейсболе. Сложив два пальца, коснуться его лба.
То, что между ними было…
То, что Саске чувствовал к нему и вместе с ним.
Осталось ли от этого ещё хоть что-то?
Доверие. Которое он предал.
Чувство стабильности. Которое он разрушил.
Ощущение, что всегда под защитой. Которой больше нет, потому что нет и его самого.
Итачи шёл, стараясь избавиться от возникшего дискомфорта. Почва под ногами была красная и, поднимающаяся от каждого шага пыль, оседала на ботинках и штанах. Но он не обращал на это никакого внимания. Его ноги двигались самостоятельно ещё какое-то время, пока мысли, наконец, не вернулись в реальность.
Учиха скользнул взглядом вокруг, ища место, где можно было бы посидеть в одиночестве. Возвращаться на базу совершенно не хотелось, как и подниматься в город.
Он дошёл до конца одного из скальных мысов и сел.
Время безжалостно, а вода неумолима. Итачи смотрел на обрыв, на котором стояли красивые домики. Как скоро осыпающаяся горная порода унесёт их с собой вниз? Те, кто в них жил, наверняка молились о том, чтобы нескоро. А ещё лучше никогда.
Вода — искусный творец, которой подвластен камень. Она старательно точила его из года в год, сотворив в итоге всю эту красоту. Скальные мысы, врезающиеся в воду, меж которых получались углубления, отдельные куски — как островки, выточенные арки, пробитые дыры и углубления. Пальмы у самого обрыва…
Ветер.
Шум прибоя.
Крики птиц.
Итачи навернул сегодня чёрт знает сколько километров, но сейчас старался не думать о том, что как бы того ни хотелось, обратно придётся пройти не меньше. Разве что только поискать подходящий автобус…
Солнце ползло к горизонту.
Появившееся чувство голода было столь незначительным, что его вполне можно было не замечать.
Вернуться в Лебанон или нет?
Стоит ли потратить несколько дней на то, чтобы утолить свой голод по родным?
Голод по Саске.
Итачи не знал. Он думал о том, что расстанься они на другой ноте, то полетел бы не раздумывая, но учитывая то, что Саске до сих пор наказывал его своим молчанием, надеяться на тёплый приём не стоило. А если так, то нужно ли лететь? Стоило ли желание увидеть вредного мальчишку того, что он всенепременно воспользуется случаем, чтобы вывернуть старшего брата наизнанку, а затем сдобрить солью. Воткнуть десятки игл своей ненависти или равнодушия — не важно.
Итачи смотрел в даль, но ничего не видел.
Он думал о том, что если всё же полетит, то вернётся на базу совершенно разбитым, а его ждала работа в отряде.
Конечно их учили «эффекту иллюминатора» — психологическая подготовка, направленная на умение абстрагироваться от всего, кроме поставленной задачи: от внешней среды, вызывающей дискомфорт, от собственной боли, от прихотей, страха и волнений. Отгородиться от всего и смотреть словно через иллюминатор, потому как ничто не должно было мешать выполнению боевой задачи.
Их учили. Но Итачи не был уверен, что сможет абстрагироваться в случае с Саске. Наверное, его младший брат был исключением. Или Итачи позволил ему стать исключением. В любом случае он не был уверен, что сможет закрыться от своего мальчика и не позволить ему вогнать нож в грудь, а затем безжалостно выпотрошить. Не был уверен, что сможет выкинуть всё это из головы потом, когда приступит к выполнению задачи.
И потому…
Придя к соглашению с самим собой, Итачи хотел было уже подняться, как вдруг рядом с ним кто-то сел. Желание встать тут же возросло, но он погасил его и вместо того, чтобы сбежать, остался на месте.
— У тебя изумительные волосы, — сказала она.
Итачи, опешив, повернулся.
«Она» оказалась девушкой с копной рыжих кудряшек.
— Так со мной ещё не знакомились.
— А как знакомились?
— Не так.
— Как думаешь, можно ли опьянеть, принимая ванну с шампанским?
Девушка заинтересовала. Своей непосредственностью она чем-то напомнила ему Саске, может быть в этом было дело. А может и в том, что Итачи не встречал таких мечтателей раньше и потому её неприкрытая искренность, открытость и лёгкость зацепили. Способность действовать без раздумий лишь по воле своего влечения показалась стоящей того, чтобы пока не сбегать. Пообщаться. В конце концов, он совершенно никуда не спешил.
