14. Его боль и страх
26 декабря 2021 г., 14:34
Мне брата не заменит никогда Ни близкий друг и не жена. Мой брат моя родная кровь, А это больше, чем любовь. ©
Наруто страдал по Хинате Хьюго. — У неё такие глаза… — говорил Узумаки. — Ага, — соглашался Учиха. — Глаза. Интересно, если спросить, какого они цвета, как долго этот придурок будет вспоминать? — Не знаю, что там с глазами, — продолжал Саске. — А буфера у неё впечатляющие. Да, с этим сложно было не согласиться. Два больших округлых магнита, которые так и притягивали к себе взгляды. Не хочешь, а всё равно смотришь. Саске решил, что из принципа смотреть не будет. Это унизительно — так вестись. Девчонка вообще казалась ему немного не от мира сего. Выкрашенные в тёмно-синий волосы, голубые глаза, бледная кожа, но при всём при этом тихоня ещё та. Жуть какая. Впрочем, Саске было побоку, кто там из-за чего вздыхает. А что касается усуратонкачи — хочет страдать — пусть страдает, Саске, быть может, даже послушает вполуха и немного покивает для вида. У него свои более существенные проблемы, чтобы думать о чужих надуманных: как заработать бабок?! — Помнишь Тильду? — как-то раз вдруг спросил Наруто, когда они чилили у него дома. — М… — что-то невнятное промычал Саске, яростно двигая пальцами по экрану телефона. — Мы в четвёртом и пятом классе вместе были. — Ну и? К чему это? — Да просто… Ты вот знал, что она покончила с собой? — Погоди. Саске доиграл раунд и отложил телефон. Спросил: — С чего ты это взял? — Слухи. — Иногда слухи — это просто слухи. — Тебе настолько плевать? — не поверил Наруто. — Насколько «настолько»? — Саске подтянул к себе ноги. — А чего ты ожидал? Что я расплачусь? Я её практически не знал, с чего мне сейчас о ней переживать? — Ты иногда… такой кусок говна, Учиха! Саске хмыкнул: — Как хочешь. Обзывай меня или нет — ничего не изменится. — А я вот думаю, мог ли что-то сделать, — продолжил Наруто. — Что именно? — вздохнул Саске. — Спасти её от суицида? Да, как я мог забыть, у тебя же комплекс героя. Ты всем и всегда жаждешь помочь. — А ты — бесчувственная сволочь. — Стрелки не переводи. И с чего ты вообще взял, что мог на что-то повлиять? Ты что, знаешь, из-за чего она покончила с собой? — Из-за чего—из-за чего… Тут и так понятно из-за чего. Забей. Проехали, — Наруто закинул руки за голову и уставился в потолок. Саске тяжело вздохнул. — Ты портишь атмосферу, — покосился он на него. — Чего начинаешь, нормально же сидели. Узумаки не ответил. — Ладно, придурок, я поговорю с тобой об этом. Тошнит от твой кислой мины, — Саске подполз выше, облокотился на подушки и вытянул ноги. — Мой брат как-то сказал мне, что я должен сказать ему, если у меня начнутся подобного рода проблемы. Тут только два варианта: либо ты затыкаешь их сам, либо говоришь взрослым. Очевидно, что Тильда не сделала ни того, ни другого. Или сделала второе, но… я понятия не имею, что у неё там за семья. — А как же третий вариант? — спросил Наруто. — Когда за тебя в морду дают твои друзья? — Ну, и у кого тогда были бы проблемы? В первую очередь у тебя. А для неё это ровным счётом ничего бы не изменило. Стал бы ходить за ней по пятам всю оставшуюся жизнь, чтобы бить всем морды? И вот приползли непрошенные воспоминания. «Ну, Саске, кому ты накостылял? Сыночку большой шишки?» «Да, я понял, что ты очень упрямый», — короткие волосы Саске пропускают сквозь пальцы. «Помолчи немного», — брату надо подумать. Саске покорно закрывает рот и прижимается щекой к его груди. «Ту-дум… Ту-дум… Ту-дум… Ту-дум», — бьётся в ней сердце. И так спокойно рядом с этим сердцем. И безопасно, когда руки брата обнимают его спину. А под тяжёлым взглядом пропадает желание спорить: Итачи лучше знает, как для Саске будет хорошо. Итачи был… сильным. Твёрдым? Или лучше сказать «несгибаемым»? Саске затруднительно подобрать верное слово. Итачи просто БЫЛ. И с ним Саске тоже БЫЛО: безопасно, спокойно и хорошо. Он мог позволить себе закрыть глаза и начать падать в полной уверенности — брат поймает. Итачи позволял ему многое, иногда даже слишком, но когда младший брат вконец расходился, смотрел на него своим особенным взглядом, от которого тот сразу сдувался и подчинялся. Итачи был ласковым. Или был ВОТ ТАКИМ, но даже в эти моменты Саске чувствовал его заботу. «Всё будет хорошо». «Я не допущу, чтобы тебе было плохо». Врал, как всегда, — теперь Саске понимал. Вот, ему плохо. Прямо сейчас! И что? Отлично. Теперь настроение испоганилось ещё и у него.***
— Штрафной круг за опоздание, — крикнула тренер Керрис, когда Учиха и Узумаки появились в зале. — Ненавижу опаздывать, — пробурчал Саске, переходя на бег. — Да ладно тебе, не психуй, — Наруто держался рядом с ним почти плечом к плечу. — Ты же не думаешь, что меня напрягает пробежать лишние двести метров? — фыркнул Саске. — В следующий раз ждать не буду. Будешь штрафные один бегать как придурок.***
