13. Его новая знакомая
8 декабря 2021 г., 16:09
Саске был уверен, что в выпускном альбоме под фоткой Узумаки Наруто будет красоваться слово «даттэбаё». Или что-нибудь из его обычно-повседневного, типа «ничего не понимаю! Ладно, притворюсь, что понял…» Или что-то с великим смыслом: «Как ни крутись, а задница — сзади…» Или назидательное: «Мало сказать глупость, надо чтобы в нее поверили!»
В альбоме старшего брата, который просмотрел Саске, в напутственных строчках выпускников было много пафоса, но несколько всё же заставили его улыбнуться.
Например, девушка в хиджабе: «У меня не было плохой прически за все время в старшей школе».
Или парень с рецептом шарлотки.
Или вот ещё: «Помни, всегда будь собой. Ну только не в случае, если ты отстой. Тогда притворяйся кем-то другим».
И негр с чувством юмора: «Я попросил у Бога велосипед, но потом понял, что это так не работает. Тогда я украл велик и стал просить Бога о прощении».
У Учихи Итачи было написано: «Я не жертва обстоятельства, я — результат моих решений».
Что верно — то верно.
Саске решил, что под своей фоткой напишет: «Я уверен: нельзя позволять, чтобы тебя остановило убогое словцо «нельзя».
***
Седьмой класс школы оказался такой же, как и шестой в плане расписания. Только учителя другие, ну и опять всех перемешали, но на этот раз им не повезло: Узумаки с Учихой оказались в разных классах. Учеников ознакомили с правилами выставления оценок. Саске слушал в пол уха. — …бла-бла-бла, не более двадцати заданий на мастерство за девять недель, бла-бла… никаких групповых оценок, бла-бла-бла… пропущенная работа не принимается после четырех с половиной недель, а в журнал будет выставлен «0», бла-бла… учащимся, набравшим восемьдесят пять процентов или больше баллов по заданию, будет разрешено повторить… бла-бла-бла… родители могут… бла-бла-бла… Ску-ка-тень. У Саске было более интересное занятие — он учился крутить ручку. Рассчитать идеальную силу движения среднего пальца оказалось весьма сложно, и потому она то отлетала в сторону, то оказывалась не в состоянии описать круг вокруг большого пальца. Ничего. Саске терпеливый. Пальцы только вот мешались. И куда их деть? Он постарался прижать средний к ладони, а указательный вытянуть как можно дальше. Получилось прямо скажем не очень: растяжка подкачала. Кто бы мог подумать… Тогда может согнуть оба и сдвинуть чуть ниже в глубь ладони?***
Микото зашла в ванну на втором этаже. Ничего нового, собственно. Пол — как будто трубу прорвало. И так всегда. И не важно, что Саске делает: ванну принимает, в душе плещется или над раковиной умывается. Безумно хотелось взять тряпку и… …пусть сам убирает. Пруд на полу и мокрое полотенце, брошенное комом на борт ванны, и забрызганное зубной пастой зеркало, и вон ту кучу вещей, где чистое вперемешку с грязным, и… Промелькнула мысль, что хорошо было бы, вернись её старший сын домой. Микото приоткрыла окно в комнате Итачи, а потом зашла к Саске. Кошмар. От бессилия хотелось плакать, кричать и… вообще плюнуть на всё и уйти… куда-нибудь. Потому что ну сколько можно? Она что, прислуга? Ему уже тринадцать! А он вот… …носки под кроватью, и стул который вешалка, и джинсы, пытающиеся совершить побег из приоткрытой дверцы шкафа, и какие-то обёртки, гвозди, батарейки на столе навалены, и на подоконнике тоже, а кровать вообще когда в последний раз заправлялась? А если кухня, то это хлеб прямо на столе порезать, намазать арахисовым маслом и бросить банку открытой. И нож грязный тут же кинуть. И крошки. А если что-то на пол упадёт, то поднимать это ни в коем случае не надо! Свет везде. Зачем выключать? «Я потом туда вернусь». Когда потом, правда, не понятно. А носки без пары? Их приходилось выкидывать мешками! Микото подозревала, что где-то в комнате Саске было место, куда их пары уходили доживать свой срок. А сэндвич, съеденный на диване или в кровати? И руки, вытертые о полотенце. Грязные руки. О чистое полотенце. Право слово, зачем их мыть? О, Иисусе! Что же будет дальше? Любой нормальный родитель хочет, чтобы его ребёнок вырос с чувством уверенности в себе и, покинув родительское гнёздышко после окончания школы, мог самостоятельно идти по жизни, делать правильный выбор и добиваться успехов. Старший вот уже покинул. Микото скучала по нему. Чтобы ни говорил здравый смысл, а всё ж не так уж и просто оторвать от сердца собственное, пусть и взрослое уже, дитя, и перестать переживать за него. Но так было правильно. У Итачи началась своя взрослая жизнь за сотни километров от дома. Как и у большинства. Детки перестают быть зависимыми от родителей, переселяясь в студенческие общежития или снимая жильё. И пусть родители продолжают помогать: платят за обучение, за жильё, поддерживают морально и материально, но это уже какая-никакая независимость. Многие птенчики навещают родителей, приезжая по праздникам или во время каникул, поддерживают связь через телефон. Но не все. Итачи вот нет. Никаких ежедневных вечерних созвонов и отчётов о прошедшем дне. Только редкие звонки и быстрые разговоры о самом важном. Но даже и им. Даже им Микото была рада. Слышать голос сына. Знать, что скоро обязательно встретятся. Она — постаревшая. Он — повзрослевший. Он не вернётся больше в дом на Западной Спринг-стрит, если только в качестве гостя. Он не останется жить с родителями, если только не будет задача накопить денег. Её старший сын, как и многие другие дети, начнёт вести самостоятельный образ жизни где-то в другом месте, чтобы через много лет уже из его гнезда выпорхнули птенчики. Микото старалась изо всех сил, не забывая напоминать себе о том, что с Итачи ей просто повезло, а Саске — самый обычный мальчик, и лишь на контрасте со старшим братом кажется ей трудным ребёнком. Итачи всегда как-то сам до всего доходил своей головой, зачастую ей и говорить-просить даже не надо было, и потому казалось, что и с Саске будет также. Это ведь норма, разве нет? Чтобы вот так. Саске — другой. И теперь вот оказалось, что надо было раньше об этом подумать. Теперь вот стало страшно за него: где Саске, — а где самостоятельность. Она поручала ему домашние дела, которые должны были научить его заботиться о себе. Он — заботиться о себе не желал вовсе. Или просто всё на зло делал. Не понятно. И не понятно, что с этим делать. Как донести до непослушного упрямого ослика, что это в его же интересах? Что мама не всегда будет рядом, чтобы вытереть слюнки и напомнить надеть трусы. Когда Микото пыталась представить Саске в общежитии, её передёргивало. Голодный. Или больной, потому что будет есть что придётся. Неряшливый. Или вовсе в несвежем. С истощением. С температурой. Беспомощный.***
Саске вот был о себе другого мнения. Он был вполне себе в состоянии сделать и то, и другое, и третье, но только не тогда, когда всякий раз тебя поносят. Всё не так и всё плохо. Плохо? Значит делайте сами! «Ну что ты так долго возишься с картошкой?!» Саске скрипел зубами. Неужели матери кажется, что если она возьмёт в руки его дело, то всё будет ГОРАЗДО быстрее? Хотя… У неё же всё и всегда получалось быстрее. Наверное, потому что каждый раз, не выдержав, говорила: «Дай уже сама!» «Ты что, забыл посолить?!» Не забыл. Это у неё всё время всё слишком острое. И губку он не туда кладёт. И тряпкой не так стол вытирает. И… вообще всё не так. Саске думает, что никогда и ни за что не женится! Ему и маминых упрёков уже хватило. «Я тебя не упрекаю, Саске!» Она не упрекает, но ему после «не упрёков» и делать ничего уже не хочется. Зачем что-то делать, если всё равно всё будет сделано плохо? А оставленный беспорядок на кухонном столе, — это потому, что сделав тост, его хочется съесть, а не провести ещё десять минут, вылизывая кухню. Никуда этот грязный нож и крошки не денутся! Убрать можно и попозже! И не неряха он вовсе! Саске — очень чистоплотный мальчик! Он любит воду, вполне себе способен закинуть шмотки в стиралку, хоть и забывает об этом постоянно, и ни разу не ходил в грязном! А то, что вешалку из стула делает, — так какое ваше дело? Ему так удобно. Одежда мнётся? Ну так и на теле она тоже очень даже мнётся! А незаправленная кровать просто проветривается. А хлам на столе — это всё очень нужные вещи. Да. И гвоздь. Может он им грязь из-под ногтей вычищает? А что? И ногти, между прочим, он не грызёт! Фу! Кто вообще это делает! У Саске очень аккуратные руки и, в частности, ногти. — Ничего, — успокаивали знакомые Микото. — Вот захочет девочке понравится, сразу начнёт за всем следить!***