— Кстати, меня зовут Элиан. А тебя?
— Итачи, — он почувствовал, как его губы почему-то разъезжаются в улыбке, но противиться ей не стал. Усмехнулся. Сказал: — Этиловый спирт весьма летуч. Так что не обязательно принимать ванну, можно просто постоять рядом.
— И-та-чи, — сказала она так, будто раскатала по языку его имя и теперь пробовала на вкус эти буквы. — Что значит твоё имя?
— Понятия не имею. А это важно?
— Не люблю людей, которые считают, что их жизнь и характер определяет дата рождения, имя и гороскоп.
— Почему? — ему и вправду было интересно.
— Потому что тогда они начинают управлять жизнью человека, а не он сам. Вот живёшь ты и не знаешь, что солнечный Близнец или лунный Козерог. Что если у тебя луна в Раке, то тебе положено быть одиноким, а любить ты не можешь, потому что в твоём гороскопе ретроградная Венера.
— И кто-то в это верит? — со скепсисом спросил Учиха.
Элиан качнула головой и со вздохом сообщила:
— Ещё как.
— Мне жаль их.
— Мне тоже.
Она сидела так близко, что Итачи мог различить цвет её глаз. Карие. Тёмно-тёмно карие.
Элиан Дюбуа оказалась милой девушкой на год старше самого Итачи. Беседа увлекла их обоих на столько, что очнулись они только когда дневной свет стал красным и мягким.
— Золотой час, — сказала Элиан, смотря на то, как солнце вот-вот коснётся океана и зашипит, погружаясь в него.
Оно раскрасило в тёплые цвета всё вокруг, сделав природу по-домашнему уютной. И домики на берегу, и скалы, и пляж, и редкую зелень. Даже ледяной океан и тот сейчас казался тёплым. Хотелось расслабиться и позволить невесомым лучам на прощание лизнуть теплотой по коже. Итачи, прищурившись, старался разглядеть пылающего на горизонте гиганта, разноцветные облака и солнечную дорожку, покачивающуюся на водной глади.
Ещё один весенний день подходил к концу.
Мерно шумел океан.
Покрикивали птицы.
Рыжие волосы Элиан превратились в пылающий костёр огненных завитков. Итачи протянул руку и коснулся одного из них, проверяя, сможет ли обжечься.
Не смог.
На душе почему-то стало тоскливо.
— Пойдём? — спросила Элиан. — В темноте здесь можно навернуться.
Воздух, напитанный лёгкой истомой, немного мутил голову. Итачи не хотелось возвращаться на базу. Не хотелось намного острее, чем до встречи с кудрявой девчонкой. Хотелось домой. Куда «домой» — не понятно. Просто домой. К теплу человеческого тела. К возможности хотя бы на время приглушить чувство одиночества.
Они принялись выбираться в город.
У Эли оказалась на редкость неподходящая для такого лазания обувь, и когда одна из её ног в очередной раз соскользнула, Итачи задался вопросом, о чём она вообще думала, когда лезла сюда.
Будто услышав его мысли, Элиан сообщила:
— Выходя из дома я не планировала лазить по скалам. Наверное, мне вообще лучше разуться.
Итачи не показалось это хорошей идеей. Кожа ног не обладала такими уж противоскользящими свойствами, зато была достаточно нежной и чувствительной. Если наступить на что-то острое, а в сгущающихся сумерках становилось видно всё хуже, и учитывая занятые обувью руки…
— Если хочешь, — пожал он плечами, в очередной раз удерживая её от падения, и не считая нужным учить взрослого человека жизни.
Она разулась.
Итачи пришлось взять её под руку и практически тащить, приняв часть веса на себя: шанс, что никто не сломает себе шею, так был значительно выше.
На самом деле новая знакомая не вызывала в нём злости или раздражения. Она была милой. И то, как она с опаской ступала, несмело ставя сначала кончики пальцев, а потом уже всю стопу, тоже было в какой-то степени милым и забавным.
Итачи тяжело вздохнул и совсем не удивился, когда Элиан таки взвыла, на что-то наступив. Он продолжал держать её, пока она прыгала на одной ноге, стараясь понять, что приключилось с другой.
— Перестань скакать, — сказал Учиха. — А то и второй на что-нибудь наступишь. Сильно больно? Ты далеко живёшь?
— Не очень, но наступить на ногу не могу, — в ту как будто иголку вогнали. Тоненькую, но боли она давала как будто была штырём — не меньше, и тот при каждом шаге погружался в плоть всё глубже и глубже. — Я на машине. Тут минут десять. Осталось вспомнить, где я её бросила.
