12. Его новая старая жизнь
30 ноября 2021 г., 16:38
Последний год начальной школы, в учебное заведение Саске ходил больше по привычке. Ну и потому что дома находиться совершенно не хотелось. Всё никак не покидало ощущение, что он сейчас выйдет из своей комнаты, или поднимется по лестнице, или столкнутся на пороге ванны, и тогда скажет что-то навроде:
…«Саске, ну издеваешься просто!»
…«Тебя вентиляцию включать не учили? Всё запотело!»
…«Боже, под этой дверью я встречу свою старость».
…«Саске, а давай ты будешь петь, чтобы я знал, что ты не утонул?»
И Саске спел ему тогда.
Итачи стоял, прислонившись спиной к двери, и то улыбался, то смеялся, а когда Саске вышел, сказал ему:
— Братец, у тебя талант. Не думал записаться в театральный кружок?
Саске издевкой не проникся, скрутил своё сырое полотенце в жгут и шлёпнул Итачи по ногам.
Тому не понравилось.
Саске вот тоже не понравилось. Театральная постановка — что может быть ужасней? Он столкнулся с этим в детском саду и ка-а-к запомнил. Сразу и на всю жизнь запомнил! Теперь вот всячески старался избегать любого шанса снова оказаться запряжённым в эту вакханалию.
Это ведь так умилительно, когда маленькие пиздюки, отложив свои соски, свергают на сцене власть, устраняют оппонентов и мучаются от кровавых решений. Шекспир, Роуз, Миллер, Грегори со своими «радиевыми девушками»… Саске бы ещё прочитал что-то как книгу, потому как многое действительно казалось интересным, но вот играть — пусть кто-нибудь другой.
Саске не хотел называть его по имени даже у себя в голове.
И знать о нём что-либо — тоже.
Ему всё ещё иногда мерещились его шаги или голос, и тогда предательское сердце сбивалось с ритма.
Мерещился запах. Его запах на собственных вещах.
Проходя мимо его комнаты, Саске заставлял себя не смотреть на дверь. За ней всё равно было пусто. Никого.
Он знал, что мама уже перестелила его постель, и вещей, отправленных в стирку, тоже не осталось. Саске не собирался в поисках лазить по корзине с грязным бельём, скорее так, просто мысли ни о чём.
Саске не был одинок. У него были родители, друг и ещё куча тех, кто в этот статус набивался. Но что-то всё равно его мучило. Мучило, потому что рядом больше не было его.
Это оказалось очень болезненно. Такое отвратительное чувство, от которого очень хотелось убежать или хотя бы отвлечься. Бежать Саске было некуда, а вот отвлечься…
Он тосковал, хоть и не мог признаться в этом даже самому себе, ведь он, вообще-то, собирался его ненавидеть! Даже обещал, кажется! Но разве можно тосковать по тому, кого ненавидишь? Нет! Совершенно точно нет! Поэтому Саске и не тоскует! А поганое чувство внутри, это… чёрт его знает что, но к нему никакого отношения не имеет точно. Потому что Саске так решил.
Любовь. Ненависть. Любовь и ненависть…
Иногда Саске приходил к выводу, что всё же любит его. Потому что так сильно ненавидеть можно только того, кого любишь. Его это бесило. Почему нельзя выбрать что-то одно и с остальным не мучиться? Почему он в нём вызывает сразу два противоположных чувства? Саске не хотел так. Не хотел, но вечером любил, а утром ненавидел. Вечером, погружая тело в ванну или опуская голову на подушку, прикрывал глаза и позволял себе скучать по этому ужасному человеку, а утром, выспавшийся и по обыкновению пребывая в скверном настроении, начинал истово ненавидеть. На душе было так потрясающе гадко, что хотелось одарить этим чувством всех вокруг. Поделиться им, потому что совсем ведь не жалко! Пусть и у остальных будет такой же хороший день, как и у него. Не зря же мама учила, что надо делиться.
— После того, как вернёшься из школы, загрузи посудомойку, — попросила Микото.
— Я не могу, — ответил Саске.
— Почему это? — удивилась она и посмотрела на сына.
— Я не умею это делать, — пожал он плечами.
— Ты уже делал это, — и добавила со вздохом: — Прошу, не начинай с утра пораньше.
— Сделай это сама. Я опять всё сделаю не так, у меня же руки из жопы.
— Тебе не стыдно, а?
— Пока нет.
«Стаканы, Саске, надо ставить вот сюда».
«А кружки под наклоном».
«Контейнер слишком лёгкий, надо было прижать чем-нибудь. Видишь, опрокинулся и собрал воду?»
«Тарелки соприкасаются».
«А это нельзя было пихать сюда! Теперь только выкинуть!»
Саске осточертело каждый раз чувствовать себя как сапёр на минном поле.
***
Саске его не доставало. Он был его старшим братом и принадлежал только ему. Саске не разрешал ему никуда уезжать! Почему он уехал? Саске хотел бы отказаться от старшего брата. Насовсем. Чтобы они стали сами по себе, без этих бесполезных связей, которые не давали никакого контроля, но зато делали вполне себе несчастливым. Его по крайней мере. Это тоже самое, что привязать себя к быку на родео, понадеявшись на его благоразумие. Если бы вдруг мама спросила, чего именно ему не хватает, то Саске бы пожал плечами. Не знает он, чего ему не хватает. Его не хватает. Всего. С ним было по-другому. Тепло. Спокойно. Хорошо. Даже когда ругались. Словно он был тем, что связывало Саске с мамой и папой, с домом, со всем вообще. Словно Саске был судном, а старший брат — якорем, и Саске мог без боязни качаться на волнах зная, что его крепко держат и потому не унесёт. Мир был холодный и не дружелюбный. Всё тот же, конечно, но в то же время и нет. Или, может быть, Саске просто теперь так казалось. Он чувствовал себя потерянным, и часто думал о том, чем занят он: во сколько сегодня проснулся, что ел на завтрак, чем будет заниматься весь день? Во сколько заснёт? Хорошо ли ему там, ведь он так хотел… С одной стороны, Саске хотел, чтобы ему было хорошо. С другой — чтобы плохо. Настолько плохо, чтоб захотелось поскорее вернуться домой и не возникло мысли там задержаться. Он ведь ждёт его. Хоть никогда в этом и не признается даже себе. — Саске, твоя лень вперёд тебя родилась, — сказала Микото, заходя к нему в комнату. Саске тяжело вздохнул: — Тебя стучаться не учили? — А чему учили тебя? В сотый раз повторяю, стул — не вешалка. Встал и разобрал быстро свою пирамиду. — Ага, — пообещал он, не отрываясь от телефона. Это был уже чёрт знает какой по счёту ящик, который он открыл, в надежде получить наконец желанного бойца, но попался только хлам! Опять. Как специально! Вынуждают донатить гады... Пришлось вернулся в бой с прежним. — Сейчас. Мать стояла и, похоже, уходить никуда не собиралась. — Я занят. — Чем? Саске отвлёкся и его грохнули. Он с раздражением бросил телефон на кровать, вскочил, спрыгнул на пол и, в пару шагов добравшись до раздражающего мать стула, сгрёб разом все вещи, которые на нём были и отправил их в шкаф. — Довольна? — поинтересовался у неё. — Я сказала тебе не взять кучу и переложить её в другое место, а разобрать свою одежду. Микото начинала раздражаться. Её ребёнок не желал подчиняться, не делал так, как она хотела и это заставляло злиться. Какие у неё были аргументы? Слова вот перестали работать, и остались лишь сила и власть. Начать кричать на него, заставляя делать то, что он не хочет? Да, крик срабатывал, но это пока, и это было неправильно. Микото не хотела кричать на сына, не хотела превращать их семью в место боевых действий. С Итачи ей повезло, чем дальше — тем лучше понимала это. Саске вот оказался совершенно другим, похожим на брата разве что только внешне. Изо дня в день она старалась говорить с ним спокойно, потому что книжки по психологии, с которыми ей пришлось познакомиться, твердили о том, что от крика станет лишь хуже. Старалась, но всё равно то и дело срывалась на повышенные тона. С отъездом Итачи у Саске будто в мозгах что-то перемкнуло. Раньше Микото радовалась тому, что братья ладят друг с другом, что Саске так или иначе Итачи слушается, пусть иногда её и задевало, что тот был для него авторитетом большим, чем они с отцом. Но какая разница, если в итоге всех всё устраивало? Итачи умел найти для своего брата нужные слова, и в конечном итоге Саске делал то, что он от него хотел, или они приходили к какому-то компромиссу. Очень редко когда им не удавалось договориться, и тогда Саске с напускным равнодушием начинал выводить брата из себя. Микото видела и улыбалась, тогда ей казалось это если не милым, то во всяком случае не тем, о чём стоит переживать: мальчики сами разберутся. Но Итачи уехал. И Саске будто потерялся. Не понимал, чего хочет, а чего не хочет (действительно не хочет) и потому делал всё исходя из своей врождённой вредности и упёртости. Итачи договорился с ним тогда, и