Саске продолжил ходить на баскетбол. Народу прибавилось: кто-то ушёл, но ещё больше пришло. Зачисление в команду не гарантировало участие в играх или соревнованиях, да и все команды были разделены на два уровня: для неопытных спортсменов и для топовых. По мере того, как топовые старшеклассники заканчивали школу, ребята из «неопытных» занимали их места. Но даже так оставалось ещё много учеников, которые вообще не участвовали в играх и просто посещали тренировки со всеми. Иными словами, кто хотел высоких результатов и спортивной стипендии, тот рвал зад, кто не хотел — просто участвовал. Саске вот не хотел. Все школьные команды были организованы в лиги. В лиге было несколько школ, которые друг с другом каждый год соревновались. Особо хорошие команды по результатам сезона попадали на региональные соревнования, потом соревнования округа, потом штата, и наконец национальные. Наруто, кажется, загорелся баскетболом. А Саске раздумывал, не заняться ли ему чем-нибудь другим. Он продолжал посещать тренировки, но в соревнованиях участия не принимал, поддерживая команду с трибуны в статусе болельщика. — Саске, даттэбаё! — негодовал Узумаки. — Я думал, мы с тобой посоревнуемся! — В чём? — Учиха стянул с себя мокрую форму и шагнул под душ. — В забрасывании мяча в корзину? — Именно! — горячо согласился Наруто из соседнего. — А ты опять! — Что я «опять»? — Что-что, сливаешься! — Я не сливаюсь, кретин, — Саске сплюнул попавшую в рот воду. — Да? А как это тогда называется? — донеслось гневное. — Я всё ещё хожу на тренировки, если ты не заметил, — он провёл по лицу, убирая с глаз мокрую чёлку. — Знаешь, не заметил. Потому что ты хуи пинаешь, а не мяч кидаешь. Саске расхохотался и чуть не поскользнулся. — Наруто, ты иногда хуже клеща! Как вцепишься… — Ну и куда ты намылился? — Никуда пока, успокойся, — щёлкнув крышкой геля для душа, добавил: — Ты же не собираешься бросить баскетбол, если я уйду? И в ответ ни звука. — Не дури, усуратонкачи. У тебя хорошо получается, ты должен остаться и постараться получить стипендию в дальнейшем. — А ты? — А я… Найду себе что-нибудь другое. И тоже получу чёртову стипендию. И свалю. Далеко и надолго. Наруто вырубил душ и прошлёпал за полотенцем, попутно возмущаясь: — Опять ты!.. Свалю, свалю!.. В печёнках уже твоё «свалю». Тебе ещё до этого «свалю» как до Китая! Не беси меня раньше времени, даттэбаё, Учиха, блин. Саске улыбнулся. — Я предупреждаю тебя заранее, чтобы ты губу не сильно раскатывал. Без фантазий о том, что мы будем вместе навеки. Наруто фыркнул: — Да кому ты нужен, Учиха! — Педики, — не зло хохотнул Аюсо. — Не «педики», а гомосексуалисты! — поправил его Патель. Вошедшие испанец и индиец принялись избавляться от формы. — Эй, Учиха, сколько у тебя сантиметров? — спросил Аюсо. — С какой целью интересуешься? — Думаю, — встрял Узумаки, — что ему интересно у кого больше: у испанцев или японцев. А ты с Пателем уже сравнил? — Ахаха, — скривился Ицан. — Оборжаться можно. — Мне не интересно, — отрезал Саске. — Что именно? — У кого больше, — мне не интересно. Так что избавь меня от подробностей. — Ты так говоришь, потому что у тебя с ноготок. — Ага, — флегматично согласился Саске. — Да ладно, всем парням интересно! — Аюсо занял душ рядом с Учихой, а Патель рядом с ним. — Я — не все. — Ещё скажи, что ты с ним разговариваешь, — прыснул Наруто. — Доброе утро, малыш Ицан. Спокойной ночи, малыш Ицан. Давай, мой маленький, не подведи! Ну что ты засмущался и голову повесил? Саске, еле сдерживая смех, прохрипел: — Парни, заткнитесь! Мне не доставляет удовольствие болтать о чужих пиписьках. — Так давай о твоей! Мы все этого только и ждём! — воскликнул Аюсо. — Узумаки, ну хоть ты! — заржал Патель. — А то он не успокоится! — А тебе какой размер? — спросил Саске. — В длину или толщину? Я что, блядь, кончаю со штангенциркулем?! Когда Саске сел на лавку, чтобы обуться, к фенам подошла троица без портков. «Блядь», — подумал он. — «Заебали». Так и подмывало спросить: «Что, волосы на голове не высохнут, если на задницу трусы натянуть?» Это выбешивало. Саске не нравилось видеть перед своим носом чужие члены и задницы! В чём проблема надеть штаны, прежде чем подойти к фену? Вот же… Они как будто наказывали окружающих за то, что природа их создала такими несоблазнительными. Потому что В ЭТОМ не было абсолютно ничего такого, что стоило хотя бы секундного взгляда. Летом Саске с Наруто изнемогали от ужасной жары на фестивале в узких чёрных джинсах. И самое меньшее, что могли сделать все остальные, это укрыть их от своих мохнатых лобков и обвисших брюшек, по которым стекали капли пота. Для каждой ситуации должна быть подходящая одежда! И даже если ЭТО нравится тебе, то не значит, что и всем остальным тоже!***
— Ты собираешься ехать в океанариум? — спросил Наруто, когда они лениво крутили педали велосипедов, вымотанные очередной тренировкой. — Почему бы и нет… Если родители согласятся. А ты поедешь? Мисс Братчер вела у них естественные науки. Сейчас они изучали воду в широком её понимании. Влияние океанических течений на климат, влияние деятельности человека на гидросферу, конвекционные потоки, движения воды, природные явления… Они проводили исследования, обсуждали, спорили, строили модели, производили измерения и расчёты, оперировали формулами и проходили тесты на знание материала. «Почему вода важна для жизни?» «Как неравномерное нагревание земли влияет на атмосферные потоки и океанические течения?» «Что такое эффект Кориолиса?» «Поговорим о глубинных и конвекционных токах, и об апвеллинге». — Аналогично, — ответил Наруто. Поездка в Атланту планировалась чуть ли не за полгода. Мисс Братчер предложила ребятам посетить музей естествознания и аквариум, который считался самым большим в мире. Стоило сие удовольствие не дёшево, плюс траты на ночлег, без которого было не обойтись. Не каждая семья могла выложить такую сумму. Для того, чтобы поездка состоялась, должно было поехать минимум десять человек. Так же решалась программа: будут ли заказывать «ночёвку под морем» или обойдутся дневной экскурсией. В любом случае минимум сто долларов лишь на аквариум. А пока родители решали, достойно ли их чадо такой поездки, школьный год шёл своим чередом. «Как можно использовать тепловую энергию?» «Как связаны температура и кинетическая энергия?» «Что такое механическая энергия?» Саске нравилось, как предмет преподавала мисс Братчер. И он хотел поехать. А раз так, то ему стоило быть послушным мальчиком хотя бы какое-то время. В седьмом классе оказалось, что необходимо в разных четвертях посетить рисование, актёрское искусство, этику и информатику. А жить, спрашивается, когда? К тому же Саске подумывал над тем, чтобы заняться боксом. Выходные, увы, тоже не были выходными. На них Саске приходилось участвовать в групповых проектах, потому что в будни ни у него, ни у остальных не оставалось на это времени.***