Свисток. Мяч подброшен. Спорящие протянули к нему руки, отбил член Красной команды. Игра началась. Тут же завизжали подошвы кроссовок, застучал мяч и спортивный зал ожил, сбросив оковы временной тишины. Тяжёлое дыхание, быстрые короткие команды: сюда, мне, давай, откройся… Наруто получил пас, пара шагов, прыжок — и мяч в кольце, а на счету команды — два очка. — Ни хрена ж себе… — прокатилось по залу. — Охренительный данк, Узумаки! — Узумаки, ты лучше, чем я ожидала, — одобрительно покачала головой тренер Керрис. Наруто забивает мяч в кольцо ещё раз и ещё. Свисток. Счёт «11-8», впереди Красные. Обе команды в мыле. Саске тяжело дышал, согнувшись и уперев руки в колени. Кто-то держался за бок. Другие прохаживались. — Узумаки, не жадничай, — сказала тренер. — У тебя впечатляющие данки для новичка, но ты должен работать в команде: лучше сделать пас свободному игроку, чем выполнить сложный бросок, в котором ты не уверен. — Эй, — Наруто задели плечом. — Ты в команде, забыл? Не зазнавайся. Мы тут тоже не постоять пришли. — Парни, хорош зевать! Счёт видели? Пора поставить их на место! Наруто поправил короткую красную майку с номером «11», надетую поверх формы. Она хоть и заканчивалась под грудью, но с ней было значительно жарче, чем без неё. Свисток. Трое «синих» окружили Узумаки с мячом. Наруто крутился на месте, «приклеив» одну ногу к полу и искал возможность сделать пас. — Хрен тебе, а не пас, — сказал Саске, на котором была синяя майка под номером «10». — Я думал, мы друзья. — Друзья. Поделишься мячом с ДРУГОМ? — Хорош трепаться, Учиха! — сказал «4», расставляя руки и делая шаг к Наруто. — Они его полностью закрыли, — с досадой сказал «7» Красный, которого держал «12» Синий. Не избавиться. Синие забили мяч. Ещё один. И ещё. — Узумаки закрывают вдвоём, даже когда он без мяча! — бесился «6» Красный. — Ему не дают возможности завладеть мячом! Свисток. Счёт «15-31», впереди Синие. Саске тяжело дышал, снова уперев руки в колени, и смотрел, как с кончика носа на пол капает пот. Глаза резало. Во рту всё пересохло. — А они хороши, — тяжело дышал «9» Красный. — Командная работа. — С меня хватит, — согласился «7» Красный. — У нас ни шанса на победу. — Рано сдаваться! — возмутился Наруто. — Ещё ничего не кончено! — Похоже, они срутся, — хмыкнул «8» Синий. — А «15» у них вообще играть собирается? — заметил Саске. — Не знаю… Нам же лучше, если так и проваляет дурака.***
Саске был весь в мыле. Повязка на лбу давно стала влажной, и потому не особенно спасала, солёный пот противно стекал по лицу, щекотал, раздражал глаза и неприятно ложился на язык, когда тот облизывал сухие губы. И на чёрной форме хорошо видны солевые разводы. Плевать. Саске то и дело соприкасался с противниками по команде разными частями тела: бёдрами, спиной, руками, плечами, и это было не сказать, чтобы приятно. Но периодические столкновения, увлечённость игрой, пыл, азарт, подскочивший пульс, — всё это привело к возбуждению, которое было вот вообще не к месту. Саске сжал зубы. Надо отвлечься. Спонтанная эрекция выводила его из себя. Чёрт с ней, когда сидишь за партой, но не тогда, когда на тебе тонкие спортивные шорты, а до конца урока ещё играть и играть. Надо расслабить задницу и перестать думать о своём не в меру восприимчивом члене: от мыслей о нём, кажется, он становился только больше. Или отпроситься. Отпустят? — Тренер Керрис, — Саске, «задыхаясь», присел на корточки. — Можно мне в раздевалку? — Помощь нужна? — спросила она. — Нет. — Хорошо. Тогда… Провост, займешь место Учихи. Саске стянул через голову синюю майку и протянул её подбежавшему Майклу. А теперь… ему нужна холодная вода. В раздевалке никого не было, но это ведь не повод передёрнуть в душе. К публичной мастурбации Саске был не готов. Он быстро скинул форму и шагнул в душевую кабинку. Избавляться от нежелательной эрекции таким способом было крайне неприятно, и он морщился, настраивая температуру воды. Интересно, в каком возрасте это пройдет? — Подрочить тебе? — поинтересовался голос сзади, и у Саске внутри всё обмерло. — Исчезни, Родригес, — прохрипел он. — Я бы вот не отказался, — хохотнул тот, раздеваясь. — Кстати, у тебя классная задница. — Моя задница — не ценитель твоих комплиментов, отвешивай их кому другому. — Не рычи, Учиха. Я пошутил! — Тупые у тебя шутки, — отрезал Саске, выключая душ. Вскоре подошли и другие. Саске сидел на лавочке и остывал. Или, наоборот, грелся? — Ты в порядке? — рядом сел Наруто. — Ага. — Подождёшь? — Подожду. Наруто ещё раз покосился на него, прежде чем занять освободившуюся кабинку. — Что с твоим настроением? — поинтересовался он, позже догоняя Саске и вместе с ним покидая школу. — Всё с ним нормально. — Ну-ну.***
— Смотри, её шкафчик опять изрисовали, — Наруто обратил внимание Саске на локеры, стоящие по правой стене. На одном из них красовалась надпись «FATTY PATTY», и ещё был приклеен лист бумаги с изображением свиньи, у которой вместо морды было лицо Пэтти. Саске копался в своём шкафчике и оборачиваться не собирался. Наруто же стоял рядом, прислонившись к локерам спиной, и смотрел на то, как все ржут над толстушкой Пэтти. — Хочешь ей помочь? — поинтересовался Учиха. — Валяй. — Что у тебя с Фальк? — перевёл тему Наруто. — А у тебя с Хьюго? — отбил подачу Саске. — К сожалению, ничего. — А у меня «ничего» к счастью. — Знаешь, Саске, тебе сложно угодить. Не припомню, чтобы тебе вообще кто-нибудь когда-нибудь нравился. Не пробовал снизить градус своего высокомерия? — А зачем? — Чтобы не страдать в одиночестве. — По мне похоже, что страдаю? Ты лучше о себе побеспокойся. Ты же в курсе, да, что если ничего не делать, то ничего и не получится? Ты становишься монашкой, когда речь заходит о том, чтобы подойти и предпринять что-нибудь, но в тоже время тебя совершенно не смущает рассказывать мне о том, сколько раз за прошедшую неделю ты передёрнул. — Саске, даттэбаё, это же ты, а то — она. — У меня какие-то странные привилегии, не находишь? — Знаешь, Саске, если тебя спросить, какая должна быть идеальная девушка, то… — Давай ты промоешь мне мозг после школы? — оборвал он начавшийся словесный понос. — Всё, вали к себе в класс, сейчас звонок прозвенит.***