— Вспоминай, — сказал Итачи. — Но сначала обуйся.
Она хромала не слишком быстро, да и вообще Итачи уже подзадолбало шарахаться по этим колдобинам, поэтому он предложил:
— Давай я возьму тебя на руки.
У неё оказалась очень живая мимика. Такое замешательство, а потом смущение и неловкость. Стыд? Может быть и его немного тоже.
— Командуй, мой капитан! — с воодушевлением сказал Итачи. — Куда нам?
Эли, прихватила губу, но всё же не смогла скрыть улыбку.
— Нам к бульвару.
— Я не местный.
— Тогда просто вперёд. Тебе не тяжело? Может я всё же лучше сама?
— Не лучше, — прекратил торг Итачи. — Лучше расскажи что-нибудь, пока идём.
— Ты сказал, что не местный.
Элли не знала куда деть свои руки.
— Сказал. Можешь обхватить меня за шею.
Знакомство становилось всё теснее.
Элли обняла его.
— А откуда ты? — поинтересовалась она. Вообще-то не собиралась лезть в личное, но если уж начала…
— Из Теннеси, — Итачи ответил довольно ненапряженно.
— Ты здесь недавно?
— Относительно.
— Проездом или как?
— Что-то между. А ты местная?
— Скорее да, чем нет.
Можно ли считать себя местной, если постоянно переезжаешь? Последние годы она жила здесь, так что да, наверное, можно сказать, что местная.
— А откуда французский акцент?
То, как Элиан говорила, было похоже на мурчание кошки. Французский акцент, который просто невозможно было не узнать, эта «r», которая везде звучала как «grg». Раскатисто. Гортанно. Растянутая «e». Она была длинной и долгой. Красивой в сочетании с мурчащей «r». «I» её горло трансформировало в мягкое «ее». Другое ударение. Пропадающая «h». И интересное задумчивое «Euh» перед тем, как ответить.
Итачи нравилось слушать её голос.
— Моя мама француженка. Мы долго жили во Франции.
— А где ещё?
— Ещё… Потом узнаешь.
— Почему не сейчас? — Итачи еле заметно улыбался.
— Если узнаешь всё сразу, то тебе быстро наскучит.
У неё даже есть план…
— Интриганка, на педаль давить сможешь с такой ногой?
— Попробую.
Итачи вышел на дорогу и позволил Элиан встать на ноги. Она соскользнула с его рук, осмотрелась.
— Вон там, — указала пальцем на парковку.
Они подошли к графитовому седану Хёндэ.
— Если хочешь, я могу сесть за руль, — предложил Итачи.
— Я не пускаю незнакомых мужчин за руль, — сказала Эли, стараясь сохранить серьёзное выражение лица.
— Тогда, думаю, не стоит меня пускать не только лишь за руль.
— Вдруг ты окажешься маньяком? — согласилась она.
— Согласен. А ты каких больше предпочитаешь? Убийц или насильников? Мне же надо оправдать возложенные на меня ожидания.
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.
Кроме шуток, ей действительно стоило подумать над тем, что она делает. Эта святая уверенность, что «это может произойти с кем угодно, но только не со мной» до добра доводила далеко не всех.
— Ты ведь меня не обидишь? — она посмотрела ему в глаза.
— А тебе стоит верить моему ответу?
Увы, но не существовало конкретного образа опасного человека. Сколько угодно можно было вглядываться в черты лица, прислушиваться к интуиции, и всё равно в итоге обмануться. Слабостью, возрастом, полом или словами. Потому что не имело значения то, какой был человек, как одет, мальчик это или девочка, бабушка или взрослый мужчина.
Эли протянула Итачи ключи.
Он был как рыцарь, только ещё лучше, — убеждение в этом крепло всё больше. Необычная внешность и… Вообще её изначально зацепили волосы. Эл гуляла по тропке и наслаждалась видами, ей чудилось сухое касание знойных ветров, прилетевших с пустынь. Она не собиралась спускаться к пляжу и падать на песок, чтобы подставить свою молочную кожу не слишком активному пока ещё солнцу, и лазить по скалам не собиралась тоже. Без особого интереса скользила взглядом по малочисленным туристам, которые смотрели на всё вокруг через объектив камеры, а не своими глазами, — от этого почему-то становилось грустно. По парочке, сочетающейся браком на особенно удачном выступе скалы. По их гостям. По… А потом увидела его.