Саске сидел на газоне недалеко от школы и листал очередной срач в твиттере, когда к нему подсела Фрида Фальк. — У меня четыре с минусом, — вздохнула она, помахав перед его лицом листочком с красными «В-». — А у тебя? — А у меня «не твоё дело», — ответил Саске. — Ты как всегда не в настроении, — вздохнула Фрида, а потом ловко вытянула из его раскрытого рюкзака лист, на котором красовалась «А+». — Ничего себе… А ты… не мог бы меня подтянуть? Саске перевёл на неё взгляд и, выдернув свой лист с оценкой, недружелюбно поинтересовался: — С чего бы? — По-дружески. Саске выгнул брови. — Ты, наверное, думаешь, почему я не попрошу своего парня, он ведь на год старше, вздохнула Фальк. — Так вот: мой парень идиот. — Мне всё равно, — Саске поднялся. — Мне нужно набрать не менее «90%», иначе родители меня прикончат. — Попроси кого-нибудь другого. — Кого? — одноклассница вскочила следом. — Флинна? Или Боэ? Флинн не от мира сего, а с Боэ… Учиха, ну чего тебе стоит? — У меня нет на тебя времени, — Саске перебирал ногами в сторону своего велика. Не будет он ждать этого усуратонкачи. Быстрее надо было шевелиться, тогда бы вместе двинули. Фрида не отставала. — Скажи, чего ты хочешь, я всё сделаю. — Прям уж всё? — хмыкнул Саске и вдруг резко остановился, так что не ожидавшая такого Фальк чуть не влетела в него. — Хорошо. Плати и я буду с тобой заниматься. — Сколько? — спросила она. Саске задумался… — Скажем… десять баксов в час. — Договорились! — быстро сказала она. — А где… — У меня, я напишу. Дай свой номер телефона. Саске ещё не было четырнадцати, чтобы он мог устроиться хоть на какую-то работу. Хотя максимум, который его мог ждать — это не больше трёх часов в день с копеечной оплатой. А деньги были нужны, чтобы перестать зависеть от родителей хотя бы в малом — карманных деньгах. Он ни за что не станет унижаться и просить вернуть их! А ещё ему стоило начать копить на своё распрекрасное будущее без предков уже сейчас.***
Саске валялся на кровати и рубился в игрушку на телефоне. Орала музыка из плейлиста. Дрейково «могу я, детка? Могу я, детка?» сменялось «о, какое горе. Каждый хочет быть моим врагом» Имэджин Дрэгонс, а то в свою очередь Аланом Уокером, Давидом Гетта, Куин… Дверь в комнату распахнулась и на пороге появилась мама. — У меня голова болит от твоей музыки! — возмутилась она. — Ты опять не постучала, — заметил он, не отрывая взгляда от телефона. — А ты опять врубил на полную! Микото подошла к колонкам и щёлкнула тумблер. Тишина. — Что, мне теперь и музыку У СЕБЯ в комнате нельзя послушать? — Саске отложил телефон и сел на кровати по-турецки. — Можно. Если вместе с тобой её не будет слушать весь дома и наши соседи. Или надень наушники. — Что, я опять потревожил дневной сон злобной старухи? — Прекрати, — раздражённо бросила мать, принимаясь наводить в его комнате «порядок». Раз носок под стулом. Два носок под кроватью. Три носок… — А вообще, давай, вставай и наводи порядок, хватит валяться без дела. Хотя бы вещи свои разбери. И на столе. И… — Когда ей не надо, она очень даже глухая, — продолжил Саске по поводу миссис Петерсон. — Глухая и немощная. Дряхлая как столетний пень. А когда надо, то всё видит, а ещё лучше слышит! — Хватит возмущаться. — Я не возмущаюсь, — Саске свесился с кровати и заглянул под неё. — Я констатирую факт. Чтобы ты не заблуждалась на соседский счёт. Под кроватью валялся носок, резинка для волос, перекати-поле из пыли и какой-то лист бумаги. — Мне всё это не надо, — заключил он после осмотра. — Можешь пылесосить так. Резинка может и нужна была, но лезть за ней совершенно не хотелось. — Вот спасибо! — Микото открыла окно. — Не выдумывай и поднимайся.***
Микото с Саске завтракали. Фугаку только ушёл. — Не качайся на стуле, — попросила она. — Ты за меня переживаешь или за стул? — поинтересовался Саске. Мама внимательно посмотрела на него и ровно сообщила: — За стул, конечно. Саске улыбнулся, качнулся, и стул встал на четыре ножки. Иногда у них было нормально. Когда она вот так шутила с серьёзным лицом, а не говорила «не придуривайся» или «вот будут свои дети — тогда поймешь!» Изредка Микото казалось, что у них всё наладится. Это ведь Саске. Тот самый пухлощёкий малыш, с непослушно торчащими волосами, который командовал ей, мусоля банан или грызя пульт от телевизора, или требуя, чтобы она отнесла его к брату. «Та-та-та», — говорил Саске и отважно выдвигался к лестнице, чтобы добраться до своей «принцессы», которая учила уроки, спрятавшись от него в комнате высокой башни. — Ко мне сегодня придут, — сообщил Саске. — Наруто? — Нет. Одноклассница. И ты могла бы… обойтись без нотаций? Я не хочу, чтобы моя семейная жизнь стала достоянием всей школы.***
Узумаки обожал комиксы. Учиха тоже. У них был кооператив, в котором состояло целых два человека! Узумаки покупал «The Walking Dead», Саске — «The Sandman». Читали вместе. С предвкушением ждали выхода следующей части, и если «Ходячие» всё ещё были в процессе, то у «Песочного человека» сейчас выходили лишь спин-оффы. «Песочный» притягивал к себе всем! Чего стоили только обложки: каждая была абстрактна и вместе с этим символична, выполненная в мрачных тонах и на столько мастерски, что хотелось на стенку повесить. Сюжет «The Sandman» повествовал о Морфее — Песочном человеке — Принце Историй или попросту Сне. Он являлся одним из семи Великих и помимо него были ещё: Смерть, Страсть, Страдание, Судьба, Сумасшествие и Сокрушение. Каждый из них обладал абсолютной властью в рамках своего аспекта, а также мог немного влиять на его противоположность. И, конечно же, Владыки не были в ладах друг с другом, как и другие персонажи, строя свои козни друг другу. Саске и Наруто валялись на кровати, в который уже раз перечитывая историю о том, как Сон выбирал нового владыку Ада, ведь Люцифер покинул свой пост. Или ту, где ослеплённая горем из-за смерти сына земная женщина готовилась уничтожить всё царство Песочного человека. Совершенно непредсказуемый сюжет был прекрасен и ужасен как сон, который мог быть как кошмаром, так и грёзой. Друзья спорили о том, что круче: DC или Marvel. У них было припрятано и несколько «16+» комиксов, которые всякий раз доставались им с титаническим трудом: про секс и грабёж банков, про супер способность останавливать время во время оргазма, про любовь с привкусом откровенного кровавого садизма и всевозможной расчленёнкой, про… Много чего интересного у них было. Их сокровище под матрасом.***
Наруто выполнил снайперский бросок одной рукой. — Узумаки, — тренер Керрис подошла к нему, — в следующий раз выведи локоть вперёд и выпускай мяч через указательный палец. Саске свои ошибки уже знал: слишком напряжён в нападающей стойке, при повороте на месте переносит вес на маховую ногу, а при передаче в движении всё ещё было чёрте что вместо скользящих шагов. На самом деле ошибок было гораздо больше. Ему ещё учиться и учиться. Стоило начать контролировать что-то одно, как тут же страдало другое: мяч вдруг ладонями принять или не понятно зачем остановиться для того, чтобы поймать пас. Он бы лучше подумал над тем, как составить схему источников энергии, обеспечивающих электрическую энергию Америки, чем работал над ошибками тут. Слишком уж много их было для того, чтобы из этого что-то получилось. На самом деле Саске был не из тех, кто опускает руки, встретившись с трудностями. Просто конкретно в этом случае он не чувствовал в себе желания постараться, чтобы исправить ситуацию. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОСТАРАТЬСЯ. Может быть в недостаточности этого самого старания и была главная проблема.***