— Вот чем тебе та же Фальк не нравится? — продолжил Наруто, когда они взобрались на велики. — А почему она мне вообще должна нравиться? — не оборачиваясь, ответил Саске. — А почему нет? Тебе вообще хоть кто-нибудь когда-нибудь нравился? Наруто приходилось повышать голос, чтобы Учиха услышал. — Нет. — И это странно! Саске не ответил. Он не видел в этом ничего странного. Нет, ему были симпатичны некоторые девушки, точнее не они, а что-то в них. Например, та же Фальк была милая с этими её очками на носу, пребывающими в творческом беспорядке волосами и одеждой оверсайз. Или вот Чои: у неё были длинные ноги и классная задница. У Дильмурат — божественные чёрные волосы до задницы. Паку шли его оттопыренные уши, хотя, скорее всего, так думал только Саске. Но больше всего Учиха заглядывался на Маки из Центра. Маки. За те несколько месяцев, что Саске занимался волонтёрством, он так и не узнал о нём ничего конкретного. Он был «просто Маки» и был старше — на этом всё. Маки не выглядел бездомным, ему не была нужна ни одежда, ни психологическая поддержка, ни помощь с уроками. Хотя, посещал ли он вообще школу? Единственный вывод, который из всего этого напрашивался — этому парню ещё не стукнуло восемнадцать. Иногда он появлялся, хватал что-нибудь перекусить и падал на диван. Дремал. Общался с другими. Вообще-то у Саске не было времени его разглядывать, просто иногда они случайно сталкивались, и тогда всякий раз внутри у него почему-то всё на миг замирало. В страхе? Или в предвкушении, что Маки с ним заговорит? Учиха и Узумаки остановились перед перекрёстком, пропуская машины, а потом свернули на Ливилл Пайк. С обеих сторон от дороги зеленела стриженая травка, лучи солнца скользили по сочной листве деревьев, ветер путался в спицах велосипедных колёс и недовольно гудел. — Знаешь, Саске, с твоим характером «та самая», которая покорила бы твоё сердце, наверняка вымерла вместе с динозаврами, — сказал Наруто. — Слушай, придурок, ты чё прикопался ко мне, а? Свою личную жизнь устраивай, а мою не надо, — огрызнулся Саске. Не нравились ему такие разговоры. — Если я не буду лезть в твою личную жизнь, ты так и помрёшь девственником, Учиха! — Ну и что?! — Я переживаю! Мы ведь клялись друг другу на мизинцах, что лишимся девственности вместе! — Не припоминаю. — У тебя есть лучший друг, который помнит за тебя! Саске закрутил педали быстрее, бросив: — Отъебись, Узумаки. Наруто был бы не Наруто, если бы не продолжил орать ему в спину. Саске поёжился и покосился на проезжающие машины: он терпеть не мог делать свою личную жизнь общественным достоянием. — Ты просто не знаешь, чего хочешь! — кричал белобрысый засранец, ни капли не смущаясь. — А ещё ты всех вокруг считаешь тупицами. Короче, ты понимаешь о чём я. — Бо-же… — Конечно, завышенная самооценка — это лучше, чем заниженная, но быть эгоистом — это не круто! Если ты ко всем будешь относиться, как к мусору, то в итоге останешься самым одиноким человеком на планете! — Не знаю, мне вроде пока неплохо. Саске не особо это всё парило. Точнее, не парило вообще. Он часто наблюдал целующиеся парочки, и это не выглядело тем, что хотелось повторить. А Маки… Рядом с ним Саске терялся и превращался в парня с прогрессирующим слабоумием. Это бесило. Ещё больше бесило то, что при разговорах на подобную тему, которые в последнее время придурок заводил всё чаще, всякий раз в голову лез почему-то именно он. Маки. Вот как сейчас. «Ты просто не знаешь, чего хочешь!» — снова и снова звучали слова Наруто у Саске в голове. Так ли это? Может такое быть, что на самом деле ему… «Нашёл, кого слушать!» — одёргивал себя Саске. Если разложить Маки на части, то в каждой из частей не было ничего примечательного. Обычные ореховые глаза, нижняя губа чуть больше верхней, остро очерченная линия челюсти, густые брови и волевой подбородок. Чуть вьющаяся копна чёрных волос и передние пряди, касающиеся скул. Тяжёлый взгляд. Тени под глазами. Исколотые железками уши. Но почему-то, когда все эти части складывались вместе и оказывались в опасной близости от Саске, его прошибал нервяк.***
— Ты запятую потеряла, — сказал Саске, указав Фриде на ошибку. — И минус вот тут. А вот здесь решение неверно, как ты получила этот ответ? — С помощью линейки, — ответила Фальк. — С малыми физическими величинами так не прокатит. Там формула была, используй её. И вот здесь ты, похоже, забыла, о чём мы недавно говорили: в отличие от жидкостей и веществ газы всегда расширяются одинаково. Переделай. Фрида хотела бы свалить от своих предков. Для этого нужны были две вещи: закончить школу с хорошим баллом и не свихнуться до этого момента. Она ненавидела возвращаться домой, потому что дома её ждали фанатик отец и чокнутая мамаша. Они любили её по-своему, а она — их. Тоже по-своему. Мистер Фальк был помешан на семейных ценностях и следил за непоколебимостью моральных устоев перед лицом Господа, а миссис Фальк была «хлебушком», и вся её жизнь зиждилась на двух столпах: готовке и внушительных размерах коробке с игрушками, которую она хранила под кроватью. Раз в неделю она проводила генеральную уборку, мурчала себе под нос какую-то мечтательную песенку, любовно натирая разных размеров фаллосы. В одиннадцать лет папочка отвёл Фриду на «бал чистоты» — религиозный обряд, в котором участвовали отцы вместе со своими дочерями. На этом празднике