Сначала решила, что девушка, потому что у парня просто не могло быть таких волос, но потом пригляделась — нет, всё же парень. Получается, что всё же могло, это просто ей такие не встречались. Джейсон, со своими нечёсаными волосами длиной чуть ниже плеч, больше походил на пещерного человека. У Эйдана был хвостик на макушке, а всё остальное выбрито. Эл не нравилось. Может быть из-за того, что выбрито было слишком много, а может быть потому, что у Эйдана была ещё и борода. Как выглядит Майки, ей нравилось больше всего: выгоревшие напрочь волосы, немного выше плеч, слегка растрёпанные, — он постоянно запускал в них пальцы и убирал назад, или заправлял за ухо. Может дело было и не в длине волос, а в том, что это подходило самому парню.
Этот же имел прямые тёмные волосы длиной где-то до талии (так с ходу было и не понять до куда точно). Ветер периодически играл с ними, словно трепал своей невидимой рукой.
Да. Ветру они тоже должно быть нравились.
Он то сдувал их в сторону, то старался поднять вверх, но взлетали только верхние пряди. Элиан стояла и смотрела. Смотрела. Смотрела. Взгляда оторвать не могла. Потом очнулась и на всякий случай оглянулась по сторонам. Вдруг здесь кино снимают, а она влезет? Какую-нибудь историческую дораму, в которой у красавчиков всегда были такие длинные волосы.
Вроде нет. Не снимали.
Эл шагнула вперёд раньше, чем решилась на это. Подойти и… Она не знала, что «и». Познакомиться? Парень наверняка сочтёт её больной, если попросит потрогать его волосы. Но рука зудела — так хотелось запустить пальцы в этот чёрный шёлк, а глаза просили рассмотреть его поближе.
Элиан спустилась к нему, по дороге дважды чуть не навернувшись. Села рядом. Сказала первое, что пришло в голову, потому что совершенно не обладала талантом знакомиться. Это часто выставляло её не в лучшем свете.
А он, на удивление, не высмеял, не ушёл и не прогнал. Никакой наглой грубости или резкости. Не обвинил в преследовании, нарушении границ или чём-то другом.
Итачи.
И.ТА.ЧИ.
У него была очень необычная внешность. Эл еще не встречала таких.
Глаза настолько тёмные, что кажутся чёрными и перехода от зрачка к радужке не различить. Чуть раскосые. От уголков до самых щёк расходятся полосы, похожие на носослёзные борозды. И волосы тоже чёрные. Спереди короче.
Он перевёл на неё взгляд.
Она в нём утонула.
Ей показалось, что он очень устал. Может быть так выглядело из-за этих борозд на щеках.
Не красивый с точки зрения глянца. Но живой. Не вылизанная до каждого миллиметра кукла «Кен». Мужчина. Живой и… дикий в своей первозданной красоте. Как если бы одни всю жизнь обитали на красной дорожке Голливуда, а другие на ферме. Он был как раз из последних.
Красивый.
И волосы у него живые. Прекрасные волосы. И голос. Такой глубокий, обволакивающий бархатом, вдумчивый, проникающий глубоко-глубоко и…
Элиан пропала окончательно, когда услышала, как Итачи говорит.
И.ТА.ЧИ.
Наверное, она так легко доверилась ему из-за тембра его голоса. Человек с таким голосом просто не мог оказаться ненадёжным. А может быть из-за возникшего сексуального притяжения. Они говорили о всякой ерунде, но это казалось флиртом на какой-то особенной, интимной частоте. Итачи рассказывал про то, что у медуз нет мозгов и кровеносных сосудов, а на Юпитере идут алмазные дожди. И это было так чувственно. Возбуждающе.
Но, наверное, только в её голове.
Элиан тоже нравилась космическая тема. Она рассказала ему про планету, на первый взгляд очень похожую на Землю, но на которой идут ливни из осколков стекла. А потом разговор незаметно сполз к книгам в жанре космической фантастики.
Внутри Эли что-то сладко дрожало и просило: «Говори, говори, говори». Хотелось рассказать обо всём и сразу. И чтобы день не кончался.
Влюбилась?
Итачи редко улыбался и ещё реже смеялся, но когда всё же делал это, то ей становилось так приятно и радостно на душе, будто она была искателем жемчуга. Искателем, которому раз за разом попадались пустые раковины, а потом, наконец, с жемчужиной. Его улыбка и смех были как этот дикий жемчуг.