Фрида Фальк была милашкой. Аккуратное овальное личико, выразительные пухлые губки, чуть вздёрнутый носик и пышные волосы, практически всегда пребывающие в творческом беспорядке. Иногда на курносом носике появлялись большие круглые очки. У Фриды не было проблем со зрением. Она предпочитала водолазки или одежду оверсайз, в которой казалась ещё меньше, чем была. Единственное, что менялось в её образе — это аксессуары на рюкзаке. Иногда Фрида рассказывала Саске что-нибудь. Не всегда это «что-нибудь» было к месту, а ещё слушателю в лице Учихи было откровенно плевать. Хотя, может быть именно поэтому она и говорила? — Знаешь, моя мама обожает печь пироги. Меня уже тошнит от них. — Ты неправильно преобразовала выражение, — проигнорировав её, Саске тыкнул в ошибку. — Переделай. Фрида заправила волосы за ухо и склонилась над тетрадкой. Да. Она забыла про минус перед скобкой. Они сидели за столом в его комнате и подтягивали её математику. Потом были проценты, и Фальк окончательно заклинило. — Почему мы переносим запятую на два знака влево? — спросила она. — Потому что у тебя задание записать в виде десятичной дроби. Саске наклонился ближе и принялся писать в её тетрадке, проговаривая вслух: — Один процент — это одна сотая часть числа. 1%=1/100=0,01 — А если семь процентов? — спросил он. — Тогда будет «0,07», — ответила Фрида. — А семьдесят процентов? — Тогда-а… В тетрадке появилось неуверенное «70/100». — И? — И… «7/10». — Дальше. — «0,7». — Вот твои два знака влево. Семьдесят процентов в виде десятичной дроби — это «0,7». А если не семьдесят процентов, а «0,4%»? Фрида какое-то время гипнотизировала эти злые «0,4%», а потом бросила умоляющий взгляд на Учиху. — Ну и чего ты испугалась? — спросил он. Нуля и запятой она испугалась — ясное дело. — Всё тоже самое. Два знака влево. — «0,004»? — Не уверена? — Саске упёр локоть в стол и подпёр рукой голову. — Тогда проверь себя. — Как? — Чтобы число перевести в проценты, нужно умножить на сто. Проверка получилось. — Теперь… — Саске подумал с секунду. — Пять тысяч триста двадцать восемь процентов. Фальк уже гораздо увереннее записала ответ: «53,28». — Теперь наоборот. Он явно решил поиздеваться над ней! Но она была рада такого рода издевательствам. — Запиши число «31» в виде процентов. Наоборот… Он ведь только что говорил ей про это «наоборот». Надо умножить на сто. — «3100%», — записала она. — Правильно? — Почему так? — поинтересовался Саске. — Ну… — Почему? Фальк поджала губы. Саске взялся за ручку. — Потому что «1%=1/100», а сто процентов — это целое, единица. «100%=1». Когда он склонял голову — ему мешалась чёлка. Она у него была уже порядком длинная и всё чаще лезла в глаза. Фрида видела, как на уроке он подпирает пальцами лоб, заодно поднимая и её. И зачем только она связалась с Карлом Каткоски? Ей стоило бы больше уделять внимание учёбе, если она всё ещё мечтала свалить из этой дыры. И от предков. Карл, он… Он был классный, но с ним ей ничего хорошего не светило: учёба для него была на последнем месте. Учиха вот — совсем другое дело. Саске был способным, целеустремлённым и одним из лучших, при этом не ботан, не задрот, и не ушибленный на голову. Ещё у него правда был премерзкий характер, который, в тоже время, вполне мог компенсироваться внешностью. Безразличный к своим одноклассникам и, в принципе, к окружающим его. Холодный, равнодушный, иногда жестокий и очень высокомерный. По непонятной причине многие хотели с этим вот подружиться, но у него уже был друг и другие оказались не нужны. Узумаки. Фальк не понимала, как это вообще возможно. Узумаки: голубоглазый шумный блондин, которого, кажется, знала вся школа, и Учиха. Узумаки: простой, не слишком умный, часто тупящий, но до тошноты добрый, и Учиха. Весёлый Наруто, со своими идиотскими шуточками, с интересом разглядывающий девчонок, сын шерифа и при этом в каждой бочке затычка, и Саске. Что этих двоих связывало? Прикопанный на участке труп общего врага? Потому как других идей просто не находилось. А глаза у Учихи чёрные. А волосы… Жёсткие или мягкие?***
— Как ваши занятия? — Наруто пихнул Саске в плечо. — О чём ты? — он явно раздумывал о чём-то своём. — О твоих занятиях с Фальк. Ты её уже НАтянул? Учиха перевёл на него просто-таки убийственный взгляд. — ПОДтянул. Придурок! — скривился он. — Брось, мне-то ты можешь сказать! — понизив голос. — Что тебе сказать? Да отодвинься ты от меня! Саске отпихнул жмущегося к нему дебила. — Нечего мне тебе сказать, так что отвали. — О чём тогда задумался? — не отставал Наруто, следуя за ним по коридору школы к шкафчикам. — О жизни, — раздражённо ответил Учиха, распахивая свой шкафчик. — В последнее время ты что-то слишком много стал о ней думать, — вздохнул Узумаки, прислоняясь спиной к прохладному металлу и кося глаза на друга: тот хмурился и явно был не в настроении. Сегодня. И вчера. И… — Саске… — Чего тебе? — Саске… — Чего? — Что, всё настолько плохо? Саске шарахнул дверцей шкафчика и направился в кабинет. Наруто — следом. — Денег, которые я заработал, хватит мне до конца жизни, если я умру, скажем, в декабре. — Какого года? — Этого. — Сейчас декабрь. — И я о том же. Так хочется кому-нибудь втащить, — пожаловался Саске, — не представляешь. Почему я не могу устроиться на нормальную роботу, если сам того хочу?! — Потому что ты несовершеннолетний. — И без тебя знаю. Наруто хотелось сделать что-нибудь для него. Хоть что-нибудь. Он, конечно, старался: постоянно вытаскивал его куда-нибудь или звал позависать у него дома, но… … Саске было плохо. Это началось как уехал Итачи. Конечно, Наруто спрашивал его, но Саске не признавался, что дело в брате. Наруто знал Саске слишком хорошо, чтобы не догадаться. Понять-то понял, только что с этим делать? Учихи Итачи нет. Ни в городе, ни в штате, ни где бы то ни было в доступе. Саске пару раз упоминал о том, куда делся его брат, но и только. Никаких других упоминаний и никаких разговоров о нём. Словно у него никогда и не было старшего брата. А в чёрных глазах такая боль. И ненависть. И тоска. Наруто хотел бы излечить его от этого. Избавить. Как? Иногда Узумаки думал, расстроился бы Учиха в той же мере, свали он? Переживал бы хоть в половину так же? Наверное… нет. От этого было обидно. Немного, но всё же. Потому что он бы вот переживал! И обязательно бы дождался! Или нашёл сам, как только смог, если бы Саске сам не явился. Но Саске — это Саске. Наруто хорошо его знает и потому обижаться не собирается. Интересно… Знал ли Итачи ОБ ЭТОМ? Нет, и думать даже не стоит о том, чтобы позвонить ему: Саске тогда его — Наруто, просто прикончит.***
— Саске, ты купил открытку? — спросила за ужином Микото. Саске вертел в пальцах куриную ножку. — Нет. — Тебе что, так сложно пожелать брату счастливого Рождества? — Сложно, — огрызнулся он. — Не хочу я. Мама тяжело вздохнула. — Нужна ему эта открытка, — продолжил Саске. — Ты ещё попроси меня письмо Санта Клаусу написать. — Прекрати, — одёрнул его Фугаку. И уже жене: — Ему всегда было плевать на всех вокруг, кроме себя. Он лучше пачку васаби съест и имбирём закусит, чем поздравит кого-нибудь. Микото снова вздохнула и возразила, поглядывая на сына: — Но это ведь не кто-нибудь, а Итачи. — Для него что чужие, что родители, что брат. — Ничего, что я всё ещё здесь? — поинтересовался Саске. Хорошее рождественское настроение — это не про него. Никаких гимнов. Эта «тихая ночь, священная ночь…», мелодия которой раздавалась то тут, то там, дребезжала у него в голове и звенела в ушах, так что вот-вот и стошнит. А от: «Слышишь? Ангелы поют Слава новому Царю. Он явился мир спасти, Грешных к Богу привести», — почему-то хотелось заплакать. Вот ещё! Его раздражала вся эта рождественская суета и напускное вымученное счастье. Все кругом вдруг становились весёлыми, добрыми и лезли со своими поздравлениями. Саске они не нужны. Дети в костюмах ангелочков, славящие Бога и рождение его сына Иисуса, шествующие с песнопениями по улицам в Сочельник. Праздничные парады, где все кому не лень, наряжались в тематические костюмы, в попытке создать праздничную атмосферу и хорошее настроение. Саске было тоскливо. И то ли кисло, то ли горько. Противно, в общем. Не радовало заниматься и украшением дома. Раньше они с Итачи делали это вместе, попутно балуясь. Родители взирали на всё с расслабленным спокойствием и улыбкой. Беспорядок в доме? Ну и ладно. Посуду разбили? Ничего страшного. Саске подошёл, прихрамывая на ногу, и протянул маме свою руку, подло укушенную братом, на которой теперь красовался его отпечаток зубов. — Скоро рождество, вам следует попросить друг у друга прощение и помириться, — получил он в ответ. И маму не волновало кто первый начал, кто там кого укусил, а кто кому клок волос выдрал. Рождество же! Надо помириться! Услышав не устроивший его вердикт, Саске убежал в расстроенных чувствах. Тот ещё маленький манипулятор: пострадала рука, а хромает! Но всё равно было прекрасно. Тогда. Тогда многие шалости прощались, на многое закрывались глаза, потому как у всех было это рождественское