Фриде полагалось «вручить» папочке свою девственность. Это немного нездорово, разве нет? Одиннадцатилетние девочки в белых платьях и их отцы в чёрных костюмах обмениваются кольцами. Похоже на свадьбу, но немного не то. «Она» — клянётся отцу, что будет девственницей до вступления в брак, а также будет избегать любых физических контактов с мужчинами, в том числе не целоваться и не обниматься. «Он» — обещает защищать её невинность. «Всё, что происходит вне брака, является блудом и нарушает Божественное установление. Ты должна оставаться девственницей не только телом, но и в мыслях», — звучало вместо сказки на ночь. Папочка гладил её по голове и смотрел с любовью, а она только и могла, что радоваться тому, что её мысли по-прежнему оставались лишь ЕЁ, и в них она могла делать ВСЁ, ЧТО ЗАХОЧЕТ. С момента, когда Фрида вдруг стала «нечистой», отец заставлял её ходить к гинекологу, чтобы убедиться в том, что плева всё ещё при ней. Эти проверки были унизительны. Словно факт того, что у неё между ног вагина, заочно делал из неё шлюху. «Любой уважающий себя мужчина не захочет себе то, что уже было в употреблении», — не уставал повторять ей папочка. Итак, если подвести итог, то на планете существовало два вида человека: человек-мужчина и человек-женщина. Первые были непогрешимы благодаря стручку между ног, и их всё это не касалось, а вторые оказались априори греховны из-за своей анатомии и физиологии. «Девственность — это лучшее, что в тебе есть», — говорил ей папочка. По мнению мистера Фалька, мужиков это всё не касалось. Удобно, однако. А ещё все эти песни про «чистоту тела и мыслей», похоже, были актуальны лишь до заключения брака. Как хорошо, что бог в женском теле предусмотрел и другие отверстия. Для папочки Фрида была всё ещё девочкой. Она планировала рассказать ему обо всём позже, быть может даже записать видео, на котором в подробностях расскажет о том, когда, где, в каких позах и что она делала со своим парнем, да и не только с ним. Карлу Каткоски было шестнадцать, он второй раз проходил программу восьмого класса и был самым взрослым в школе. Похоже, всё это (помимо самой учёбы) ему очень даже нравилось. А Фриде нравилось делать с ним всё то, от чего у папочки, узнай он об этом, наверняка остановилось бы сердечко. Да-а-а, она была очень плохой девочкой. Помимо Карла были ещё его два брата: Тони и Терри, а ещё хозяин магазинчика, в котором Фрида частенько бывала, но самым смачным плевком в сторону отца она считала министранта из церкви Святого Франциска. Мистер Фальк за своей набожностью совершенно не замечал того, что творилось прямо под его носом. Конечно, ведь даже в самой ужасной фантазии он не смог бы вообразить такое. Каждый вечер, собираясь за столом, они брались за руки, чтобы вознести молитву перед ужином. Все были счастливы. Миссис Фальк была счастлива априори, потому что ничто не могло нарушить равновесие её двух столпов, мистер Фальк был счастлив, потому как у него была образцово-показательная семья и доченька-ангелочек, а Фрида Фальк была счастлива тому, что может распоряжаться своим телом так, как сама того желает. Предложение подтянуть её в учёбе, которое Фальк озвучила Учихе, было без подтекста. На тот момент. Сейчас же… Да-да, она слушает, что Саске ей говорит. И что-то, быть может, даже запомнит. А, может, и нет. Не страшно. Ей стоило бы исправить ошибки, на которые было указано, но она почему-то смотрела вовсе не в тетрадь и не в учебник. Саске сидел, откинувшись на спинку стула и, запрокинув голову, смотрел в потолок. Футболка на его груди натянулась. Руки расслабленно повисли. Чёлка съехала назад, открыв лоб. Прямой нос. Аккуратные узкие губы. И уши. Уши тоже очень аккуратные. Раздвинутые ноги и мягкая ткань спортивного костюма, натянувшаяся на коленках. Белые носки, выглядывающие из белых же адидасов и скрывающиеся под тугой резинкой фирменных штанов. Эти штаны свободные. Саске прячет одну руку в кармане и… Фрида знает, что он там поправляет. Она кусает верхнюю губу и начинает медленно сползать под стол. — Ну что? — спрашивает Саске и выпрямляется на стуле. — Ты… Ты чего там… — его голос срывается. Удивление. Замешательство. Ступор. — Да ничего, — улыбается Фрида, разворачиваясь и опускаясь на колени к нему лицом. — Ручку уронила. Поднимаю. Саске делает попытку встать со стула, потому что его это всё как-то напрягает, но Фрида кладёт руку ему на колено и медленно-медленно ведёт по бедру вверх. Саске как будто в солнечное сплетение пробили: куда-то разом делся весь воздух из лёгких и, кажется, он забыл, как дышать. Вот только что умел, а сейчас вдруг забыл. Фрида пододвигается чуть ближе и начинает уже двумя руками гладить его ноги. Лодыжки. Икры. Колени. Бёдра. И снова колени. Когда её ладони скользят от щиколоток вверх по голеням, Саске начинает чаще дышать. Его ноги сами собой расходятся немного шире. Он чуть сползает со стула и смотрит на свою невинную с виду одноклассницу, которая… — Что ты делаешь? — голос его не слушается. Ему не нравится всё это. Ему интересно, что будет дальше. Он хотел бы решить что-нибудь, но не может думать. — Хочу отсосать тебе. Можно? — и такие невинные глазки. А ещё блядская улыбочка, растянувшая губы. Это как контрольный выстрел в голову, и у системы Саске теперь сплошной «ERROR». Ни одной связной мысли. Он впивается коротко стриженными ногтями в собственные бёдра. Ему бы послать её, но сейчас не получается подумать даже о том, хочет он, чтобы ему отсосали