Она жадно пила черноту его глаз, смеялась, и её непослушные кудряшки дрожали, смеясь вместе с ней.
Итачи скользил по ним взглядом.
«Интересно, есть ли у него кто-то…»
Хотелось, чтобы ответ был «нет».
— Ты такой эрудированный, — сказала она ему.
Он качнул головой.
— Нет. Я просто много читал и… Моя голова полна бесполезной ерунды.
Эли была с этим не согласна.
Она спросила, учится он или работает. Итачи посмотрел на неё и с абсолютно честным лицом сообщил:
— Я работаю полировщиком дельфинов.
Эл поверила. На несколько секунд. Потом нахмурилась. Засмеялась:
— Такой работы не существует!
— Вот как? — выражение его лица всё ещё не говорило ей о том, что это была шутка. — Знаешь, в неволе у дельфинов начинаются проблемы с кожей, что-то типа дерматита. — Итачи вздохнул. — Приходится натирать её специальным составом.
Эл не знала, бывает ли у дельфинов дерматит, но… звучало убедительно.
Она сама вот училась в университете Сан-Диего.
Итачи понимал её шутки и не считал их глупыми. Он отвечал на самые идиотские вопросы, а потом задавал свои. Она смеялась. Он смотрел на неё.
«Всё же есть у него кто-то или нет?»
Она хотела бы погулять с ним подольше, постараться взять номер телефона, предложить встретиться завтра или послезавтра, или тогда, когда он сможет. Эл надеялась, что он сможет. И захочет. А тут эта нога… чёрт бы её. От обиды у неё защипало в переносице. Вот же… дура. И зачем, спрашивается, только обувь сняла? Не хотела выглядеть неуклюжей. Ага. Будто избавившись от обуви тут же стала горным козлом. Дура, что сказать.
Когда Итачи сказал жёсткое «вспоминай», ей показалось, что это конец. Давай, вспоминай уже и вали, — это звучало как-то так. Иисусе, как ей вообще могло прийти в голову, что она может заинтересовать его? Кого-то вообще. Тем более такого, как он.
Но божество вдруг предложило взять её на руки.
Согласилась конечно, но скорее от неожиданности такого предложения. Потому что если подумать, то на руки к нему ей совершенно не хотелось. Она же тяжёлая… И…
Итачи скользнул рукой по её спине, ладонь легла на рёбра, а вторая рука обхватила под коленками.
Элиан боялась дышать, будто количество воздуха в её легких могло как-то повлиять на вес. Переживала. Зажималась. И было неудобно перед ним — божеством, рыцарем, иконой всех дорам, — потому что раньше её никто не носил на руках. И вообще, она была уверена, что ему тяжело!
Итачи тяжело не было. Он сказал: «Можешь обхватить меня за шею», и она обхватила.
У него были красивые руки. Изящные пальцы, как у музыканта, но в то же время в них чувствовалась какая-то твёрдость и сила. Железо, маскирующееся под нежные руки аристократа. Жилистые предплечья, плечи. Вены, просвечивающие через кожу своей зеленью. Они выползали из-под рукава футболки и оплетали руку, как виноградная лоза оплетает опору, сходя на нет к кончикам пальцев. Натренированная шея.
Она манила. Чем-то. Элиан не знала чем. Прослеживаемым ли контуром мышц, запахом ли, надёжностью… Хотелось положить голову на плечо и коснуться шеи губами. Закрыть глаза.
Рассмотреть цепочку.
Это вот она могла.
Эл подцепила серебряную нить пальцами, выуживая из-под ворота футболки. Цепочка легла поверх футболки, и она провела пальцем по трём чёрным овалам и тонкой нити капель, которая их соединяла.
— Красивая.
Итачи почему-то промолчал, и она не стала больше спрашивать или что-то говорить. Поспешила вернуть на место. Ощущение, что влезла куда не надо, неприятно укололо.
Непослушные кудри лезли Итачи в лицо.
— Прости, — Элиан постаралась собрать их в кучу и перекинуть через другое плечо, то, что было подальше.
— Всё в порядке, — сухо ответил Итачи.
Повисло молчание.
Итачи думал о цепочке, которую сейчас снова ощущал на своей коже. И о Саске. О том, как тот смущался, когда её дарил.
Как будто в прошлой жизни.
Он сказал ему тогда: «Да не о чем пока говорить», хотя на самом деле было о чём. Сказал: «Скажу, если всё получится». Саске почувствовал недосказанность, но всё равно поверил. Да, тогда он ещё ему верил.