настроение. И даже у них с Итачи оно тоже было, только выражалось почему-то в повышенном желании испытать нервы друг друга на прочность. Итачи обмотал его гирляндой по рукам и ногам и запихнул в снег, со словами «хорошая маленькая ёлочка». И ушёл. А Саске потом, долго не думая, прилепил ему жвачку в волосы. Сначала тщательно её разжевал, а потом держал за щекой, выжидая подходящий момент, когда брат потеряет бдительность. Правда, рука вот пострадала, но это ничего даже. Итачи хорошенько прихватил её зубами, и не отпустил, пока лицо у Саске совсем не скисло, а на глаза не навернулись слёзы. Позже он всё же заплакал, но вовсе не от этого, а от того, что увидел, как Итачи отрезает целую прядь своих длинных волос. Саске жуть как расстроился, как будто это его самого на лысо обрили. После этой выходки Итачи с ним ещё долго не разговаривал. Саске вышел на улицу, таща за собой стремянку и катушку гирлянды. Он собирался обмотать ей ствол и некоторые ветки тюльпанового дерева. По идее, этим следовало заняться ещё недели две назад, но он всё откладывал и откладывал, пока уж отец не пнул. У соседей вот всё давным-давно было украшено. У Эдельштейнов стоял старый фургончик, над которым Марсия из года в год изгалялась, украшая то так, то эдак, а Даг запускал в него внуков, которые устраивали там свои «взрослые» посиделки. У Маклахленов росло пышное дерево, которое тянуло ветки далеко за заборчик на пешеходную дорожку. Два раза в год Ева выходила на борьбу с ними, начиная формовочную обрезку. Сейчас же на них висели снежинки, которые с наступлением темноты загорались и все, кто проходил под этим сказочным навесом, не отказывали себе в удовольствии задержаться и поразглядывать творение чужих рук. Мистер Ром и его ёлка во дворе, украшенная ёлочными игрушками, рядом с которой стоял Щелкунчик в человеческий рост, и Гринч в два таких роста. У сумасшедшей старухи было тоже наряжено: постарались сердобольные соседи. Саске был только рад, что в этот раз запрягли не его. «Криво. И сейчас тоже криво. Выше. Нет ниже. Я же сказала выше!» У Саске тогда руки просто отсохли, а внутри так всё и полыхало в желании послать её туда, где её уже порядком заждались. Еле сдержался, в общем. Багрянник перед окном Итачи тоже надо украсить. Зачем, если брата всё равно в той комнате нет? Покончив с деревьями, он вытащил из гаража двух оленей и снеговика. Олени были из прочного объёмного каркаса, который был увит гирляндой, дающей приятный голубой свет. Один олень был побольше. У него торчал хвостик, шея была вытянута и чуть запрокинута голова, словно он старался что-то рассмотреть в небе. Красивые рога, как корона, украшали его голову. Второй — оленёнок — чуть склонившись разглядывал снеговика, которого Саске установил между ними. Для компании. Большому оленю снеговик был немного выше брюха, а этому — до середины шеи. Снеговик тоже светился, но тёплым жёлтым. В гараже ещё осталась фигура пряничного человечка. Саске долго смотрел на неё, решая, поставить или нет. Её они делали вместе. Вырезали из… Саске уже и не помнил из чего, но зато помнил, что порезал палец и пошла кровь, а Итачи зачем-то засунул его палец себе в рот. Саске вполне мог засунуть и в свой. У брата было такое лицо, как будто это он себе палец отпилил. И, похоже было, что он и сам не понял, зачем сделал это. Он подержал палец Саске на своём языке, а потом вынул и сказал: «Сам дорежу. Пойдём в дом, обработаем». После оказания медпомощи, они вернулись к своему занятию. Саске попытался возмутиться своему отстранению: в конце концов, у него ещё девять весьма себе здоровых пальцев! Но брат был непреклонен. Саске начал дуться, но и это не сработало тоже. Покончив с вырезанием, Итачи вручил ему кисточку и сказал: «Крась». Саске был доволен! Потом они клеили толстую белую верёвку — глазурь, и глаза — ёлочные шары, и пуговицы из двух крышек из-под кофе, и бантик из цветного картона. Сейчас человечек выглядел весьма потрёпанным жизнью: ещё бы, столько лет прошло. Саске вздохнул и поднял его, чтобы установить перед домом с другой стороны дорожки. Потом вернулся снова, прихватив коробки с подарками, которые дополняли композицию и делали мистера Печеньку не таким одиноким. Итачи тогда заворачивал пустые коробки в упаковочную бумагу и перевязывал лентой, а Саске старательно завязывал банты. Сейчас Саске видел, что банты эти были просто уродские. Ну и пусть. Скоро вот каникулы. Двадцать четвёртое декабря, как и двадцать пятое он проведёт вместе с семьёй. Ему опять что-то подарят несмотря на его отвратительное поведение. Не стоит. Не нужны ему никакие подарки. Потом займутся благотворительностью. На Рождество у них было принято помогать тем, кто не мог позволить себе это самое Рождество: бездомным или тем, у кого не было денег даже на еду. Мама потащит с собой его, чтобы купить подарки детям из малоимущих семей, а потом они вместе с отцом поедут их вручать. Всякий раз Саске почему-то было стыдно. Дети были, конечно, рады, но… внутри почему-то было некомфортно, как будто это он виноват в их положении. И вообще… Вся эта показуха. Раз в год продемонстрировать всем: вот, смотрите, какой я хороший человек! Пусть даже и не раз, а несколько. И в тоже время он понимал, что его семья, как и другие, не обязана брать на себя чужие проблемы, и что то, что родители делали, было от чистого сердца. В конце концов, они не миллиардеры, чтобы заниматься спонсорством всех в округе и на постоянной основе. Потом — вечеринки. У всех и везде. На работе родителей, у знакомых, и у знакомых их знакомых, у друзей, у чужих. «Тайный Санта», потому что людей слишком много, чтобы каждому дарить подарок. Семейные ужины с привычным меню. У них вот, в качестве основного блюда будут запеченые свиные ребра в глазури. Ум отъешь. Или печенье вот. Саске лепил оленям носы из клюквы, а Итачи рисовал шоколадные рожки и глаза. Саске прилаживал пуговки из Эм-эн-Эмса человечку, а Итачи украшал белой глазурью. Они разрисовывали песочные звёзды как снежинки и посыпали их сахарной пудрой. Мама — пекла кекс. Английский рождественский или традиционный итальянский «Панфорте», или немецкий «Штоллен», или… Пряности, изюм, орехи и цукаты. Миндаль, сухофрукты, ягоды и специи. Мандарины, глазурь, клюква и рассыпчатое тесто. Корица. Гвоздика. Имбирь. Кардамон. Всё это пахло Рождеством. А дом — пах этим. И кожа Саске. И волосы Итачи. И мамина одежда, в которой она творила волшебство. А ёлка всегда пахла ёлкой. В этом году отец тоже съездил на базар и купил её, и теперь она стояла в гостиной. Такая зелёная, пушистая, зимняя и рождественская. Мама украшала её, а папа, взобравшись по приставной лестнице на крышу дома, крепил к козырьку гирлянду. Саске стоило помочь ему. Венок из еловых веток на двери. Камина в доме не было, поэтому и рождественских чулок не было тоже. А старуха Петерсон наверняка опять преподнесёт им фруктовый кекс. Гадость несусветная! Тяжёлый, калорийный и готовится несколько дней, кто вообще его любит? Интересно, в этом году он сможет выпить глинтвейн не тайком или опять «для тебя, Саске, горячий шоколад или какао на молоке». Иногда родители делали гоголь-моголь: молоко, взбитые яйца, специи, ликёр или ром. Одним словом гадость! Маме опять надарят «карамельных тросточек» и зефира. От зефира Саске бы не отказался. Если положить его в горячее какао и подождать, чтобы немного подтаял и пропитался шоколадом, м-м-м… А вот леденцы — это не про Саске, и потому он великодушно отдавал все брату. Тот сосал их, наверное, весь следующий год до очередного Рождества: так много их собиралось. Пихал за щёку, брал в руку книжку и устраивался с пледом на диване. Месса, на которую надо пойти, даже если ты немножечко умер. На ней дети разыграют историю рождения Иисуса, а Саске придётся смотреть с видом глубочайшего интереса, будто видит представление в первый, а не в сто первый раз. И ничего, что Рождеств в его жизни было пока лишь только тринадцать. Открывать рот, когда все будут петь