или нет. Фрида приспускает его штаны и достаёт из трусов твёрдый член. Должно быть, ей приятно от осознания, что у Учихи встало на неё за пару минут лишь от того, что она погладила его ноги. Это оказалось бы верным, будь на стуле перед ней кто-то другой, но сейчас на нём сидел Саске, и это его коленки сжимали её плечи. Перед ней был Учиха Саске, и Фрида Фальк ошибалась на его счёт. Дело было не в ней, просто так совпало. У подростков случались спонтанные эрекции, и это была одна из таких. Язык коснулся нежной плоти и прошёлся снизу вверх, оставив после себя влажный след. Ещё пара таких движений, и Саске понял, что ему не нравится. Он скривился, подцепил пальцами резинку штанов и потянул к себе. — Хватит. Это противно. И голос вдруг появился. И снова этот презрительный тон. И в голове больше не вакуум, в который не способна пробиться ни одна мысль. Фрида, всё ещё сидящая на коленях, смотрела на него снизу вверх. — Почему? — спросила она, и на лице столько эмоций. — Другим ведь нравилось. И у тебя явно на меня встал! — она протянула руку, чтобы ухватить то, что уже было спрятано в штанах. — Сказал же, что не хочу, — Саске поднялся. — И вот ещё: у меня на тебя не стоит. Он… Он что? Только что отверг её? Фрида оказалась недостаточно хороша для него? Лицо Фальк кривилось то в одной гримасе, то в другой, пока она собирала свои вещи. Саске наблюдал за этим с абсолютным равнодушием, и совесть его совершенно не терзала. — Закрой за собой дверь, я не хочу спускаться, — сказал он ей напоследок. — Да пошёл ты… Фрида выбежала из дома на Западной Спринг-стрит, громко хлопнув дверью. На глаза навернулись слёзы, но она постаралась проглотить их. У Саске не было отношений и не было симпатий к кому-то другому — от осознания этого ей было лишь паршивее. Попробуй забыть, когда тебе ясно дали понять, что дело не в чём-то другом, а только в том, что ты ПРОТИВНА. Никто ей ещё не отказывал. Даже министрант, который ей совершенно не нравился, но которого она соблазнила на отсос в конфессионале, лишь бы поставить очередную галочку в списке своих побед над отцом. Сейчас она ощущала себя грязной потаскухой, словно Учиха оказался её отцом, словно она открылась ему, а он в ответ унизил. Фрида знала, что папочка именно так и сделал бы. Отрёкся бы от неё в ту же секунду, как узнал. Она была его любимым ангелочком, только пока сохраняла невинность, но он отвергал её как женщину и, узнай обо всём, отверг бы и как дочь. Ей было больно, и она была зла. Вернувшись домой, Фрида принялась рвать на мелкие кусочки ту самую тетрадь, в которой они с Учихой занимались. Потом стала швырять свои вещи, потом стул, потом стакан с остатками воды, который удачно подвернулся под руку. Она рычала и рыдала, а после сползла по стене и обняла себя руками. Ещё немногим позже написала Карлу. Каткоски восхищался ей, а Фриде сейчас было просто необходимо убедиться в том, что её всё ещё принимают. Пусть Карл был уже старым трофеем, но зато его обожание со временем не снижало градус.***
Саске столкнулся с Каткоски, когда возвращался от Узумаки. Точнее, его явно пасли и с определённой целью. Ему бы вернуться к Наруто, но в тот момент эта замечательная мысль почему-то решила не озарять его голову. Его вообще охватил какой-то ненормальный жёсткий тупняк. Да, реакция на опасность — это не то, что можно контролировать. В такие моменты у человека выключается «рациональный мозг» и включается «рептильный» — часть, сформированная в процессе эволюции и отвечающая за биологическое выживание. Саске не мог решить, что ему делать: бежать или драться. Это была его первая серьёзная стычка, и у него ещё не выработалась модель поведения. Бежать или драться? Саске просто замер. Это было по-идиотски, и он всегда негодовал, когда видел подобное в кино, а теперь вот сам превратился в того «идиота», который стоит и ничего не делает, чтобы помочь себе. Их было трое. Он — один. И стороннему наблюдателю очевидно было, что выход здесь только один — бежать. И Саске таки попытался. Сделал шаг назад. Потом ещё один и ещё. Увы. Увидев замах дубинкой, он инстинктивно поднял руки, чтобы защитить голову, но получил удар по спине. Сильная боль тут же сковала его поясницу и, схватившись за бок, Саске со стоном осел на колени. Это, конечно же, было не всё. Прежде, чем он очухался, его схватили и потащили в сторону. Самое смешное было в том, что до дома оставалось всего несколько минут. Ещё смешнее могло быть, разве что, избей они его прямо на веранде. Уроды затащили его в проулок, который на деле был подъездной дорожкой к дому. К дому, который, как назло, сейчас пустовал, о чём свидетельствовала красная табличка с белыми буквами «FOR SALE», болтающаяся на столбике. Удобно. Как и то, что с другой стороны дорожку прикрывал соседский забор и заросли кустов. А ещё на улице вот уже часа три, как стемнело. Тусклый свет от уличного фонаря остался где-то там, и тьма поглотила Саске. А ещё боль. И гравий, который острыми зёрнами впивался в кожу. Саске лежал на боку, свернувшись калачиком, и старался прикрыть голову и живот. Били по ногам. По коленям. По рёбрам. По почкам. В живот — тоже, хоть Саске и старался защититься. Но когда всё тело охвачено болью, а мозг работает на минималках, сложно что-то контролировать. Потом всё прекратилось. Саске продолжал лежать, потому как сейчас это было единственное, что он мог делать. Лежать и заставлять себя дышать. Через боль. Через слёзы. Через кровь, которая стекла по