Саске, на удивление, взялся сам следить за своими вещами и наводить в комнате порядок. Но с отъездом брата эта договорённость почему-то перестала вдруг работать. Почему? — Я не хочу, — ответил Саске. — Это моя одежда и я не хочу её разбирать. Он не хочет. Он теперь вообще ничего и никогда не хочет. — Я разве спрашиваю, чего ты хочешь? — эти словесные препирательства с ним могли продолжаться сколь угодно долго, но с каждым разом терпения на это оставалось всё меньше. — Ну да, — хмыкнул Саске. — Ты никогда не спрашиваешь, чего я хочу. Вас вообще моё мнение не интересует. — И что, будешь делать всё на зло? Специально будешь ходить в мятом и грязном, лишь бы не делать то, что я говорю? — Да, буду ходить в мятом и грязном. Потому что я так хочу. — Слышал бы тебя сейчас твой брат. Итачи никогда… — Как ты меня достала! — неожиданно взорвался Саске. — Итачи то, Итачи сё! Я — не Итачи! Как жаль, что его нельзя клонировать, правда?! Тогда бы у вас с отцом было два идеальных сына, а не один и не понятно что! Микото поняла, что сделала, только после того, как Саске схватился за щёку. Она никогда раньше не била своих детей. Но тут… он просто довёл её, и она сорвалась. Это её не оправдывало, но… Саске убрал руку. Щека была красной. — И что дальше? — спросил он с усмешкой. — Иди, скажи отцу про моё отвратительное поведение, пусть он хорошенько меня изобьёт. Может быть тогда я начну вас слушаться. Как Итачи. — Итачи никогда не давал повода! — в бессилии крикнула Микото. — Он… — Слушай, мам, а ты его когда рожала, ничего не заметила? Она недоумённо посмотрела на него. Саске пояснил: — Ну там ангельского пения, крылышек или нимба над головой? Может его отвезти к психологу, размышляла Микото изо дня в день. Она не справлялась сама, но Фугаку не рассказывала тоже, боясь, что тот сделает лишь хуже. Саске делал всё из-под палки и только через повышенные тона. Но она подозревала, что мотиватором являлся не страх, а раздражение и желание поскорее от неё отделаться. Повышенные тона медленно, но верно превращались в крик, а тот в свою очередь становился с каждым разом всё громче. Микото выплескивала на ребёнка своё бессилие и раздражение от того, что никак не может до него достучаться, а он — понять её или рассказать, что с ним происходит. Авторы книжек настаивали на том, что так делать нельзя. Микото понимала, соглашалась, но когда доходило до дела, всё равно каждый раз срывалась. Саске было плохо. Было плохо и без маминых оров, а с ними так и того хуже. Он чувствовал себя так, будто находится во враждебной среде, и каждый неверный шаг грозит его здоровью. Безопасность? О чём вообще речь? Ему бы стоило подчиниться здешним правилам, но этого он тоже не мог. Он защищался как умел и оборону снимать был не намерен, вот ещё, чтобы его доломали окончательно и в душу залезли? Там и без них болело. Каждый крик — как угроза для жизни. Саске не боялся родительских криков, но на уровне инстинктов его тело каждый раз испытывало стресс и требовало реагировать тремя возможными способами: напасть, сбежать или притвориться мёртвым. Саске нападал. Пока ещё были силы это делать. Человек, испытывающий сильные чувства, не способен на адекватные решения. То, как мать ударила его по лицу адекватным не было, но и то, что делал Саске — тоже. Ну правда, неужели ему действительно хотелось ходить в грязном и мятом? Конечно нет! Просто на зло. Чтобы, наконец, заткнулась и отвалила.***
— Саске, закрывай зубную пасту, она же сохнет! — Но не тебе же ей зубы чистить! Меня всё устраивает!***
— Сколько раз просить, чтобы ты опускал сиденье унитаза?! — Почему тебя это вообще волнует? В этот туалет хожу только я!***
— Мам, ты не видела мою кружку? — спросил Саске, в который уже раз обходя кухню и заглядывая во все ящики, шкафчики и полки. — Которую? — уточнила Микото, не отвлекаясь от разделывания рыбы. — С зубами и языком. Это была одна из кружек, которую он подарил ему на Хэллоуин. Чёрная на половину, а на другой стороне — сморщенная кожа и выделяющаяся пасть: потрескавшиеся губы, кривоватые белые зубы и высунутый язык. Раньше Саске нравилось пихать в этот рот палец и делать вид, будто кружка за него схватила и вот-вот откусит. — Я её случайно разбила. — Разбила? — переспросил он. — Она всё равно мерзкая была. К тому же у тебя других полно. — Давай я что-нибудь твоё разобью или сломаю, что по моему мнению будет мерзким?! А ты попробуешь сказать мне за это спасибо! Саске действительно был готов осуществить свою угрозу. Он уже скользил взглядом по кухне, ища предмет для мести. — Это что, была единственная кружка в доме? Прекрати! — мать выхватила из его рук банку с печеньем. Та не имела каких-то привилегий для того, чтобы стать козлом отпущения, просто оказалась под рукой. — Это была моя кружка! Зачем ты вообще её трогала?! — не унимался Саске. — Она год пылилась на полке! Хотела помыть перед праздником! Ага. Помыла. — Не трогай мои вещи! Никогда! Никакие! — Прекрати так со мной разговаривать! У тебя куча этих кружек! Вон, возьми с шипами! Каждый Хэллоуин он дарил ему кружку. На кухонной полке красовались ещё три: чёрная с шипами, а внутри цветом как тыква, кружка-приведение: высокая, с двумя волнистыми ручками-крыльями и смешной нарисованной мордой, и кружка-тыква. — Мне нужна та! Самая отвратительная и мерзкая из всех! Этот Хэллоуин обещал быть самым ужасным. Саске вообще не собирался его отмечать, о чём и говорил Наруто. Сладости его уже давно не интересовали, как и вся прочая мишура: украшение дома, выбор костюма, грим, планирование козней. Вырос он уже из этого. Всё. Хватит.***
Саске категорически не хотел воскрешать в памяти то, что было связано с тем ужасным человеком, который приходился ему старшим братом. Оно воскрешалось само, восставая из глубин, стоило только расслабиться: заскучать на уроке, прикрыть глаза принимая ванну или душ, залипнуть в окно, пока едешь в машине, положить голову на подушку, в надежде поскорее заснуть. Без сновидений. Увы. Итачи лежал на полу и, забросив ноги на кровать, читал очередную книжку. — Почему на полу? — спросил Саске, заглянув к нему в комнату. — Потому что захотелось, — улыбнулся он. — Присоединяйся. Саске присоединился. — Ну как? — спросил Итачи. — Ничего особенного, — ответил Саске, так и не почувствовав ничего такого, из-за чего стоило бы так лежать. Итачи засмеялся и сказал: — Полежи ещё. И Саске лежал. Пока ног чувствовать не перестал. Потом всё же встал. Точнее попытался. — Итачи, я ног не чувствую! — пожаловался он, ползя на четвереньках. — Ты лежал слишком долго, из них вся кровь вытекла и теперь они отсохнут. Саске пришёл в ужас. Маме пришлось убеждать его, растирая ноги, что нет, ничего у него не отсохнет. Итачи издевался над ним. Он так часто делал. Предавал особенное значение всякой ерунде, а Саске вёлся. Каждый раз обещал себе не вестись и всё равно вёлся. Как маленький. — Ты так мне доверяешь… — хохотал Итачи, а Микото тем временем вытирала Саске слёзы, уверяя, что мозги у него вовсе не лопаются. Не могут они лопнуть от взрывной карамели во рту!***
Однажды Саске спросил, куда подевалась верхняя часть хозяйки Тома из мультика, а Итачи ответил, что просто в телевизоре не поместилась. И он ему поверил! А потом его высмеяли! Он тогда поинтересовался у ребят, был ли у кого-то дома настолько большой телевизор, чтобы увидеть потерянную верхнюю часть. Ага…***
Саске было всех всегда жаль. Даже пауков. Домашних — особенно. Итачи сказал, что их надо поить, чтобы не издохли. Саске поверил. Действительно, в доме ведь нет ни луж, ни росы, паучки наверняка мучаются от жажды. Он собрал крышечки с зубных паст, налил туда воду, поставил в угол и принялся ждать, когда пауки на водопой приползут. Мама почему-то оказалась недовольна. — Саске, где опять все крышки от зубных паст? Ну и что ты тут делаешь? — Итачи сказал, что… — Понятно, — вздохнула Микото. Дальше можно было не продолжать, одного «Итачи сказал» было вполне достаточно.***
— Саске, ты чем занимаешься? — спросила Микото. — Что-что… Не видно что ли? Семечки выковыриваю! Саске очень старался, пальчиком с коротким ноготком скрёб. Усердно. И почему только в ней столько зёрнышек?! Он уже утомился! — Милый, это клубника, её едят вместе с ними. — Итачи сказал, что если случайно проглотить хоть одну семечку, то она потом в животе прорастёт! Саске был категорически против того, чтобы стать чьей-то грядкой! Пусть и клубничной даже!***