гимны, молча слушать библейскую историю младенца Христа, потом пойти смотреть на Рождественский вертеп — небольшую модель пещеры, в которой тот родился, где героев рождественской истории изображали живые люди и животные. Интересно, они не устали так вот стоять? А когда поедут в торговый центр, мама опять шутливо предложит посидеть на коленях Санта Клауса, а Саске ответит ей: «Ахаха, очень смешно, просто оборжаться». «Боюсь, у него колено отвалится». «Надо — садись сама. Ты ему наверняка понравишься больше». «Мама! Мне сколько, по-твоему, лет?! Если я сяду к нему на колени, меня наверняка обвинят в домогательстве!» Конечно Саске и не собирался подходить к мужику в костюме. Просто ему надоело отвечать «не хочу». — Давай на время выключим свет на веранде? — попросил Саске. — Зачем? — удивилась Микото, вставая на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней ветки. — Давай я, — он забрал у неё шар и пристроил его туда, куда она хотела. — Не хочу видеть придурков на тракторе. — Саске! — возмутилась мама. — Они не придурки! — Хорошо, — согласился он, — не придурки. Вымогатели. — Саске. — Что? — Это рождественская традиция. Ты, кстати, тоже можешь к ним присоединиться и поколядовать. — Пф! Вот ещё! Сесть в стог сена, чтобы поорать песенки и обобрать особо верующих? — Эти средства идут на благотворительность. — Ты в этом уверена? Да, скоро Рождество. И вечеринки, куда надо прийти в уродском рождественском свитере. Можно даже постараться выиграть конкурс на самый отстойный свитер! Саске лучше на коньках покататься сходит. С Наруто это всегда было весело. Или завернётся в плед и включит какую-нибудь фигню по телеку. «Красноносый оленёнок Рудольф» или «Рождество Чарли Брауна», а может устроит марафон «Гарри Поттера», или вот «Гринч — похититель Рождества». Почему ему так паршиво? «…или сердце в груди у него — так порою случается — было на два размера меньше, чем полагается…»***
— Саске, ты опять оставил молоко на донышке только чтобы бутылку не выкидывать? — И как ты догадалась… — пробурчал он себе под нос, разглядывая размякающие в тарелке хлопья.***
— Ты присоединишься к благотворительной группе? — спросила Фрида, подсев к Саске перед уроком. Каждую неделю от школы отправлялась группа учеников, которая помогала в центре помощи людям, которые оказались в сложной жизненной ситуации. — А что там нужно делать? — спросил он. — Еду готовить, вещи сортировать… — Присоединюсь, — ответил Саске. — Здорово! — обрадовалась Фальк. — Я уже была там пару раз, ничего сложного, правда! Одноклассница ушла и её место тут же занял Наруто. — Что у вас? — Что у нас? — спросил Саске, а потом ткнул его в бедро. — Сас-ске, — Наруто принялся растирать ногу. — Больно же! — Знаю. Нечего мою парту задницей своей протирать. — Против задницы Фриды ты вот ничего не имел против, — ехидно заметил друг. — Исчезни, Узумаки, — буркнул Саске. Саске сполз на стуле, вытянул ноги и прикрыл глаза. Интересно, что именно нужно будет готовить? Он надеялся, что это будет что-то не слишком сложное. Не хотелось бы испортить продукты или наградить кого-нибудь поносом. Лучше тогда попроситься на сортировку вещей. Получается, на этой неделе никаких занятий с Фальк. Хорошо. В последнее время у Саске появилось ощущение, что она тупит специально, чтобы… Чтобы что? Это ведь было в её интересах поскорее подтянуть материал, так что какие могли быть причины? В такие моменты Саске даже немного огорчался, что это Фальк, а не какой-нибудь… да тот же Узумаки. Ему он бы точно треснул учебником по башке. Много-много раз. Он ведь уже объяснял ей это! И вот это тоже. И это. Как можно так быстро забыть то, что, ему казалось, она точно поняла и усвоила. Неужели он так плохо объясняет? Итачи мог бы лучше. Саске в который уже раз почувствовал себя неполноценным. С занятий по математике они как-то незаметно переползли и на другие предметы. Капитал Саске рос, но не достаточным образом для того, чтобы удовлетвориться им.***
Центр помощи людям, оказавшимся в сложной жизненной ситуации, оказался старинным зданием протестантской церкви. Ничего необычного, если бы не ярко-красная дверь, остро выделяющаяся на белой громадине. «Что за странный дизайн…» — мелькнула мысль в голове Саске. Позже оказалось, что от церкви осталось лишь здание, а внутри вот уже как девятнадцать лет работает центр помощи. Рядом с дверью табличка: «Это твоё место. Центр помощи». Каждый день сюда приходило в среднем около сотни ребят от десяти до восемнадцати лет, которые получали кратковременный приют, досуг, психологическую поддержку, одежду и еду. Среди них были и с ограниченными возможностями, и бездомные, и дети из семей с низким уровнем дохода, иммигранты и беженцы. Исполнительный директор центра — Донна — встретила их группу сразу за красными дверями. — Спасибо, что пришли, — сказала она. Сколько Саске не смотрел на неё, на её лице всегда была улыбка. Учиха не знал, что его так задело в этом всём: в центре и в людях, которые сюда приходили. Почему для него оказалось значимым помочь им? Может быть потому, что помощь была нужна и ему? Да. Саске хотел бы, чтобы ему кто-нибудь помог. Высокие своды храма, благодаря которым внутри просторно и легко, мозаичные витражи огромных продолговатых окон пропускающие свет с избытком, мини-зоны: столы для занятий, бильярдный стол, уголок с приставками, зона отдыха с диванами и подушками, компьютерный класс, маленькое кафе, в котором ребята могли купить безалкогольные напитки и сладости за заработанные за помочь Центру и городу баллы. На стенах — фотопортреты воспитанников Центра, которые стали волонтёрами. Кухня и столовая — на цокольном этаже. Этот Центр появился благодаря общественным усилиям. В год, когда его основали, Лебанон был шокирован известием о самоубийстве подростка. Наркотики, алкоголь, неблагополучная обстановка в семье. Общественность встревожилась, совет города выделил заброшенную церковь, а волонтёры и местные предприниматели довели её до ума через два года. Но со временем всё улеглось и подзабылось, а городских денег перестало хватать, чтобы поддерживать здание. Когда Донна пришла работать в Центр, он находился в плачевном состоянии: протекающая крыша, которая, того и гляди, грозилась рухнуть, облезлые стены, истёртый, местами прогнивший, пол и общее гнетущее впечатление. Здесь не хотелось даже работать, что уж говорить об оказании психологической помощи и предоставлении уюта. Но Донна уйти не могла. Дети, которые здесь всё ещё были, — двадцать пять воспитанников Центра — смотрели на неё глазами, полными надежды и говорили, что у них есть ещё братья и сёстры, и они готовы сами работать здесь, лишь бы им было куда прийти. И Донна сделала почти невозможное. За семь лет ей удалось привлечь средства, полностью отремонтировать здание и нанять сотрудников. Приходя, дети получали помощь с домашним заданием, курсы по программированию, математике, финансовой грамотности, искусству, кулинарии, были и спортивные программы, психологическая поддержка и питание. Донна больше всего ненавидела просить деньги. Ненавидела раньше. Сейчас же она делала это также легко, как и улыбалась. Саске поразила история этой церкви, детей и Донны. Ему захотелось тоже сделать для них что-нибудь. Пусть даже помочь отсортировать вещи. Эти дети не были виноваты. Ни вон та девочка, с торчащими курчавыми чёрными волосами в полосатой кофточке, которая старательно клеила бумажный фонарик. Ни та, у которой был азиатский разрез глаз и розовые очки на носу, вырезающая гирлянду. Ни тот рыжий мальчик, постоянно вытирающий сопли рукавом заляпанной кофты. Никто из них. В столовой царила суета и было шумно. Волонтёры готовили по сменам, а еду разносили сами ребята. За столами, да и вообще в Центре, никто не рассказывал о трудностях, о своём социальном положении или неприятном прошлом. Здесь было принято смотреть только вперёд и значимыми являлись лишь достижения и успехи, а не то, кто из какой семьи и какие у кого физические возможности. Всю неделю Саске сортировал вещи или помогал на кухне. Для сортировки он надевал перчатки, маску и убирал от лица волосы, натягивая на лоб резинку. Вещи были разные: откровенно дерьмовые, совершенно новые, грязные, чистые, странные и… Их надо было отсортировать, чтобы что-то привести потом в порядок, а что-то отнести в мусорный бак. Разглядывая вещи, Саске размышлял о своём. Иногда ловил на себе чужие заинтересованные взгляды. И взгляды Фальк — тоже. Всякий раз, когда они встречались глазами, она улыбалась. Чему? Тому, что им приходится копаться в чьем-то шмоте, чтобы у детей появилась одежда? Или в том, что простые Спагетти Болоньезе здесь могли увидеть в лучшем случае на день рождения?***