носоглотке. Не понятно, сколько он так пролежал, прежде чем смог дотянуться до телефона. Оказалось, что трубке тоже досталось: стекло было сплошь покрыто трещинами, будто по нему потопталось стадо мастодонтов. Но, на счастье, сенсор всё ещё работал. За паутиной трещин Саске с трудом разглядел, куда нажимает. — Мам… помоги… в сторону Наруто… дом на продажу… — прошептал он, надеясь, что его услышат. Недолгая пауза, а затем торопливый ответ: — Сейчас буду. Родители нашли его быстро. — Двигаться можешь? Ноги чувствуешь? Тело? — спросил отец, прежде чем поднять сына на руки и отнести на заднее сиденье пикапа. Мама села там же и всю дорогу до клиники гладила по плечу и слипшимся от крови и пыли волосам. А Саске был счастлив, что его ни о чём сейчас не спрашивают, и что достаточным оказалось сказать это непонятное тихое «помоги», чтобы родители пришли на помощь. Саске приходилось дышать ртом, потому что сломанный и распухший нос, из которого, ко всему прочему, текла кровь вперемешку с какой-то прозрачной жидкостью, не позволял дышать иначе. По поводу жидкости — стоило надеяться, что это вытекали не последние мозги. Трещина в ребре. И хорошо, что обошлось без перелома со смещением или осколков, потому как в обоих вариантах его лёгкое могло бы оказаться проколотым. Кровь в моче, потому что почкам, кажется, досталось больше всего. На своё левое колено Саске вообще смотреть не мог: оно было странной формы. Оказалось, что у него подвывих коленной чашечки из-за повреждения связки, которая её держала. Ему должны были вправить надколенник. Это обещало быть настолько ужасным, что Саске скривился и под конец всё же не сдержал слёз. Больше всего на свете ему хотелось сказать «не хочу» и «не надо», но он и сам прекрасно понимал, куда сейчас стоит запихнуть своё «не хочу» и что «надо». В первую очередь ему самому. Ему было почти четырнадцать, уже большой мальчик. Он и сам так думал раньше, а сейчас вот, одетый в больничный халат, который выглядел как длиннющая футболка-платье и под которым, к слову, больше ничего не было, чувствовал себя беспомощным, беззащитным и ни разу не взрослым. Больница его пугала. Саске оказался в ней впервые, и это было не самым лучшим знакомством. Хотя, вряд ли вообще можно познакомиться с ней в иных обстоятельствах. Его пугала палата, в которой было слишком много всего непонятного. Его пугала койка, которая больше походила на какой-то недружелюбный механизм с матрасом, чем на кровать, на которой можно расслабиться. Какие-то кнопки. Очень-очень много кнопок. А в изголовье на стене их было ещё больше. Датчики. Провода. Какие-то штуки, назначение которых совершенно точно знать не хотелось. Саске был благодарен, что мама осталась с ним. Она стояла у кровати и держала его за руку, а когда приходил врач — садилась в кресло, чтобы не мешать. И ночевать тоже осталась: оказывается, кресло раскладывалось, а постельные принадлежности выдавались. Саске кусал губы и вытирал текущие по щекам слёзы, пока ему делали местную анестезию коленного сустава. Бедное опухшее колено, которое практически потеряло в движении, а любое дуновение ветра вызывало в нём приступ острой боли, хотелось накрыть руками и защитить, а не смотреть на то, как в него втыкают иголки. Одни, а затем и другие побольше, чтобы откачать собравшуюся жидкость и ввести лекарство. Саске отвернулся. Он хоть, слава яйцам, ничего и не чувствовал, но наблюдать за этими манипуляциями было выше его сил. После колена его ждал нос. Честно говоря, Саске уже был готов ходить и с таким некрасивым, лишь бы с ним больше ничего не делали. Единственное, что его останавливало — это проблемы с дыханием. Кто бы знал, что в носу столько деталей! В желании успокоить пациента доктор решил поделился своими знаниями. Саске предпочёл бы остаться в неведении. «Меньше знаешь — крепче спишь» в данном случае ему подходило больше всего. После того, как отёк мягких тканей спал в достаточной мере, а кровотечение остановилось, пациента пригласили на репозицию. Саске зажмурился, чтобы не видеть, как к его носу поднесут огромный шприц с ещё более огромедной иглищей, и очень удивился, когда вместо укола в ноздри просто пшикнули. Он чувствовал, как у него замерзают мозги, и с ужасом смотрел на хирургические инструменты, которые собирались запихнуть ему в нос. В общем, Учихе пришлось пережить не самое приятное время, прежде чем он оказался, наконец, дома. Дома, правда, не сказать, что сразу полегчало. Но всё равно дом — это дом. Своя кровать, свой туалет, свой телек, своя еда. Свои стены. И мама, которая в кои-то веки была с ним. И отец, который действительно переживал за него. И никаких ссор. И можно даже ненадолго представить, что у него всё же есть любящая семья. Неужели для того, чтобы обрести семью, нужно было пострадать? Саске глотал таблетки, пил воду из трубочки, потому как шевелиться лишний раз было невыносимо больно, и щёлкал каналы. Он проводил весь день, лежа на диване в гостиной, чтобы маме не приходилось постоянно бегать к нему на второй этаж. Его левое колено было в ортезе. Его ноги были кошмарного фиолетового цвета: гематомы уже проявились. В его носу красовалось два огромедных тампона, фиксирующих кости в правильном положении. Саске ощущал себя так, словно его пожевали и выплюнули. Хотя нет. Он ощущал себя так, словно его пожевали, проглотили, переварили и высрали. Болело всё. Под глазами расползались прекрасивые красно-синие синяки. И с каждым днём вид у лица становился