— Мам! — крайне взволнованный Саске подбежал к Микото, которая сидела за кухонным столом. — А правда, что если переступить через лежачего человека, то он перестанет расти? — Конечно нет, — успокоила она его. Саске покосился на Итачи. Тот спустился с лестницы и теперь стоял, облокотившись о перила и смотрел на него. Смотрел и улыбался. Гаденько так улыбался. Ехидно. Кому поверить? Маме? Или Итачи? — Врёшь ты всё! — сообщил ему Саске, проходя мимо. — Как знаешь, — равнодушно пожал плечами брат. — Если что, я тебя предупреждал. Вот же… Врёт как всегда! Саске в этом уверен. Почти. Почти. Итачи перешагнул через него, когда Саске, потеряв бдительность, лежал на полу и, высунув кончик языка и болтая ногами, усердно что-то рисовал в альбоме. — Эй! — возмутился Саске. — Итачи! — Я случайно, — повинился брат. — К тому же, ты ведь не веришь в это. Не верит. Но… — Перешагни обратно! — попросил Саске. — Зачем? — Перешагни! — Не хочу. — Итачи! — возмутился Саске. — Что? — поинтересовался тот. — Ты же не веришь. — Тебе сложно что ли? — взмолился Саске. — Перешагни! — и даже добавил: — Пожалуйста. Саске пришлось бегать за ним и умолять. Упрашивать. Канючить. Валяться в ногах даже! Но Итачи даже тогда не перешагнул через него. На зло ведь, а?! Гордость у Саске была, но и вырасти ведь тоже хотелось! Под конец ему так это надоело, что он лёг в проходе в его комнату с мыслью, что когда-нибудь этот Ужасный Человек всё равно захочет спать! И тогда ему Придётся перешагнуть через него! В итоге уснул сам.***
— Ты знаешь, что если съесть четырёхлистный клевер, то он принесёт тебе удачу? — спросил брат. Саске не знал на кой чёрт ему эта удача, но лучше ведь пусть будет? Поэтому при каждом удобном и не очень случае лазил по чужим газонам, ища этот несчастный клевер. Может поэтому сейчас всё было так паршиво? Потому что тогда он так его и не нашёл?***
— Саске, будешь сахарную вату? — спросил Итачи. — Не буду! — Почему? Попробуй, тебе понравится. Не-а! Саске уже знал, что Этому Ужасному Человеку верить ни в коем случае нельзя. Даже если улыбаться будет. Тем более если будет улыбаться! Саске же не совсем глупый, он точно знает, что вату есть нельзя, пусть даже и сладкую! Он больше не поведётся!***
— Что, стих никак не учится? — посочувствовал ему Итачи. Саске поднял на него замученный взгляд. «Если изморозь на тыквах, и скирды стоят вокруг, И надменно, закулдыкав, расфуфырился индюк, И у кур и у цесарок суматошлив разговор, И петух, криклив и ярок, вдруг взлетает на забор, —», — прочитал Итачи первые строчки стиха. Улыбнулся: — Миленько. Сам выбирал? Саске скривился, пожаловался: — У меня язык заплетается. Что такое скирды? А эти кулды-мулды? А цесарь? — потом застонал и упал лицом в подушку. Итачи захохотал. — Во-первых, Саске, сядь, а ещё лучше за стол. Во-вторых, скирд — это большой стог сена, а кулдычут индюки и индюшки. Кошки вот мяукают, а индюки кулдычут. А цесарка — это такая птичка. Красивая и немного похожая на курицу. Смотри: пришла осень, люди собрали сено, индюки переговариваются, и курицы с цесарками — тоже. Понял? Теперь прочитай вслух и с выражением, я послушаю.***
Саске не хотел вспоминать. Что-то хорошее — тем более! Подумаешь, добреньким разок прикинулся. Если десять раз обмануть, а один — сказать правду, разве это считается? В общем, Хэллоуин пусть катится к чёртовой матери! Он и пальцем не пошевелит. И вспоминать не будет. Сто процентов! Зачем вспоминать о том, какой праздник был с ним, если его здесь всё равно нет? Да и вспоминать не надо, Саске и так прекрасно всё помнил. Вот хотя бы тот год с Соником. Он тогда напялил на себя костюм, а он нарисовал ему мордочку и надел синий парик. Ну и что, что голова под ним чесалась адски, а «морду» со своего лица он потом еле смыл. Зато как круто было…***
— Саске, даттэбаё! — пыхтел в трубку усуратонкачи. — Я забросаю твой дом туалетной бумагой! — Это всё, что ты смог придумать? — вяло поинтересовался Саске. — Ну не хочешь конфеты вымогать, давай хотя бы в парк сходим! В этом году обещали сделать ещё страшнее, чем в предыдущем! — Они это каждый год обещают. — Ну Саске, в чём прикол дома валяться? — Наруто, я уже сказал, что никуда не пойду. Хочешь, приходи ко мне, я тебе даже конфет куплю, чтобы ты не сильно плакал. — Придурок! На следующий день Наруто припёр две тыквы. — Выбирай, какая больше нравится? — спросил с порога. — Никакая, — ответил Саске, разглядывая оранжевые плоды. — Что ты от меня хочешь? Зачем ты их припёр сюда? Он вернулся в гостиную, отодвинул стул и сел боком за стол. Подпёр рукой голову, разглядывая друга и тыквы. — Тебе идёт. По цвету как-то гармонируете что ли. Ты вроде любишь оранжевый. Наруто ухватил их за ножки, водрузил на стол и поинтересовался: — Есть чем вырезать? — Я не умею, — предупредил Саске. — И не хочу. — Да-да, я уже слышал, — отмахнулись от него. — Так есть? Саске сходил на кухню и притащил оттуда все ножи, какие были в доме. Вывалил на стол. — Выбирай. Наруто взял средний и вонзил в тыкву со словами: — Сначала надо вырезать крышку! — Валяй. Я посмотрю. Но уже через десять минут Саске не выдержал: — Идиот, ну кто так делает, дай сюда… — Это моя, что хочу, то и делаю. Себе другую возьми. Спорим, моя рожа круче выйдет? И в итоге они уже вдвоём сидели и пыхтели каждый над своей тыквой. — У твоей тыквы проблемы с зубами, — смеялся Саске. — Смотри, они шатаются! Наруто шлёпнул его по руке, не дав с концами выдрать мякоть-зуб, и возразил: — А у твоей с мозгами! — Я просто семечки ещё не все выгреб!***
Год прошёл. Ещё один остался. Один же? Он звонил ему. И писал. Много-много-много раз. Просил. Настаивал. Злился. Говорил о том, какой Саске упрямый. А то он и сам не знает об этом. Ему от своей упёртости ничуть не лучше. Продолжать настаивать на своём вопреки необходимости и здравому смыслу. Как осёл. Пусть. «Я скучаю по тебе» сменялось: «Саске, возьми чёртову трубку!», «ответь на звонок», «можешь даже молчать, если хочешь», а потом снова «ты когда-нибудь простишь меня?» Наверное, он уже простил его. Но в этом признаваться было нельзя даже себе. Он должен продолжать ненавидеть — так легче. Поэтому, читая эсэмэски, не отвечал ни на них, ни на звонки. Упрямый, непослушный, капризный, — писал Итачи. Несносный, своенравный и вспыльчивый. «Ты скучаешь по мне, Саске?» «Ты не можешь игнорировать меня вечность, я — твой единственный брат». Да, — соглашался Саске. Не могу. Но попробую.***
Отец говорил, что «Итачи так решил». Говорил, что у человека есть право на собственное решение, а задача близких его поддержать. Саске вот тоже решил. Это кто-нибудь вообще заметил? Может и заметил, но вот поддерживать точно не собирался. Какая ложь. Его семья развалилась. Дом был на месте, мама с папой — тоже, а вот его больше не было. Саске старался жить так же, как и раньше, но почему-то не выходило. Наверное, у него начался невроз или… Он вообще-то не разбирался в этом, просто понял, что не справляется больше, не получается у него привыкнуть к тому, что теперь один. И будет один еще год. Как минимум. А может и дольше. Всегда?.. Беспомощность душила. Всё внутри противилось такому раскладу, но что он мог изменить? И тогда пришла злость. Саске нуждался в любви, в том, чтобы ощущать себя любимым, чувствовать, что его признают, и он важен. Важен ему. Но он похоже, без сомнений разорвал связь между ними. Саске не чувствовал больше на себе его любящих взглядов. Ни его, ни мамы с папой, — и от этого словно не ощущал себя. «Чего я стою, если он предал так легко?» Эти мысли и состояние не позволяли быть счастливым и свободным. Ему было двенадцать, чёрт побери, он не знал как с этим справляться. Что он должен был делать? Саске — не взрослый, у него пока не было никакого опыта в таких делах и знаний тоже не было. Стресс украл его и сделал своим заложником, но никто, кажется, помогать ему и не собирался. Мама и папа, по-моему, вообще ничего не замечали или просто не хотели замечать. Или не знали младшего сына настолько хорошо, чтобы понять, что с ним что-то не так. Что этот мальчик только выглядел как Саске, но был вовсе не он. А настоящий он — где-то заблудился или и вовсе почти уже утонул. «Помогите». Взрослые должны были понять, что с ним происходит, даже если этого не понимал он сам. Мама с папой должны были разобраться и помочь! Его не слышали. На лоб поставили штамп «плохой сын», но требовать соответствовать и ультиматумы ставить не перестали. Саске не хотел ничему соответствовать. И не хотел реализовывать ничьи ожидания. Он хотел, чтобы его услышали и помогли. Но помощь всё не приходила. Он продолжал чувствовать себя жертвой предательства, которую выкинули за борт, и вокруг не было ничего, кроме воды, а под ногами — лишь хлипкий плот. У него был дом, но не было места куда хотелось бы возвращаться. У него была мама, но она не была тёплым, дорогим, близким и самым драгоценным человеком, в чьих объятиях можно передохнуть и набраться сил. И был отец, для которого он — лишь вечное разочарование. Чувство беспомощности, которое как встало поперёк горла костью, так и стояло — надоело. Саске хотел контролировать свою жизнь и то, что было в ней дорого. Что для этого нужно было сделать? Вырасти? Стать сильнее? Что? Что нужно сделать, чтобы больше не терять? Что нужно сделать, чтобы оказаться не на плоту, а у рулевого колеса на судне?***