Итачи вёл её Хёндэ так, как будто это была его машина.
Эл сидела на переднем пассажирском сидении и смотрела на него: на его бёдра обтянутые джинсой и на голень, которая исчезала под торпедой. Следила за движением ноги, когда та переключалась с одной педали на другую, то давила, то отпускала, на напрягающиеся мышцы.
На шею — опять.
И руки.
Одна лежала на бедре, а вторая держала руль.
На волосы, которые он забрал в хвост, и оставшуюся, слишком короткую для того, чтобы попасть под резинку, чёлку, которая сейчас немного мешала увидеть выражение его лица.
Он всё ещё молчал. Она не влезала.
Ей хотелось что-нибудь сказать и исправить эту повисшую между ними тишину. Пока ещё было можно. Пока ещё он не ушёл.
— Ты спешишь? — спросила Элиан, когда они вышли из машины.
— Нет, — ответил Итачи. — Ты хочешь ещё погулять?
— А чего хочешь ты?
Он улыбнулся. Эли поняла, что Итачи знает о том, что понравился ей.
— Думаю, — продолжил он, — тебе стоит посмотреть, что с ногой.
— Ты далеко живёшь?
Они так и стояли по разные стороны от машины.
— В Коронадо.
— Хочешь чая? Потом я могу отвезти тебя домой.
— Чая?
— Или не чая. Кофе. Содовая. Вода? У меня много всего есть.
— Хорошо, — согласился он, обходя машину. Протянул её ключи, — давай выпьем «не чая».
Итачи не напрашивался. И не рассчитывал на то, что его отвезут. Элиан сама предложила и…
Внутри было немного тоскливо.
То, в чём он нуждался сейчас, не являлось жизненно важной потребностью, без осуществления которой можно было просто-напросто помереть. Тем не менее потребность была, и почему бы не удовлетворить её?
Два года одиночества и боли. Два года, на протяжении которых он запрещал себе думать о чём-то ещё, кроме как о достижении цели.
Потребность в близости — условно необходимая. Раньше Итачи не замечал её, но сейчас вот думал, что на самом деле причина была в другом. Не в том, что он не нуждался в общении и близости, и не в том, что по характеру был одиночкой. Просто эта потребность была удовлетворена.
Её удовлетворял Саске.
Удовлетворял необходимость физической близости, потребность в тепле и комфорте. Близость эмоциональную, которая давала Итачи ощущение того, что его чувства принимают и разделяют. Объятия, прикосновения, взгляды, разговоры, ссоры — тоже, и крики, и слёзы. Всё, что было между ними.
Было.
Этого не стало, и теперь что-то внутри толкало на поиск связей, которые вернули бы ему чувство целостности и удовлетворения, стерев страх одиночества и тоску по родным.
У дороги хоть и горели фонари, а на газоне — небольшие уличные светильники, всё равно было слишком темно, чтобы Итачи смог понять что-то кроме того, что в доме несколько подъездов и он трёхэтажный.
Эл жила в однокомнатной квартире на третьем этаже.
Небольшой кухонный белый гарнитур, напротив него стол, за ним впритык терракотовый диван. Телевизор на стене, под ним комод. За кухней сразу совмещённый санузел с душевой, за стенкой — маленькая спальня, в которой уместились кровать и шкаф.
Вместо чая была «Палома».
— Типа шипучка. Простая и вкусная, — сказала хозяйка квартиры.
Гость не возражал.
Лёд, сок лайма, текила и содовая со вкусом грейпфрута в конце. Соль на ободке бокала. На закуску фрукты, снеки и сыр.
В голову ударило не слишком быстро, но слишком сильно. Очевидно, сказалось то, что он весь день не ел. Итачи сидел на диване и, откинув голову на спинку, смотрел на то, как вращаются лопасти вентилятора. Элиан полулежала рядом.
— Надо вытащить занозу, — сказал Итачи, продолжая смотреть в потолок. Язык слушался плохо, глаза не желали фокусироваться.
— Надо, — согласилась Эл.
Прислонившись щекой к дивану, она смотрела на него.
Несмотря на обоюдное согласие, никто из них не пошевелился. Это рассмешило обоих.
— Вставай, — сказал Итачи, отсмеявшись.
— Ты первый.
— Зачем?
— Поможешь.
— Я не могу. Встать не могу.
— Я тоже не могу.