всё хуже. Вся это красота почему-то ползла не только в стороны и вниз, но ещё и вверх, отчего глаза немного заплыли. Особенно левый. Спина отваливалась. Грудная клетка — тоже. Было больно дышать, смотреть, говорить и даже думать. Дойти до туалета стало подвигом. Да что там, достижением стало пожрать! Кажется, Саске уже говорил о том, что у него всё болело? Не грех повторить. У НЕГО ВСЁ БОЛЕЛО! Он писал сидя, кусая губы и жмурясь, и иногда всё же срывался на стон. Ему хотелось лезть на стену, но вместо этого нужно было лежать и лишний раз не шевелиться, смиренно ожидая, когда станет чуточку лучше. Когда? Когда-нибудь. Саске потел, и глаза постоянно были на мокром месте, и хотелось наглотаться обезбола или сбежать туда, где будет не больно. Да господи, он был согласен даже на укол в задницу! Но всякий раз почему-то выяснялось, что положенную порцию таблеток он уже проглотил, а время следующей ещё не подошло, и да, уколы ему не прописали. Раньше Саске нравилось болеть. Это когда температурка тридцать семь и два, и он вроде как при смерти, и потому в школу можно не идти, а остаться в кровати. Сейчас же он мог с уверенностью сказать, что болеть ОТСТОЙНО! Да! Болеть ГОЛИМО! Особенно, когда всё лечение сводится к тому, что надо смиренно лежать, обложившись льдом, глотать таблетки и терпеть. Ждать, когда пройдет. Прошли два дня выходных, которые Саске провёл дома, и тут оказалось, что в понедельник отец уезжает, а маме нужно вернуться на работу. И гадкое чувство, что его снова бросают, потекло кислотой по венам. — О тебе позаботятся, — сказал Фугаку. — Кто? — Саске медленно-медленно выдохнул. Он лежал с закрытыми глазами и старался абстрагироваться от этой ситуации, хотя больше всего сейчас хотелось выплеснуть на своих обожаемых родителей то, что кипело внутри, но ему и без этого было слишком больно. — Тебе понравится, — ответила за него Микото. — Он придёт завтра утром. — Де хочу дикого видеть, — тихо сказал Саске. — Пусть де приходит. Я справлюсь саб. — Прости, дорогой, мы уже договорились, ничего уже не переиграешь, и нам с папой будет спокойнее знать, что ты не один. Он позаботится о тебе. Сил на спор не было. Сил вообще ни на что не было. — Я де хочу. Чтобы обо бде. Заботился. Чужой человек, — выдавил он из себя, стараясь не тревожить больные места глубоким дыханием. — Вы поладите, — было ему ответом. Зашибись. Саске не собирался ни с кем ладить. Если честно, то даже Узумаки сейчас был для него не лучшим вариантом, что уж говорить про какого-то левого перца. Саске было больно. Саске было плохо. Саске было противно от своей беспомощности и своего вида. Он не хотел, чтобы кто-то кроме родителей помогал ему добраться до туалета, или принять душ, или готовил для него еду, а потом помогал её съесть, или исполнял назначения врача. У него не было сил повлиять на ситуацию, а вкупе с болью всё это делало его не в меру раздражительным. Саске решил подумать о том, в каких буквах выместит завтра своё бешенство на неудачливую сиделку, чтобы та поскорее нахрен свалила.***
Саске спал. А потом кто-то лёгким касанием убрал в сторону лежащую на глазах чёлку, и он проснулся. А вместе с ним проснулось и его тело. — Баб, — простонал Саске, «наслаждаясь» нарастающими ощущениями. — Ты уже уходишь да работу? Открывать глаза не хотелось. Просыпаться — тоже. Он и так с большим трудом засыпал все эти дни, потому что это приходилось делать в полусидячем положении: спать как нормальный человек ему пока не рекомендовалось. Никакой тебе подушки под щекой, никакого сна на животе или на боку, забросив ногу на скомканное одеяло. В носу затычки. Отвратительно. — Привет, — сказал кто-то, кто был не мама, но… Этот голос Саске, без сомнения, узнал, но мозг отказался подтверждать достоверность полученной информации, потому как этому человеку делать здесь было совершенно нечего. Саске всё же разлепил глаза. — Ты… Только «ты» и больше ничего. «Ты». — Здесь, — милостиво закончили за него, подтвердив, что нет, Саске вовсе не мерещится, что его старший брат прямо сейчас сидит на его кровати вместо того, чтобы быть хрен знает за сколько километров отсюда. — Почебу? — Прости, что вот так… Мама мне всё рассказала, и я приехал, как только смог. Ненадолго, но всё же. — Зачеб? — Что за глупые вопросы, Саске? — Итачи протянул руку и коснулся двумя пальцами центра его лба — похоже, единственного места на лице, где кожа имела нормальный цвет. Брат был мрачен. Он старался спрятать свои негативные эмоции, но те всё равно то и дело тенями скользили по его лицу. За три года Итачи изменился. Саске не мог сказать, что конкретно в нём подверглось этим изменениям. Итачи был всё ещё Итачи, но в тоже время и нет. Сколько ему сейчас? Почти двадцать? Саске молча изучал брата взглядом. Что же в нём изменилось? Может быть, кадык? Кажется, он стал более выражен. Или обхват шеи? Она всегда была такой мощной? Нет. А лицо? Что-то неуловимо в нём поменялось, словно поверх кожи нестираемым отпечатком лёг опыт трёх прожитых лет. Прищур глаз. Сами глаза. Рот — тоже. И голос, голос стал таким глубоким и насыщенным, совсем как у взрослого мужчины. — Будешь вставать? — спросил Итачи, нарушив возникшую тишину. — Да, — ответил Саске и откинул одеяло. — Мне подставить тебе руку? Или плечо? Или могу взять тебя на руки… — Итачи поднялся с кровати, и у Саске появилась возможность оценить изменения, произошедшие и в его теле. Брат явно стал выше и больше. — Очедь сбешдо, — фыркнул Саске. — Я