В семьи Учих наступил момент в жизни, когда их ребёнок изменился и теперь всячески противостоял всем ограничениям и запретам. Дом на Западной Спринг-стрит превратился в поле боевых действий. Саске стал показывать характер всё чаще. Он не собирался подчиняться чужой воле, пусть даже и родительской. Микото чувствовала себя беспомощной. Чтобы она ни делала, младший сын не желал её услышать. Он отдалялся, делал всё назло и совершенно отказывался идти на контакт. Фугаку, наконец, обратил внимание на своего младшего сына, но, честное слово, лучше бы не обращал! Он не особенно то участвовал в его жизни, а теперь вдруг взялся восполнить пробелы. «Ты мне не пример!» — кричал Саске. — «Ты — не авторитет для меня! Прививай свою дисциплину кому-нибудь другому!» Какие моменты в жизни их семьи нуждались в корректировке? Да похоже, что все! Саске — уже не ребёнок! Он — почти взрослый человек со своими правами и обязанностями, которые отличались от детских. Принять это родителям было сложно, особенно учитывая то, что речь шла пока только о правах. Обязанности? Плевать он на них хотел. «Переходный возраст рано или поздно закончится», — то ли успокаивала, то ли убеждала себя Микото. Фугаку с ней был не согласен. Ребёнок из послушного котёнка превратился в агрессивного дикобраза? Его настроение меняется быстрее курса валют? Любая мелочь провоцирует скандал? Это — не переходный возраст! Просто кому-то не хватает ремня! Фугаку брал в руки ремень. Саске смотрел ему в глаза, улыбался и торжествующе говорил: — Ну давай, ударь меня! Завтра же я расскажу об этом в школе и тебя лишат родительских прав! И вот что с ним делать? Как так вышло, что они больше не могут влиять на своего ребёнка? «Давай без нотаций», — говорил Саске. «Без профилактических бесед, пожалуйста». «Хватит меня критиковать!» «Меня от вас тошнит!» «Вы ничего не можете мне сделать». Одни эмоции и сто процентная непереносимость критики. Микото не понимала в чём проблема, что такое вдруг произошло? Какая бешеная псина покусала их сына? Он же был такой ласковый! Такой хороший! А теперь с ним не поговорить. А теперь второй этаж — как часть территории, воюющая за сепарацию и суверенитет. А теперь на двери в его комнату наклейки красуются: «посторонним вход воспрещён!», «без стука не входить!», «моя территория — мои правила».***
Саске вернулся домой поздно вечером. Микото тут же щёлкнула пультом, выключая телевизор, и поднялась с дивана. — Где ты был?! — еле сдерживая раздражение, спросила она. — На тренировке, — ответили ей. — На какой тренировке? Ты время видел? Саске как вошёл в дом, так и, не сбавляя темпа, направился в свою комнату. Она пошла за ним, чтобы… Чтобы что? Услышать, что он ей ответит? Поговорить? Прочитать нотацию? Устроить допрос? Всё это они уже проходили и не раз. Её ребёнок был взрослым. По меркам этого самого ребёнка. По её же — ещё малыш. Взрослый малыш, который теперь ходит везде сам, а отношения с родителями у него в статусе «всё сложно». — По бейсболу, — ответил Саске, поднимаясь по лестнице. — Время — видел. — Не ври! — воскликнула Микото, не позволяя закрыть перед своим носом дверь, и вошла в комнату. — Тебя на ней не было! Как и на прошлой! Мне тренер звонил, ты ведь уже давно там не появляешься! — Раз всё знаешь, зачем спрашиваешь? — вздохнул Саске. — Где ты был?! Микото смотрела, как сын переодевается. Переодевается. Швыряет грязное в кучу. Из другой кучи берёт то, что надевает на себя. Она прикрыла глаза. Бардак — это ведь не самое ужасное. — Гулял. — С кем? Где? Почему ты прогуливаешь занятия? — Тебе какая разница с кем и где я гуляю? С друзьями. В городе. И я их не прогуливаю. Саске обошёл её по дуге и вышел из комнаты. — А как это называется?! — она последовала за ним вниз. — Я их не прогуливаю, — повторил Саске. — Я их бросил. — Что? — опешила она. — Зачем? Почему? Саске заглянул в холодильник. — Так захотелось, — и такое равнодушие в каждом слове, словно его спрашивали не о том, что вообще происходит: где и с кем пропадает, почему бросил занятия, а о том, почему больше нравится Mountain Dew, нежели Фанта, и он на это жмёт плечами: ну потому что. — Ты это назло делаешь? Это такая акция протеста? Или что, я не пойму. Саске держит холодильник открытым и пьёт апельсиновый сок из горла трехлитровой канистры. — Стакан возьми, — в тысячный, нет, в миллионный уже раз. — И закрой холодильник! Что с таким ребёнком делать? Возвращает сок на полку, достаёт банку с арахисовым маслом и, наконец, закрывает уже давно стонущий пищанием холодильник. Берёт хлеб, с полки — джем. — Поужинай нормально, — устало просит Микото, наблюдая за тем, как её наказание делает себе сендвичи. — Не хочу. И вот что? Он раз за разом проверяет границы дозволенного и… А существуют ли вообще эти границы, если без наказания? Микото подозревает, что нет, но и как наказывать тоже не знает. Что делать, когда твой ребёнок всем своим видом говорит тебе: «Я уже вырос, мама!» или «Мне всё равно на вас, потому что я разочаровался!», или «Ну и что вы мне сделаете, если я не послушаюсь?». Действительно, что? Что они ему сделают? Прекратят давать карманные деньги? Начнут шантажировать секцией? Так вот же — он сам бросил бейсбол! Теперь им не то, что шантажировать, им упрашивать его придётся, чтобы не бросал. Занялся хоть чем-нибудь. Не скатился в… никуда. Телефон отнять? Отрубить интернет и телек? Гулять не пускать? Всё это ему не очень то и надо. А с последним… Микото переживала за школу — единственное, что не пострадало. Но это пока. Что будет, когда Саске решит, что и на занятия ходить больше не хочет? Что будет, если забьёт на них и дойдёт до того, что его отчислят? За списывание. За плагиат. За нарушение правил поведения. За… Пока всё было хорошо. Саске был умный мальчик и, возможно, всё ещё держался в числе лучших только лишь благодаря своей базе, но так не могло продолжаться долго.***
Саске ломал себя: свои привычки, стереотипы поведения. Ему хотелось стать другим. Отстранённым? Холодным? Равнодушным? Тем, кого не получится легко обидеть. Он хотел… …разорвать все связи. Чтобы больше никогда не было так больно. Он больше не хотел быть ни от кого зависим. К чёрту.***