— Саске, ты, наконец-то решил разобрать свои вещи? — с удивлением спросила Микото, заглядывая в комнату, где её сын производил раскопки. Он сидел на полу, а вокруг него были холмы тряпок и пирамиды коробок с обувью. Распахнутый шкаф был непривычно пуст. Саске вытащил из кучи очередную вещь, развернул её, посмотрел, а затем швырнул на кровать. Следующая полетела в сторону. — Типа того, — ответил он. — А по какому принципу сортировка? — мама прошла в комнату и присела на заправленную (рак на горе, что ли свистнул?) постель. — По принципу «ношу-не ношу». — И где какая куча? — Та, что на кровати, — сказал Саске, отправив туда очередную футболку, — «не ношу и носить не буду». Микото запустила руку в кучку рядом с собой, потом возмутилась: — На этой даже бирка есть, и в этой я тебя ни разу не видела, а с этой что не так? Ты собрался выкинуть всё это? — Нет. — А что тогда? — Отнесу в «Центр помощи людям, оказавшимся в сложной жизненной ситуации». Микото удивилась. Очень. С сомнением спросила: — Что это на тебя вдруг нашло? Сын пожал плечами. — Это хорошо, что ты решил помочь и заняться благотворительностью. Но это стоит делать, когда зарабатываешь сам, а не за счёт чужого кошелька. Мы купили тебе эти вещи для того, чтобы ты их носил, а не раздавал всем подряд. — Мам. Это ведь мои вещи, так? — Так. — Значит я могу делать с ними что захочу, так? — Не думаю, — не согласилась она. — Почему? — Саске, — она вздохнула. — Сегодня ты отнесёшь кому-то половину своего гардероба, а завтра скажешь, что тебе не в чем ходить, и попросишь денег на новые вещи. — Не попрошу. — Что, будешь ходить в чём ходил? — Да. — Хорошо, — Микото встала, — не забудь только потом. Саске не собирался страдать по этим вещам. И кроссовки ему эти не жаль, пусть и одел их всего ничего, у него других полно. И штаны, — эти вообще нравились больше маме, чем ему. А футболки с таким вырезом он вообще терпеть не может! Толстовка вот вдруг мала оказалась, и всякий раз когда приходилось поднимать руки, она взлетала до пупка: села, что ли?***
Сочельник. В доме витают умопомрачительные запахи с кухни. Зелёная ёлка благоухает хвоей: её аромат можно уловить, подойдя поближе. Красные шары прячутся в зелёных ветках, белым снегом горит гирлянда. А ещё на лентах висят глиняные пряники и палочки корицы — уже настоящие, как и звёзды бадьяна в прозрачных шарах. Ангелочки и… слон вот. Красивый, на шаре стоит четырьмя ногами, спина укрыта разноцветным покрывалом с золотыми кисточками, а хобот задран вверх. Был. Пока Саске его случайно не отломал. Как и зайцу с барабаном — пол уха. Саске вообще в детстве был весьма неуклюжий, у него из рук вечно всё валилось. Мама хотела выкинуть и зайца, и слона, но Саске упросил тогда. Они же были не виноваты, что у него вместо пальцев толстые колбаски. Сейчас ёлочные игрушки — воспоминание. И слон. И заяц. И вон та звезда на макушке ёлки, которую он раньше водружал туда сам, а папа помогал лишь дотянуться. Саске не сидит долго за столом, говорит, что устал и встаёт из-за праздничного стола. — И подарок даже не откроешь? — интересуется мама. — Завтра посмотрю. — Саске, — она обеспокоена. — С тобой всё хорошо? — Да, — отвечает он, поднимаясь по лестнице.***
Лжец-лжец-лжец! Его брат лжец, обманщик и врун! Он говорил ему, — Саске точно это помнит. Говорил, что «ничего страшного в этом нет». Говорил, что «многим снятся подобные сны с участием родственников». Чушь собачья. Саске загуглил. Никому не снится то, что снится ему, а если и снится, то эпизодически, а никак не на постоянной основе. У одних эротические сны появлялись внезапно и потом исчезали, у других же становились постоянными спутниками. Саске было жаль, что такие сновидения не поддавались контролю. «Эротические фантазии — это сообщение от нашего бессознательного», — утверждали интернет-психологи. «Задача — расшифровать и понять, какое желание или потребность кроется за этим сообщением». И? По их мнению, Саске желал своего старшего брата? Этого… ужасного человека? Это потребность в совокуплении с ним изводила его ночами? Да если бы только ночами… Саске с удовольствием бы вмазал своему взрослому старшему брату. И не раз. Но снилось почему-то не об этом, а о том, как он предаётся с ним одной из человеческих страстей, под названием «блуд». Саске в жизни такого не делал! Не было у него такого опыта, что бы он ему снился! Они с Итачи предавались разврату с истинным удовольствием и со знанием дела, вопреки нормам общественной морали. Такие жаркие поцелуи. Такие нужные слова. И руки брата там, где до этого была только его собственная правая. Саске решил, что ни за что не пойдёт больше в церковь. Он и так чувствовал себя в ней не очень, а теперь вот оказалось, что он тот ещё грешник (Саске и это загуглил тоже) и гореть ему в аду. За пропуск мессы без уважительной причины, за причащение без предварительного исповедания смертных грехов, за умалчивание этих смертных грехов, за грехи против целомудрия наедине с собой… Список, в принципе, можно было продолжить и дальше, но для того, чтобы забронировать место в котле, вполне достаточно и этого. Саске ещё и четырнадцать не исполнилось, а он уже успел насовершать смертных грехов. Всё же… вера очень трудная штука. А быть без вины виноватым ему совершенно не хотелось, как и каяться в том, что он — это он. «… не извергший из себя страсть, подлежит вечным мукам…» В конце концов, Саске не сказать, чтобы было прям плохо от этой своей греховной страсти, которая, по мнению церкви, являлась происками бесов, а потому извергать он из себя ничего не собирался. Саске листал интернет-страницы и читал о эротических снах других парней. Кому-то вот снилось, что нагибает деспота-начальника, кого-то фантазия бросала в объятия доставщика пиццы или грузчика-эмигранта. Но всё это не было на постоянной основе, так, бредовый высер мозга и ничего больше. Учиха Итачи же был с ним постоянно. И это было двойственно. С одной стороны, сама мысль о своём старшем брате в таком ключе заставляла нервничать и искать у себя патологию. С другой, мокрое бельё или пробуждение от крепкого стояка свидетельствовали о том, что это ему очень даже нравится. Но самым ужасным было то, что он добровольно предавался этому, пребывая в полном сознании. Саске прикрывал глаза, а дальше оно как-то само всё так выходило. Почему-то ни о ком другом ему не думалось. Почему-то старательные фантазии о какой-нибудь девчонке (о той же Хинате, к примеру, от сисек которой у Наруто всякий раз слюни течь начинали. И не только они), не способствовали разрядке.***