Они снова засмеялись.
— Кошмар, — Итачи повернул голову и посмотрел на Элиан. — Я не планировал напиваться.
— Я тоже.
Они опять засмеялись.
Сколько они выпили? По два или по три бокала? После первого Итачи не почувствовал ровным счётом ничего. Мексиканский коктейль оказался вкусным. Действительно этакая кисло-соленая шипучка с цитрусовой ноткой, немного горько-пряная и на первый взгляд совершенно не пьянящая. Вторая порция зашла ничуть не хуже, а вот после третьей неожиданно дало по башке.
— Обманщица, — сообщил Итачи хозяйке дивана. — Такая невинная. А я повёлся. Сейчас ты надругаешься над моим безвольным телом, а потом продашь на органы. Маньячка. Обещала отвезти, а сама напилась. Как тебе можно верить?
Эл засмеялась, потом правда пожаловалась:
— У меня уже щёки болят от смеха.
***
Она решила пойти умыться, он — встал ей помочь. Они вместе собрали все углы и вытерли стены. Даже немного пол, когда кто-то из них полз на коленках и ржал. Она старалась не наступать на пятку и это точно не добавляло очков её координации. Он вроде как стоял на двух ногах, но дела шли не лучше. В глазах двоилось. Любая мелочь пробивала на смех. И, кажется, начались проблемы со слухом, потому что им приходилось постоянно переспрашивать друг друга. А потом они оказались в душе. Вода из душевой лейки хлестала Эл по шее и грудной клетке. Она стояла, повернувшись спиной к Итачи. Он смотрел на неё. Его взгляд, никак не желающий фокусироваться, скользил по изгибам её тела, а руки по-хозяйски собирали волосы в охапку, чтобы затем отвести за плечо и открыть спину. Итачи подцепил пальцами какой-то флакон и, позволяя содержимому стечь в ладонь, понадеялся, что не ошибся с выбором. Хотя, какая в общем-то разница? Шампунь, кондиционер, гель для душа или молочко: всё равно. Он положил руки на плечи Элиан и заскользил вниз до локтей. Вернулся к шее, обхватил её. Не душил. Осторожное лёгкое давление — не больше. Намёк на доминирование, который вызывал у обоих терпкий жар внизу живота. Это распаляло. Держать тонкую женскую шею в своих руках, заставлять подчиняться и делать то, что хочет он. Элиан наслаждалась ощущением чужой власти над собой. Теперь она в его руках. Это казалось таким естественным и очень возбуждало. Хотелось ещё. Он — властный. Она — зависимая. Такая приятная игра на двоих. Итачи никогда не отпускал контроль по жизни, не хотел и сейчас. В этой небольшой душевой главным был он, и он решал, что между ними будет. Ей оставалось только подчиниться или уйти. Элиан подчинялась. С ним ей хотелось стать беззащитной малышкой, чтобы он взял её в свои руки, а потом взял по-другому — тоже. Мужественный, дерзкий и очень-очень плохой парень, который никому не даст её в обиду. Как в фильме. Её это заводило. А Итачи — то, как она реагировала на него. Замкнутый круг, в котором с каждой минутой становилось лишь горячее. Итачи гладит её плечи, и мыльная пена стекает по коже вниз. Они выглядят хрупкими, и потому их обладательницу хочется обнять и притянуть к себе. Обнимает, притягивает. Гладит грудную клетку, возвращается на шею, задевает углы челюсти и подбородок. Кладёт руку на мягкий живот. По мыльной коже руки скользят замечательно. Итачи прижимает Эли к своей груди, склоняется и касается щекой её щеки. Ласкает грудь. Она небольшая и упругая, легко помещается в его ладонь. Накрывает её. Сжимает. Немного тянет вперёд. Элиан дышит всё чаще и услышать это не мешает даже шум воды. Итачи ведёт губами по её лицу: лбу, вискам и скулам. Вокруг уха, едва касаясь его края. Вбирает мочку в рот. Зажимает губами и слегка тянет на себя. Пальцы одной из рук всё ещё ласкают шею: сжимают по бокам и движутся то вверх, то вниз, поглаживают. Девушка словно окаменела и всё, на что оказалась способна сейчас — это дышать и немного шевелить руками. Они у неё несмелые. Пугливо тянутся назад и ложатся ему на бёдра. Осторожно трогают и поглаживают. Итачи бы усмехнулся, но немного занят. Её пальцы цепляют его ягодицы и, сминая, пытаются притянуть поближе. Ещё. Вот так. Член ложится немного выше её