Наверное, не было и вечера, чтобы без ругани. — Саске! Ты что, нахамил нашей соседке? Саске лежал на кровати и рубился в игрушку на телефоне. На днях ему наконец-то выпал Эдгар и теперь он спешил его прокачать. Наруто предпочитал Биби, которая отлично махала своей бейсбольной битой, а вот Саске нравился Эдгар, потому что попадая по цели, тот исцелял самого себя. Высокий урон, очень быстрая перезарядка, высокая скорость атаки и исцеления делали этого бойца идеальным убийцей. — Саске, я с тобой разговариваю! — Я тебя слушаю, — не отрываясь от экрана, ответил он. — Убери телефон. — Подожди. Микото ждать не собиралась: подошла и выдернула из его рук телефон. Эдгара мочканули. — Ты!.. — вскочил Саске. — Я из-за тебя проиграл! — Всё? Конец света? — она протянула ему телефон. — Чем тебе миссис Петерсон не угодила? М? Саске забрал свой телефон и огрызнулся: — Пусть следит за своим языком и нос свой не суёт куда не надо. — Учиха Саске! — одёрнула его мать. — Хамство недопустимо! Я против твоего такого поведения. Тебе стоит ответить за свою грубость, поэтому иди и попроси прощения у миссис Петерсон! — Я не буду извиняться перед этой сумасшедшей старухой! — Прекрати так разговаривать! Она — одинокая пожилая женщина, а ты… Всё, не спорь, иди и извинись. Саске вышел, хлопнув дверью: — И не возвращайся, пока не извинишься! — донеслось до него. Он сел на ступеньки. Прислонился виском к перилам. Идти он никуда не собирался. И извиняться перед сумасшедшей старухой — тоже. Апрель. На улице не сказать, что шибко тепло, к тому же вечер. Плюс десять где-то, наверное, и воздух продолжает остывать. Саске тяжело вздохнул, поежился, посмотрел в темноту. Хотя, не такая уж это была и темнота: фонари на улице вполне с ней справлялись, огни домов, опять же, так что глаз выколоть веткой какой-нибудь не грозило. Сумасшедшая старуха и её сорок кошек. Может и не сорок, Саске не считал. Она вот считала и, видимо, одной не досчиталась. Не досчиталась и почему-то решила, что виноват в этом он — соседский мальчишка. Конечно, кому ещё, как не ему, полагается красть чужих кошек, чтобы вдоволь намучить после? У себя на заднем дворе или в кладовке, или… Саске не знал, где их полагалось мучить, но она вот точно знала. Он застал её шарящейся по их кустам. К слову, мусорные баки были опрокинуты, мешки валялись рядом же. Ненормальная. Он что, по её мнению, прикопал животное под окном? Или в мусорный бак выбросил? К чёрту её. Лучше подумать о чём-то другом. Но мысли, которые пришли на смену этим, были ничуть не лучше. Саске всю жизнь бросали. Дважды пока, но учитывая свой возраст, он подозревал, что всё ещё впереди, хотя даже и одного раза было вполне себе достаточно, чтобы её — эту жизнь, испоганить. Сначала отец, потому что у него уже был сын, а второй оказался не так хорош, как первый. Потом и он… Саске так хотелось любви. Разве это так много? Просто важно ведь знать, что тебя любят. Сейчас ему казалось, что это было даже важнее чем иметь дом, еду и мягкую постель. Любил ли здесь его хоть кто-нибудь? Мама? Папа? А он любил? Если любил, то почему бросил? Мама вроде как его любила. Она вообще всех любила. В меру. И мужа, и Саске, и его. Но эта любовь была какая-то… не тёплая, что ли. Отстранённая. Не чувствовал Саске себя любимым. А отец? Ха. Интересно, умел ли он вообще любить? Или не мужское это дело? Или умри, но никому не покажи своих чувств? Или просто любовь для него — это что-то другое? А он? Он… Любил. Да. Но маминой и папиной любви Саске тоже очень хотелось. Но в итоге не было никакой. Ему казалось, что на голодном пайке сидит. Особенно остро ощутил это после того, как он уехал. Его Я совершенно оголодало. И озверело. Оно хотело любви. Хоть чьей. Что за насилие? Саске не понимал, что с этими взрослыми не так. Он что, так много хотел? Почему ругать и обвинять им было проще, чем любить и поддерживать? Саске достал телефон и набрал Наруто. Переночует у него, раз так.***
Конечно ему влетело. Саске разумно заметил, что не виноват, ведь мама сама сказала ему не возвращаться, пока не извинится, а он не извинился. И не собирается. За то, что слишком умный — влетело тоже. Теперь никаких карманных денег. Никакого телека и интернета — тоже. И после школы чтобы сразу домой! Саске покорно принял своё наказание, даже возразить не попытался. Вскоре из школы позвонили. Позвонили и поинтересовались, всё ли в семье хорошо? Нет ли каких-то проблем? Финансовых, может? Если нет, то в чём тогда дело? Интернет нужен для учёбы, так что будьте любезны… На карманные деньги Саске было плевать, интернет ему вернули, телефон не отобрали, хотя он может и рад был бы даже. А что? Без телефона можно «потеряться». Правда он и с телефоном то пропадал потому как плевать хотел на родительские ограничения. Саске стоило порадоваться, что живёт сейчас, а не лет тридцать назад. Нынешняя система была построена на двух постулатах: первый — несовершеннолетних бить нельзя, второй — если ребёнок неисправим, то следует вызвать полицию. Всё верно. И здраво. На бумаге. Если ребёнок курит травку или бьёт сестру, то суровые офицеры должны заковать его в наручники, доставить в участок, допросить, сфотографировать и взять отпечатки пальцев, а потом продержать в камере хотя бы несколько часов. Только вот… Даже один арест в детском возрасте поставит крест на карьерных возможностях ребёнка. Получить грант на образование? Трудоустроиться на госслужбу или в частную компанию? Будьте любезны иметь безупречную репутацию! Какой хороший родитель будет портить своему ребёнку жизнь? — Не прекратишь так себя вести — отправишься в «boot camp»! — грозился Фугаку. — Ботиночный лагерь? Ты ни за что меня туда не отправишь! — рычал Саске. Ботиночный лагерь — лагерь для трудных детей и подростков, альтернатива тюрьме. Только вот государством он не контролируется и попасть туда может любой подросток, потому как решения суда для этого не требуется и достаточно лишь родительского желания. Плати и приводи. Полторы штуки баксов в месяц и мелкого прогульщика быстро перевоспитают! Откажется перевоспитываться? Ничего, срок пребывания здесь не ограничен! В ботиночном лагере трудному ребёнку привьют уважение к старшим, умение слушать и подчиняться — то, в чём не преуспели родители. Пребывание в нём за короткий срок научит дисциплине и наставит на верный путь законопослушного гражданина. Строгие правила и контроль, нетерпимость к любому своеволию, жизнь в казарме и тяжелая муштра — весьма эффективные аргументы в пользу того, чтобы поразмыслить над своим поведением. Здесь нельзя говорить «я не хочу» или «я хочу». Никаких «можно…» или «попозже». Никакого сладкого или фастфуда. Никакого свободного времени. Жаловаться тоже нельзя. Здесь подъем в пять утра и кроссы до завтрака, который ещё надо заслужить. Здесь физнагрузка на любой вкус и характер, и уроки, на которых надо решать сложные задачи быстро. Встал на путь преступлений? Не уважаешь закон и порядок? Ничего, здесь поправят. Поправят незамедлительным и беспощадным наказанием, от которого не получится отвертеться, и никого не волнует, что несовершеннолетних нельзя бить. Можно, когда очень нужно, и плевать, согласен этот бунтующий сопляк с ним или нет. Когда за преступление следует наказание — это отрезвляет. — Отправлю, Саске, отправлю. Если не оставишь выбора — обязательно отправлю. — Я позвоню Итачи! Он тебе… — Он может и будет против, — перебил Фугаку, — только это ничего не изменит. Ты уже будешь там — это во-первых, а во-вторых, с чего ты взял, что он сможет на что-то повлиять? Саске злился. С чего такие репрессии и тоталитаризм? Он что, наркоман или вор? Подумаешь, секцию бросил и домой поздно приходит — это что, преступление? Это повод засунуть его в тюрьму? — Ты просто ищешь предлог от меня избавиться! Тебе всегда было плевать на меня! — Я делаю это именно потому, что мне не плевать на тебя, Саске. Ты это понимаешь? Если бы мне было всё равно, я бы и слова тебе не сказал. — Да? Ну и кому будет лучше от этой тюряги? Точно не мне! — Ну хватит, — не выдержала Микото. — Никто никого никуда не отправит. Саске пересмотрит своё поведение, да, Саске? Микото разрывалась между нежностью и строгостью, и не переставала в происходящем винить себя. Что она сделала не так? Какую ошибку в воспитании своих детей допустила? Итачи было шесть, когда Саске родился. Он был умным и добрым мальчиком. Внимательным. Спокойным. А ещё взрослым. Хотя, может быть ей просто хотелось так думать, и не думать о том, что маленьким взрослым делает его сама. Что отнимает у него детство, перекладывая ответственность за младшего брата. Итачи никогда не возмущался и не сопротивлялся, а ей была нужна помощь… Саске рыдал в голосину в своей кроватке. Нет, не рыдал, а скорее кричал. Кричал так, как умеют только маленькие дети: невыносимо для нервной системы, на все лады, настолько раздражающе, что хотелось прекратить ор любой ценой. Итачи наклонялся к нему, протягивал руку и начинал разговаривать. Так тихо, спокойно, словно и не было этого крика на особенной раздражающей частоте. Саске хватался за его палец и тянул в рот, а Итачи продолжал медленно поглаживать его по спине и что-то рассказывать. Наступала блаженная тишина. Итачи сам к нему подходил, он был рад братику и очень ждал его появления. Потом Микото стала просить его посидеть с ним минуточку, пока она примет душ/приготовит поесть/развесит бельё/сходит в магазин. У Итачи хорошо получалось. Оглядываясь назад, Микото думала, что не стоило злоупотреблять этим и поощрять, пусть даже Итачи никогда и не возражал. Он кормил младшего брата, купал, сажал на горшок, водил в детский сад, забирал домой, сидел