Саске погрузился в ванну, потом сполз немного и прикрыл глаза. Лучше было не пить ему этот глинтвейн. Лучше было бы как обычно какао или что угодно другое, но не алкоголь. Потому что с ним, кажется, всё только хуже. Этакая сладко-пряная горячая обманка. Пьёшь, и градус не чувствуешь, зато потом неожиданно «даёт в голову». Итачи. Любимый и единственный старший брат. А ещё враг. Любимый враг… Саске нравится, как это звучит. Тёплая ванна с алкоголем в крови — так себе идея. Саске сползает ниже и вода, коснувшись, щекочет подбородок, а под закрытыми веками начинают распускаться цветы фантазий. Руки Итачи. Пока только руки. Выкрашенные в тёмно-фиолетовый аккуратные ногти. Пальцы. И по чёрному кольцу на указательном и мизинце правой руки. Эти руки возникают из пустоты за спиной Саске и принимаются ласкать его лицо. Гладить по щекам, по вискам, по лбу, обрисовывать холмик кадыка, и линию челюсти — тоже. Саске вздыхает. Он не боится этих рук. Он по ним скучает. А ещё хочет, чтобы они его любили. Саске знает, руки брата могут быть разными: грубыми, сильными, нежными, властными, ласковыми, утешающими, отталкивающими, тёплыми... Но сейчас хочется бережных и мягких. Терпеливых. Любящих. Хочется, чтобы брат его согрел. Но что это? То, о чём он думает, разве в порядке вещей? Саске не знает. Он вообще мало что знает и ещё меньше что-либо понимает. Это просто происходит с ним, вот и всё. Внутри него так много чувств и эмоций, что необходимость в любви прямо соседствует со сдерживаемой агрессией. Её много, этой агрессии. За почти что три года, которые он не видел Итачи, её накопилось порядком, и теперь она лилась через край. То, о чём он думает наяву и во снах — это его способ проявления любви и ненависти по отношению к самому себе и своему брату. Он любит его. Он ненавидит его. Сепарация. Утрата. Одиночество. Обида. Разрушение. Вина. Саске не хочет терять. И он не потеряет. И когда Итачи, наконец, появится, то сделает всё, чтобы их отношения длились вечно. Он вернёт себе контроль и власть над ним, как было раньше. Сделает вид, что на самом деле подчиняется сам. Сломает все барьеры, которые окажутся между ними и заставит его почувствовать себя плохим, виноватым, слабым, низшим и неполноценным без своего младшего брата. Лишит его свободы выбора. Да, больше всего Саске хочет две вещи: чтобы старший брат принадлежал лишь ему одному, и... ...чтобы для Итачи был важен лишь он. Добравшись до постели, Саске падает в неё, не в силах пошевелиться. Кожа влажная, а на полу у ванны наверняка осталась лужа, и ещё мокрые следы до самой кровати. Плевать. У него не было сил даже на то, чтобы воспользоваться хотя бы полотенцем. Сон приходит быстро. Саске чувствует, как Итачи дышит ему в затылок и от этого внутри на какое-то мгновение всё то и дело замирает. Брат водит носом по волосам, целует и крепко обнимает. Он будет ласков и дальше, если Саске станет для него послушным мальчиком. Саске стонет. — У тебя такая бледная кожа, — шепчут ему в ухо, медленно ведя пальцами от плеча вниз по руке, вызывая табун мурашек. — Такая гладкая, но такая хрупкая. Сожмёшь пальцы чуть сильнее и останется синяк. Чужая кисть с накрашенными ногтями ложится поверх Саскиной, переплетая их пальцы. — У тебя ангельское личико, но мы ведь с тобой знаем, какой ты на самом деле, да, Саске? Твой старший братик всё-всё про тебя знает, — губы касаются изгиба ушной раковины. — Мой непослушный мальчик. Сердце в груди Саске бухает так сильно и так часто, что это даже пугает, но он всё равно продолжает слушать. И чувствовать. — Дыши, Саске, дыши. Не забывай, что нужно дышать, — рука Итачи заползает под футболку и начинает медленно поглаживать его живот. — Я ничего с тобой не сделаю. Ничего такого. Во рту пересохло, Саске с трудом сглатывает. — Ты как кофе, Саске, — пальцы Итачи касаются его подбородка и поворачивают голову к себе. — Мокко. Знаешь почему он? Взгляд Саске скользит по лицу брата от глаз к губам и обратно. — Почему? — шёпотом. — Шоколад. Взбитые сливки. И молоко. Я расскажу, как его правильно приготовить. Итачи гладит его по щеке, и Саске поворачивает голову, чтобы поймать ладонь губами. — Сначала надо растопить шоколад. Бережно, — палец чертит Саске по брови и спускается по спинке носа до самого его кончика. — Потом... — ладонь ложится на шею и гладит плечо, — влить горячий эспрессо поверх шоколада. Итачи наклоняется ближе. — Молоко тоже нужно подогреть. Целует его в подбородок. — Совсем немного. Целует в щёку и в уголок рта. — А после влить в кружку. Губы Итачи замирают напротив губ Саске и тот задерживает дыхание. — И в самом конце... Рука Итачи медленно сползает Саске на живот. — Что?.. — не выдерживает Саске, выдыхая ему в рот. — В самом конце надо... Сердце стучит в ушах. Он больше не может. Пальцы Итачи поглаживают гораздо ниже пупочной ямки. — Поцелуй меня, — просит Саске. — ...надо добавить взбитые сливки, — заканчивает Итачи ему в губы. — Поцелуй. Меня. Саске очень этого хочет. До темноты перед глазами и изнывающего живота. Итачи касается его губ, и Саске с жаждой приоткрывает свои, но... ...нет. Итачи и не думает целовать его. Он водит губами по его губам, а Саске кажется, что он куда-то падает и, возможно даже, сейчас умрёт от сердечного приступа, потому что внутри происходит что-то невообразимо ужасное и вместе с тем прекрасное. Саске жадно открывает рот, стараясь поймать рот брата и вовлечь его в поцелуй. Они касаются друг друга губами, скользят, движутся кожа об кожу и дышат одним воздухом на двоих. — Возбуждённый ты так вкусно пахнешь. Саске готов кончить уже сейчас. От его голоса и от того, что Итачи делает с ним, ничего вроде и не делая. Он ведь был послушным мальчиком. Можно? Саске стонет ему в рот и инстинктивно подаётся вперёд, когда чувствует подушечки пальцев поверх своих штанов, а ещё кончик влажного языка на своих губах. И он такой нежный. Такой ласковый. И мокрый. Рисует по его губам узоры, и пальцы там внизу — их выводят тоже. — Мне нравится слышать, как часто ты дышишь. — Ты… дразнишь... — Дразню, — соглашается Итачи. — Нравится, — выдыхает Саске. — Мне нра... Пальцы проникают под резинку домашних штанов, и Саске захлёбывается своим "нравится", стискивая пальцы на предплечье брата. — Мне остановиться? — спрашивают его. — Нет, нет, не останавливайся. — М… Ты такой… мо-окрый. У Саске плывёт перед глазами и он весь столбенеет, когда чувствует его руку на своём члене. Кожа к коже. Пальцы сползают по стволу, чуть сминая её. Головка утыкается в ладонь, соскальзывает вверх на запястье, и Саске до белеющих фаланг сжимает плечо Итачи. Не для того, чтобы остановить. Для того, чтобы удержаться самому. — Сожми меня. Сожми, — стонет он. — Только… не останавливайся, не... — Не остановлюсь. Божественно прекрасно. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — на одном дыхании шепчет ему. — М… М… М... И внутри всё содрогается. Саске подаётся вперёд, стиснув зубы и зажмурив глаза, и из открытого рта вырывается громкий стон. По костяшкам Итачи течёт, но он держит его член и пока не отпускает. До последней пульсации. До последних капель.***
— Милый, вставай, а то опоздаем на мессу, — раздаётся голос мамы в сраную рань. Или в раннюю срань? Не важно. — Идите без меня, — отвечает Саске в подушку, при этом сомневаясь, что его услышат. Ну и ладно. — Саске, — Микото появляется в комнате. — Вставай. — Не встану, — теперь то точно услышат. — Не выдумывай. Давай, вставай, — она пытается избавить его от одеяла. Саске откидывает его и садится, подтянув к себе ноги. У него на голове черти что, в глазах целый песочный карьер, а во рту помойка. И ещё в штанах вот… не слишком приятно. Ему надо в душ, а не на мессу — Я никуда не пойду. — Саске, в чём дело?! — сердится мать. — Я решил стать атеистом, — сообщает он, зевая. На глазах выступают слёзы. — Очень смешно, — вздыхает Микото. — Давай, поднимайся. Хотят, чтобы он встал? Саске встанет. Встанет и пойдёт завтракать. — Почему ты ещё не одет? — спрашивает Фугаку, когда Саске появляется на кухне в домашних штанах и такой же домашней футболке. — И не умывался? — Наш сын решил стать атеистом, — комментирует Микото. — Что за ночь вдруг изменилось? — Мне разонравилась эта религия, — жмёт плечами сын, доставая из холодильника канистру с молоком. — В смысле? Что за ерунду ты с утра пораньше несёшь?! Саске вздыхает и поворачивается. Он облокачивается на столешницу, складывает руки на груди и сообщает, взирая на своих родителей. — В прямом. Мне не нравится то, что не успел родиться, как уже грешник. Вся жизнь — один сплошной грех. Мне не нравится такая обречённость! Потом они ругаются. Долго. И Саске со смехом думает, что за это им тоже придётся исповедаться. А ему — нет.