крестца. Итачи чувствует, как он истекает капля за каплей, и тягучая смазка тянется вниз. Что такое близость по своей сути? Слияние отдельных тел в одно целое. Ну или сближение до степени, пока не исчезнет ощущение отделённости. Секс вроде как должен решить проблему Итачи, по крайней мере он на это надеется. Элиан натуральная: с её лица не стекает грязными потёками косметика, не бьют в нос духи, заглушая личный запах, и тело у неё далеко от кем-то выдуманных идеалов — но это и к лучшему. Она домашняя. Ниже Итачи на полголовы, с копной рыжих волос, которые даже отсырев всё равно продолжали лезть ему в лицо, и по-женски округлым животиком. Незагорелая, тогда — в свободной белой рубашке и штанах, сейчас — без одежды, но Итачи думает, что не отказался бы посмотреть на то, как белая ткань промокает, становится прозрачной и прилипает к телу. Обещает себе посмотреть в следующий раз. Перед глазами всё ещё плывёт и потому решает их прикрыть на время. Исследовать женское тело можно и с закрытыми глазами, так даже куда интереснее. Гладит её живот, место между пупком и ниже, иногда соскальзывает на выбритый лобок и тогда тело в его руках замирает. Возвращается к груди, к двум небольшим грудям. Обхватывает их снизу ладонями и гладит большими пальцами мягкие соски. Элиан откидывает голову назад, вжимается в него затылком, переступает с ноги на ногу и чувствует, как по внутренней стороне её бедра течёт, изливаясь, смазка. Она готова. Она хочет его. И.ТА.ЧИ. Итачи зажимает тёмные ареолы двумя пальцами и пощипывает. Кусает в шею. — Ита… тчи, — в стоне путается язык, она прогибается сильнее в пояснице и привстаёт на носочки. Стёкла душевой давно запотели, и влага, собираясь в крупные капли, чертит по ним, спускаясь вниз. Дышать почти уже нечем. Итачи отстраняется, давит рукой ей на поясницу, другой — придерживает свой член. Она наклоняется сильнее. Он входит. Проникает в неё, кусая собственную губу. Слишком давно… Слишком давно у него ничего не было, и потому сейчас так остро. Если не притормозит немного, то кончит. Не хочется так быстро, всё только началось. Войдя до конца, притягивает Элиан к себе, заставляя выпрямиться. Обнимает руками под грудью и шеей, прижимает к себе, и подаёт бёдрами вперед.***
Ему стало лучше и в то же время нет. Во всяком случае, он не собирался ни о чём жалеть. Она — похоже тоже. Наверное, ей понравилось или просто мало что запомнила. Они общались всю неделю. Итачи встречал Эли у университета, они проводили вместе вечер и ночь, а утром прощались, чтобы позже встретиться вновь. Итачи размышлял над своими ощущениями, над той внезапной вспышкой интереса и о том, что за этим последовало. Секс. Физическое слияние двух тел, которое, вроде как, должно было решить все проблемы. Вот же: он не один и ему хорошо. Очень даже. Разве он не удовлетворил свою потребность в близости? Секс, тепло и комфорт, разделённые на двоих эмоции, объятия и прикосновения. Разговоры. Он крепко сжимал её тело в своих объятиях, но близости не возникало: в своих мечтах он был не с ней, а где-то бесконечно далеко. Это было сложно понять даже самому. Итачи был с ней и в то же время нет. Не было ничего конкретного, что мешало бы ему, просто… Просто он не чувствовал то, что чувствовал когда-то дома. Элиан была рядом, но не ближе, чем его кожа, и потому внутри у Итачи было всё ещё пусто. Это было обманом. Заменой. Подделкой. Имитацией. Фальшью и фикцией. Но всё же лучше, чем ничего. Они были вместе и в то же время нет: стоило только кому-то выйти в туалет, как ощущение близости исчезало, будто и не было его вовсе. Итачи никак не удавалось облачить в слова то, что он хотел бы получить. То, что было у него раньше. Только что? Наверное, из этого в итоге ничего бы не получилось. Итачи полагал, что просто не способен на серьёзные отношения, которые заставили бы его привязаться и на любовь, которая удовлетворила бы его жажду. С другой стороны, всё было не настолько плохо, чтобы обрывать всё сейчас. Внеплановый отпуск закончился и ему стоило явиться на базу, чтобы влиться в отряд.