с ним и гулял. Она отняла детство у собственного ребенка. Время на себя, прогулки и игры с друзьями? Нет. У Итачи был Саске. И сейчас Микото могла лишь удивляться, почему он не возненавидел его, ведь выходило, что именно Саске отнимал у него всё свободное время. Что, если Саске слишком повлиял на характер Итачи? В этом была лишь её вина. А Саске? Что если он слишком привязался к брату? Микото не знала как быть. Прощать или наказывать? Потакать или запрещать? Как будет правильно? Как будет лучше для её ребёнка и для всех? Иногда ей казалось, что ещё одно слово и она сорвётся и просто-напросто прибьёт своего младшего сына. Потому что невозможно уже! Слова? Он их просто не слышит! В другие моменты, в такие как, например, обещание Фугаку отправить Саске в «boot camp», ей хотелось найти непослушному ребёнку оправдание, и вообще казалось, что не всё так уж и плохо, к чему крайние меры? Саске в ботиночном лагере? Её мальчик в почти что тюрьме? Отлично! Один добровольно отдал себя на растерзание «котикам» и душу родине продал, а второго они сами насильно отправят туда, где ещё хуже. Это же Саске. Ему только тринадцать будет. Это просто переходный возраст и, если подумать, ничего ужасного он пока не сделал. И не сделает! Да, огрызается, да, не помогает и режим саботирует, приходя поздно домой, и неслух тот ещё, но в этом возрасте разве многие не ведут себя так же? — Себя вспомни, — сказала Микото мужу. — Намного лучше был? Фугаку нахмурился, поджал губы. Ну да… Выросли. Забыли. Кажется, что уж они-то «не». А если в памяти покопаться, то и не такое ещё вспомнится. Разница лишь в том, что огребать им никто не запрещал.***
До новой школы, в которой Саске учился уже почти что год, на велосипеде было десять минут. Она находилась сразу за церковью Христа и имела пять полей, два из которых предназначались для игры в бейсбол. Кроме бейсбола, школа предлагала баскетбол, футбол, танцы, гольф, софтбол, теннис, волейбол и борьбу. Саске выбрал баскетбол. Наруто тоже. Саске спокойно отнёсся к требованиям к внешнему виду учащихся. Наруто не переставал возмущаться. Саске не понимал, что бесило друга. Какая разница, в чём сидеть за партой? У него самого в шкафу теперь было полно одинаковых чёрных футболок и таких же по цвету брюк и шорт. Его это вполне устраивало: можно с закрытыми глазами засунуть руку в шкаф и не ошибиться. Цвета одежды: тёмно-синий, хаки, чёрный, серый или зелёный. Никаких джинс. Нет полоскам, узорам и логотипам. Если рубашка, то только однотонная, с воротничком и обязательно заправленная в брюки. — Тебя бесит, что юбки у девчонок должны быть не короче пяти сантиметров до колена? — спрашивал Саске. — Или то, что вырез на кофте может показать лишь ключицы? — Да иди ты, Учиха, — огрызался Наруто. — Всё слишком серо и уныло, у меня начинается приступ депрессии, как только я захожу в школу. Да, коридоры в школе и шкафчики тоже были синие. И спортивный зал. И актовый. И столовая. И холл. И… И немного белого, но это не очень-то спасало. — Ты представляешь меня в оксфордах? — спрашивал Наруто. — Или лоферах? — Радуйся, что разрешили ходить в теннисках, потому что я не только тебя, но и себя в туфлях не представляю, — бурчал Саске.***
— Что у нас сегодня? — спросил Саске. — А что сегодня? Пятое? Тогда… — Наруто открыл телефон. — Сендвич с курицей или мясом, запечёная фасоль или морковь, яблоко или груша, молоко. — Класс, — вздохнул Учиха. — Будешь моё молоко? И овощи. Будет. Первым уроком был ELA — искусство владения языком. Наруто не переставал обречённо-возмущённо бурчать от урока к уроку, что умение владеть родным языком на самом ВЫСОКОМ уровне ему совершенно не нужно, ведь он не собирается становиться писателем, журналистом, сценаристом, поэтом, преподавателем, про… — Ну хватит уже, — вздыхал Саске. — Тебе всё равно придётся его сдавать при выпуске. Учиха помогал ему с ELA на сколько это вообще было возможно. Ведь прочитав текст каждый сделает свои выводы и, даже если мысли будут одинаковыми, то ответ всё равно разным. У Наруто плохо получалось анализировать текст. И если тему и центральную идею он ещё мог определить, то вот найти детали, с помощью которых автор пытался донести до публики то, что хотел — с трудом. Им следовало научиться понимать, как меняются персонажи по мере развития сюжета и почему, как реагируют на то или иное событие. Понимать значение слов и фраз, которые автор использовал в тексте в образном или ином значении. Анализировать, почему так. Какое предложение, глава или сцена способствовали развитию сюжета. Объяснять, как автор доносит свою точку зрения. Сравнивать восприятие материала, если его прочитать, прослушать или просмотреть. В каком случае что-то ускользает от читателя? Сравнивать тексты в разных формах или жанрах: рассказ и стих, исторический роман и фантастический рассказ. Вторым уроком — математика. Её вела миссис Джонс. Молодая и добрая. Рыженькая. Третьим — естественные науки. Предмет вела миссис Страуд. Строгая, но на её уроках всегда было интересно. Четвёртым — общественные занудные науки. «Занудные» Саске добавил самостоятельно. Мистер Липши был очень активным и весёлым, было видно, что он любит свой предмет, но вот Саске его - предмет - не любил. Исторические даты запоминались со скрипом и через день-другой вовсе выветривались из головы. География только казалась интересной, а граждановедение таковым даже не казалось. Саске больше нравились прикладные предметы с миссис Страуд: биология, физика, химия, геология. А вот Наруто был не прочь поразглагольствовать особенно на граждановедении. Трепать языком он всегда умел! Наконец, ланч! — Двадцать минут — слишком мало, — по подбородку Наруто потекло молоко. — Ты можешь есть аккуратнее, придурок? — Саске швырнул ему салфетку. — Не могу! — возмутился Наруто. — Потому что двадцать минут — это слишком мало! Приходится есть быстро и… Саске прожевал кусок сендвича, потом ответил: — Тебе и часа не хватит, если будешь столько болтать. Потом урок творчества или компьютерный класс, или… …баскетбол, вот. Тренер Керрис был женщиной, но это ничуть не умаляло её… умений. Афроамериканка с туго стянутым на затылке хвостом, ростом чуть больше метра девяносто и хорошо поставленным голосом дрючила их только так. Сначала они бегали. Потом разминали суставы. Потом начинали отрабатывать броски. Правой рукой. Левой рукой. Учили правила. — Если у вас в руке мяч, вы либо должны приклеить одну ногу к полу, либо использовать дриблинг. Если начали дриблинг, то никаких заминок! Заминка — и получите фол. Двенадцать мячей активно стучали по наливному полу. — Два шага, а не три, Холт. Ты должен был передать мяч или сделать бросок ещё шаг назад. Нет, Патель, а ты два шага сделать не можешь! Ты дрибловал и остановился. Учиха, где твоя резинка для волос? Ты за своими волосами и мяча то не видишь! Саске остановился и предплечьем стёр капли пота со лба. Волосы были влажные, а чёлка скорее даже мокрая, так что короткие волосы липли на глаза, лезли куда не надо и кололи. Да уж, не стоило забывать повязку. — Скоделарио, ты, извини, посрать присел? Это что за поза? — от тренера здесь не могла скрыться даже самая мелкая оплошность. У какой-то богини было дохрена рук, а у тренера Керрис, похоже, дохрена глаз. — Что ты хлопаешь по нему, Элсли! Девочку свою так по заднице шлёпать будешь, а по мячу не надо: он нежный, чувствительный, работай с ним кончиками пальцев. Если будете бить по мячу ладонью, то не почувствуете, сколько силы нужно приложить! Не надо локтем махать, запястье используй, Аюсо. Саске был весь мокрый. Противно. Капли пота срывались с его кожи и падали на пол. Интересно, получится ли навернуться, когда их станет больше? Не хотелось бы. То и дело взвизгивала чья-то обувь, оставляя после себя след на полу. — Держите голову прямо! Смотрите вокруг! Вы должны научиться не смотреть себе под ноги или на мяч! Мяч — послушное продолжение вашей руки, а глаза вам для того, что бы видеть свою команду, соперников и обруч! Будете продолжать пялиться на кроссовки — выгоню из команды! «Интересно, а чем занимался он?» Как так получилось, что Саске не знает? Точно не лакросс, — он бы увидел в доме клюшку. И не бейсбол, — биты не было тоже. И форму баскетбольную Саске не видел. — Иисусе, Элсли! Что ты по нему лупишь? Хочешь, чтобы он тебе челюсть подправил? На уровне талии — не выше! Чем ниже — тем лучше, так мяч более послушен, а противнику тяжелее его отобрать! Мокрая форма — не очень приятно. Особенно Саске не нравились у майки глубокие вырезы под подмышками. Удобные для того, чтобы задрать вверх руки, но непрактичные из-за соприкосновения влажной кожи о кожу. Как-то… противно, что ли. Саске предпочёл бы мокрую в подмышках футболку, чем вот так, когда все течёт и чуть ли не хлюпает. Он остановился, чтобы подтянуть белые носки и затянуть потуже шнурки на своих красно-чёрных баскетбольных аддидасах. — Молодец, Узумаки, — голос тренера прокатился по залу. Саске поднял голову. У Наруто отлично получалось. У него — не очень. Может стоит вернуться к бейсболу? Нет. Не стоит. На Наруто была чёрно-оранжевая форма. Восьмой номер. Выше «Uzumaki». У Саске форма была чёрная с белой окантовкой по краям и цифрой «11» на спине. Им обоим не хотелось надевать на себя серо-голубую форму школы «Winfree Bryan», но придётся. Когда-нибудь придётся.***
Пасха. В этом году она выпала на четвёртое апреля. Саске не хотелось идти в храм вместе с родителями, ему там было душно, а ещё эти песнопения… Не хотелось, но придётся, чтобы вернуться оттуда с горящей свечой и освещённой водой. Яйца, вот, покрасить он был не против, и от куличиков с глазурью не отказался бы. Только вот пасхальный кролик, который раньше прятал раскрашенные яйца по всему дому, а Саске, чуть открыв глаза, нёсся их искать, уехал. На прошлую Пасху Саске так и сказал родителям: хотите — ищите сами, мне не интересно. И теперь никаких спрятанных яиц, и никаких игр, и никакого веселья. Он был не особо набожный, а Саске всякий раз в храме было страшно скучно и, видимо, он тоже был совершенно ненабожен. Он как мог развлекал его, но Саске всё равно невообразимо страдал и страшно хотел спать, — ещё бы, встать в пять утра! — и только и делал, что старался не заснуть. Этому, конечно, способствовала периодическая необходимость то встать, то снова сесть, то упасть на колени, но не очень. Хотя на коленях, вот, было ничего так. Можно было прислониться лбом к лавке впереди себя и поспать. Особенно когда он клал ему руку на голову и медленно поглаживал и перебирал волосы. Не плохо, если бы не отец, всякий раз поднимающий его за ухо. — Да ладно, — шептал Итачи отцу. — Он ещё маленький, ему тяжело. Иногда это помогало и Саске оставляли в покое. Теперь же ему приходилось периодически щипать себя, чтобы не грохнуться, отрубившись. Мама опять занялась венками, флажками, транспарантами, гнёздами, яйцами, цветами и лентами. И привлекла к этому его. Кошмар. Плести гнездо из гибких веточек — это не то, чем хотелось заниматься тринадцатилетнему парню. И эти цветы… Почему обязательно вонючие лилии? Что в храме, что дома — от них болела голова. А ещё корзинки с подарками, которые ему придётся отнести нескольким соседям. И миссис Петерсон в том числе. Чтоб у неё последние зубы от сладостей отвалились! Служители церкви старались порадовать всех своих посетителей, особенно самых маленьких. Саске не помнил этого, но вот фото осталось. На нём он сидит на коленях у огромного придурковатого зайца и ревёт. Даже в свои почти что тринадцать Саске мог сказать, что этот зайце-кролик стрёмный, что уж говорить про себя мелкого. А вот охота на яйца ему, по-моему, нравилась. Ползать по газону в поисках пластиковых яичек, внутри которых конфеты и игрушки! Кто больше соберёт? После того, как яйца собраны, можно было сесть и рассмотреть свою добычу! Даже съесть её! В день наступления Пасхи, все начинали креститься и христосоваться, и продолжали делать это ещё сорок дней. Саске это не особенно нравилось тогда, а сейчас уж подавно. Все эти: — «Христос воскресе!» — «Воистину воскресе!», сопровождающиеся троекратным поцелуем. Когда он был маленький, ему нравились поцелуи, но только с родными. Что приятного, когда к тебе лезет какая-нибудь малознакомая бабуся или дедуся, готовые обслюнявить нежную пухлую щёчку. А ещё Саске не нравился исходящий от них запах. Запах старости, может? Другое дело мама и папа! И брат! Саске и сам с удовольствием целовал их в щёки! А они — его. Мама чмокала с удовольствием, стискивая в объятиях и улыбаясь. Папа — сухо, скорее прижимаясь щекой, чем губами. Итачи же… Каждое пасхальное утро Саске вламывался к нему в комнату, запрыгивал на кровать и радостно голосил: — Христос воскресе! — Воистину воскресе! — хриплым ото сна голосом отвечал брат, притягивая его к себе и целуя в щёку. В такие утра старший братец был таким тёпленьким и родным, и пах так… умиротворяюще вкусно, что, поцеловавшись положенное количество раз, Саске так и оставался в его постели. Итачи же, выполнив долг, тут же отрубался. Впрочем, Саске был не против ещё немного поспать. Совсем чуть-чуть, он ведь уже выспался. Он лежал на груди брата, и тот обнимал его за спину. Саске немного съезжал с неё, поудобнее пристраиваясь рядом и закрывал глаза. — Хватит дрыхнуть, соня, — Итачи целовал его в нос и Саске нехотя просыпался. Раза после пятого сразу и просыпался. — Христос воскресе! — сказала ему мама утром. — Воистину… — пробурчал Саске. Микото на это подняла брови, и ему пришлось добавить: — …воскресе. Она улыбнулась, притянула его к себе и расцеловала в щёки, сказала: — Улыбнись, Саске, сегодня праздник! — Угу. Кому как, — добавил он себе под нос.***
— Скоро фоткаться, — сказал Наруто, когда они садились на свои велики, чтобы поехать домой. Школа бесплатно транспортировала своих учеников на жёлтых школьных автобусах от дома и обратно. Каждый был приписан к конкретному автобусу, и это, несомненно, было удобно, но ещё и очень-очень долго. Зачастую расстояние, которое на машине можно проехать за десять минут, автобус преодолевал чуть ли не час: пока соберёшь всех по округе… А поскольку Узумаки с Учихой жили в меняемой доступности от школы, то предпочитали добираться на велосипедах. Саске скривился. Очередной талмуд с фотографиями всех детей. Что может быть прекрасней? Мама опять попытается сделать на его голове «прилично». Саске ненавидел свои школьные фотки. А у Наруто с каждым годом копилось всё больше компромата, которым он его потом будет шантажировать! Саске с пробором и приглаженными волосами, а то ведь «как воробей растрёпанный». Саске с заколотыми волосами, потому что «лицо надо открыть, что ты ими занавесился…» «И лицо попроще сделай». «Ты можешь улыбнуться?» «Это не улыбка, Саске». «Прекрати кусать и облизывать губы, дай намажу помадой, ужас, а не губы…»***
Учебный год закончился вполне не плохо, родители, кажется, были даже довольны. Саске разглядывал учебный календарь на следующий год. Занятия начнутся первого августа. Мрак. Он соскользнул глазами дальше. Первый понедельник сентября — День труда. Значит в субботу, воскресенье и понедельник народ будет гулять. Будет и парад и, возможно даже, их припрягут в нём участвовать наряду с фермерами, рабочими, ветеранами и всеми теми, кто имеет непосредственное отношение к празднику. Будет какой-нибудь матч, в этом году вот был по софтболу. Будет ярмарка и забитый парк аттракционов. Наруто обязательно его туда затащит, чтобы надавать по башке кротам, или прокатиться на «ромашке», чтобы после выблевать хот-доги, которые успеют умять. Когда Саске был маленький и глупый, он всё это очень любил. И сахарную вату, которую старший брат таки запихнул ему в рот, когда он — Саске — его раззявил, засмотревшись на что-то. На жонглёра, кажется. Саске уже скривился и хотел начать плеваться, но вдруг понял, что, вообще-то, вкусно! Вата оказалась сладкой и быстро таяла на языке, даже и жевать ничего не надо было. Но её оказалось мало. Её всегда почему-то оказывалось недостаточно. И карусель с лошадками. Она была такая красивая-прекрасивая, особенно вечером. Саске мог часами стоять и смотреть на неё. Он всегда выбирал белую лошадку, её звали Облачко, потому что Саске так решил. У неё была золотая сбруя с голубыми камушками и такого же цвета седло, а ещё она поднимала верхние ноги выше остальных в своём табуне. Когда он ехал на ней, ему казалось, что Облачко вот-вот действительно взмоет вверх. Ему приходилось крепко сжимать её ногами и одной рукой держаться за шест, второй же махать брату, который махал ему в ответ. И тир, где он частенько что-нибудь выигрывал для него, и Саске только и оставалось, что выбрать приз и ткнуть в него пальцем. И небольшие горки, где они катались вдвоём, потому что ему было жуть как страшно, но ужас как хотелось. Он оглушительно визжал, вцепившись перед собой, а его брат смеялся, вовсе и не думая держаться, потому что на таких горках могло быть страшно только маленьким козявкам. Саске держал его за руку, и они ходили смотреть на достижения фермеров: розовых свинок, золотистых бычков… — А та свинья что, испачкалась? — спросил Саске, вцепившись руками в прутья ограды и пытаясь просунуть между ними голову. На счастье Итачи голова не просовывалась. — Почему? — спросил брат и поднял его на руки, чтобы он мог разглядеть получше трёх розовых свинок, отдыхающих на боку на опилках. — Ну свинки же розовые, а у той на попе грязь. — Это не грязь, Саске, это окрас. Просто рисунок так выглядит, будто кляксу посадили. — Ой, смотри, свинки обнимаются! — умилился Саске, когда они перешли к следующей секции. Там в обнимку лежало два хряка. — У них такие толстые попы! — восхищался он. — И такие маленькие копытца и хвостики! Потом был вольер с овечками. Они были подстрижены практически под ноль, кожа их была молочного цвета, а вот голова — сплошь чёрного. — Ой, а где у них лицо? — не понял Саске. — Всё на месте, — успокоили его. — Просто нос и глаза тоже чёрные, вот и сливается всё. В октябре — две недели каникул. В ноябре неделя выходных в честь Дня Благодарения. В декабре две недели Рождественских каникул, а если с выходными, то целых восемнадцать дней! Третьего января снова в школу, а шестнадцатого день Мартина Лютера Кинга и потому выходной. Двадцатого февраля — Президентский день. В марте неделя весенних каникул, а в апреле в понедельник — Великая Пятница, а вместе с ней пост и церковные службы. В мае день Поминовения и… всё на этом.***
— Мам, а где школьный альбом Итачи? — спросил Саске где-то в июле. — Альбом… — Микото задумалась. — Посмотри в его комнате. Хотя нет… В общем иди, посмотри там, а я гляну в гостиной. Альбом выглядел как энциклопедия: большой, толстый и тяжеленный. Саске пролистал его до разворота со старшим братом. На основном фото он был… …собой. Не улыбался, но и не хмурился. Не пытался остаться запечатлённым на бумаге тем, кем на самом деле не являлся. Просто ничего не выражающее спокойное лицо. Но в глазах, — Саске видел, — была привычная задумчивость. Хвост с красной резинкой. Рваная чёлка, обрамляющая лицо. Чуть приподнятый подбородок. И едва-едва прикрытые веки, из-под которых горят два чёрных глаза. Саске провёл пальцем по его сомкнутым губам, по опущенным уголкам рта, по родным бороздам на щеках. Брат казался таким… неприступным. …и сильным. И… нет, не высокомерным, но... принципиальным? А может Саске просто его знал и потому сейчас ему всё это виделось на фото. Других школьных фото было не так уж и много и практически все они оказались сделаны исподтишка школьным фотографом: Итачи был занят и не смотрел в объектив. Сначала даже Саске его не узнал, на мгновение показалось, что это уже чужие фотки. Но… Итачи был во всём белом: кроссовки, носки, шорты, футболка, кепка, напульсники. И чёрный длинный хвост на одетой в белое спине. В руках ракетка. Он… играл в теннис? Саске не знал. Дома были ракетки и мячи, и отец с братом иногда ходили играть, но… А что вообще он знал о своём старшем брате? Если подумать? Он никогда ни о чём его не расспрашивал, а если что-то и спрашивал, то удовлетворялся короткими размытыми ответами, после которых начинал рассказывать про себя. А Итачи никогда и не пытался говорить с ним о себе, наоборот поощряя разговоры о нём самом, о Саске. Вопросы задавал, внимательно слушал. Интересовался. Не создавал лишь видимость, потому что вроде как надо, а действительно вникал. Вот Итачи пожимает сопернику руку через натянутую сетку. Вот в прыжке отбивает мяч. Вот стоит на полусогнутых ногах наклонившись вперёд, видимо в ожидании подачи. Сосредоточенный взгляд, влажная кожа, хвост свесился на грудь.***
Двадцать четвёртого июля Саске позвонил своему брату. Он принял решение, что позвонит ему, а приняв — начал нервничать. Еле дождался, когда предки из дома свалят. Говорить при ком-то, пусть даже этот кто-то и на другом этаже, не хотелось. Саске все губы себе искусал, пока слушал длинные гудки. Сначала упал на кровать, но потом понял, что лежать совершенно не может, и потому сел, а потом встал, а потом начал круги по комнате наматывать. — Саске… — раздался его голос. Неверящий и… благодарный. — Ты… Не бросай только трубку. Саске ведь сам ему позвонил. Позвонил, чтобы бросить трубку? Глупый-глупый старший брат. Саске хотел сказать ему об этом, но почему-то не мог открыть рта, и потому молчал и слушал. А Итачи говорил. — С днём рождения, Саске, — в его голосе было волнение и от этого почему-то было немного приятно. — Оно было вчера, я не забыл, мама ведь передала тебе мои поздравления? Или лучше спросить, стал ли ты их слушать, - горькая усмешка и: — Саске… Ему было… печально? Тяжело? Обидно? — Мне повезло, ты знаешь? — С чем? — хрипло и тихо спросил Саске, с трудом разлепив губы. — С тобой. Он помолчал немного, собираясь с мыслями. — Я тебя люблю. Ты… с тобой иногда так сложно, — Итачи вздохнул. — Когда мы сталкиваемся лбами. Я думал, что упёртый я, но, кажется, ты меня уже переплюнул. — Что, родители тебе обо всём доложили? — хмыкнул Саске. — Я не об этом, — вздохнул брат. — Тогда о чём? — О том, что… Саске, два года. Два. Года. Ты… вредный упёртый ослик. Саске против воли чуть рассмеялся. — Ты мариновал меня два года, несносный мальчишка. А теперь вдруг позвонил. Что бы что? — Ты вначале сказал, что тебе со мной повезло, — напомнил Саске. — Чем? — Тем, что ты меня любишь. Саске фыркнул. — С чего ты взял? — Ты позвонил. Спустя два года, но позвонил. Значит… Итачи перешёл на какой-то горчащий шёпот и Саске весь обратился в слух. Он остановился, облокотился о стол и сжал свободной рукой край столешницы. — …я тебе всё ещё не безразличен. Его голос-полушёпот был таким… проникновенным. И осторожным. И ласковым. И… …жарким. — Ты ведь думал обо мне все эти два года? Думал. Скажи. — Не думал я, — непослушным языком и невнятно. — Думал. Если бы не думал, то не позвонил бы. Саске вздохнул. — Ты… Самый ужасный старший брат на всём белом свете. В переносице защипало. Пальцы сдавили столешницу. — Ты бросил меня, — голос охрип. — Бросил. Не смей говорить, что нет. А я… всё равно… тебя… Он не договорил. — Простил, — закончил за него Итачи. — И не надейся, — болезненно усмехнулся Саске. — Не надейся, что будет так просто. Я тебя жду. Когда ты вернёшься? — Я… Саске не понравилось это его «я». — Два года прошло, ты говорил, что… — быстро заговорил он. — Ещё полтора. Где-то. — Сколько? — переспросил Саске. — Полтора, — повторил Итачи. — Саске… — Ты… — Саске задохнулся. — Ты… — он выплюнул это с такой злостью и ненавистью… Пальцы, обхватывающие край столешницы, побелели от напряжения. Хотелось сломать её. Если удастся — станет легче. Не получилось. — Катись к чёрту! — взвыл Саске. — Что б тебя… Ты — лжец! Лжец! И я… я больше никогда тебе не поверю, слышишь?! НИКОГДА! Так что можешь не пытаться даже. И не возвращайся! Никогда! Не желаю тебя видеть! Мне и одному хорошо! Просто замечательно! Так что оставайся там, где ты есть и не возвращайся! — Саске… — И.ТА.ЧИ, — и столько горечи в этом имени, а буквы как ненавистная васаби на языке. — Скажи мне, ты вообще хотел? Собирался? — Хотел, — честно ответил ему брат. — И почему тогда не приехал? Хотя бы на день… Внутри разрасталась пустота. — Я испугался. — Чего? — болезненно хмыкнул Саске. — Тебя. Того, что ты… Вот этого. Я не хотел ругаться. Это помешало бы мне. — Ты думал, что я не буду рад тебе? — и снова то ли васаби, то ли имбирь на языке. И ещё обида. — Ты не желал обо мне даже слышать. Что ещё я мог подумать? — Это же я, Итачи. Ты испугался МЕНЯ? Я… Конечно, я не желал тебя слышать. Мне… Мне было плохо. Я боялся тебя ждать. Понимаешь? — Прости меня, Саске. — Тебе жаль? — глухо спросил он. — Конечно мне жаль. Итачи не врал. Ему было жаль. Ему всегда жаль. Искренне. И от этого Саске было лишь только хуже. Он всегда легко просил у него это прощение. «Прости меня, Саске». И снова: «Прости меня, Саске». И ещё раз: «Прости меня, Саске». Ещё бы. Ведь проще попросить прощения, чем не сделать того, за что потом придётся его просить. — Я постараюсь… — Не надо, — Саске прикрыл глаза. — Не надо мне больше ничего обещать. И стараться тоже не надо. Мне будет лучше, если ты… не приедешь. Никогда. Я не хочу тебя ждать.