и саб уже в состоядии дойти. Просто побоги… Дадо ерудовиду эту да коледо датядуть. Ода под кроватью. Итачи нагнулся и поднял ортрез. — На какую ногу? — Да левую. Подожди, дадо сдачала бедя базью дабазать. Ода, кажется, валялась да столе. Или в ваддой да раковиде. Я де побдю, где баба её оставила. — Сейчас посмотрю. Мазь нашлась на столе. Саске спустил ноги с кровати. Он был в одних боксёрах, и потому Итачи имел удовольствие разглядеть его избитые конечности. — Ты весь синий… — видеть это было погано. Итачи прикусил щёку изнутри, чтобы больше ничего не добавить, и выдавил на пальцы мазь. — Только с коледоб подеждее, ладо? Лучше вообще да дего де дыши, — попросил Саске. Итачи молча втирал мазь в кожу, стараясь абстрагироваться от того, что цвет она имела от чёрного с зелёным до розового с жёлтым. Какая тварь сделала это с его братом? Он спросит об этом немного позже. Не сейчас. Быстрее было взять малярный валик, честное слово. — Не больно? — глухо спросил он. — Дорбальдо, — отозвался Саске. Итачи выдавил очередную порцию на пальцы и поднёс мазь к колену. — Деждо, пожалуйста. — Я помню. — Ты злишься? — спросил Саске у склонённой к нему головы, и сам же себе ответил: — Ты злишься. Почебу? Итачи поднял голову, и Саске встретился с ним взглядом. Чёрные глаза напротив были такими… ужасающими. Словно в их черноте притаился адский Цербер, которого вот-вот должны были спустить с цепи. Кажется, если постараться, можно было услышать его глухое рычание. — А, по-твоему, я не должен? — Де здаю. — Послушай, — Итачи закрутил на тюбике крышку и встал с колен. — Ты можешь продолжать меня ненавидеть или делать то, что ты там делаешь, но для меня это ровным счётом ничего не меняет. Ты мой младший брат и всегда им будешь. И мне хочется вырвать руки тому, кто это с тобой сделал. Итачи душила такая злость… — Говори, что нужно делать. — Теперь дадо дадеть его, — Саске кивнул на ортез. — Переверди, верх у дего с другой стороды. Теперь держи двубя рукаби, вот так. Вот эта часть должда оказаться дад коледкой. Да. А теперь плавдо дадевай. При прохождении колена возникла небольшая заминка, и дальше ортез двинулся после рывка. Слабого, но всё же. Саске втянул воздух через зубы и замычал от вспыхнувшей в колене боли. — Прости. Очень больно? — А ты как дубаешь, — зло выдохнул он. — Прости. — Бде от твоих извидедий… — Саске всё же оборвал себя. Глупо было срывать злость на Итачи. — Затяди ребди. Сдачала вот этот. Только де сильдо. И дай бде штады. Оди да стуле. Итачи… Саске до сих пор не мог поверить, что он действительно здесь. С ним. Стоило покалечиться раньше, если бы знал, что его физическое состояние способно подобным образом воздействовать на родных. От этого было смешно и горько. Саске держался. Он не собирался позволять себе превратиться в кисель только потому, что старший брат соизволил появиться. Не-а. Нет. К тому же, ему сразу сказали, что это всё ненадолго, поэтому самым верным решением было вести себя как ни в чём не бывало. В сложившейся ситуации глупо было стараться выплеснуть на Итачи всё то, что накопилось за три года. Да и не в том состоянии Саске был, чтобы выяснять отношения. Ну невозможно орать и демонстративно хлопать дверями, когда ты процентов так на семьдесят-восемьдесят калечь, и больше всего сейчас хочешь ненадолго подохнуть, чтобы пропустить этот сраный период выздоровления. Помимо того, что Саске гнусавил, ему ещё и говорить было больно. Из-за фиксирующих затычек в носу приходилось спать с открытым ртом, и за ночь носоглотка пересыхала так, что мама не горюй. Горло ужасно саднило, и было больно глотать, пока не закинется чем-нибудь горячим, или тёплым, или хотя бы просто мокрым. А ещё все предъявы в таком состоянии не будут выглядеть серьёзными. «Ты козёл», сказанное гнусавым сиплым голосом, скорее, вызовет у брата улыбку, чем заставит отнестись к этому серьёзно. На жизнь пожаловаться — тоже глупо. Итачи здесь всего на несколько дней, зачем его грузить всем этим дерьмом? Чем он ему поможет? Пойдёт сломает носы той троице гандонов? А дальше? Дальше что? А дальше он уедет, а эти придут доламывать Саске то, что в прошлый раз не успели. Конечно, с него уже взяли показания и сняли побои, только это ничего не дало. Слово Учихи против слова Каткоски. Саске утверждал, что это произошло в десятом часу вечера в среду, а мистер Каткоски свидетельствовал, что в десятом часу вечера в среду он вместе с тремя своими сыновьями смотрел по телеку матч, сидя на диване у себя дома. Думать о том, что будет дальше, не хотелось. По крайнем мере, сейчас. Даже о том, что пропустит поездку в Атланту — к чёрту. Саске умылся, сменил турунды в носу и позвал брата, чтобы тот помазал ему спину. Итачи вошёл в ванную комнату и остановился у него за спиной. Саске стоял без футболки, и грязно-бордовое пятно с тёмно-фиолетовыми очагами, которое расползлось по его пояснице, сейчас предстало во всей своей красе. Оно лежало на пояснице, тянулось вверх на рёбра, обнимало бок и заканчивалось где-то на животе. По краям распустившийся под кожей кровавый цветок уже немного увял, пожелтев, но в целом небольшая припухлость на всём его протяжении всё ещё присутствовала. На это было больно смотреть. Итачи хотелось положить ладонь на разрисованную болью кожу и провести по ней, стирая эту «красоту». Боль забрать — хотелось тоже. — Хватит бедитировать да бою спиду, — попросил Саске. — От того, что ты будешь сботреть да деё, бде де стадет легче. Итачи выдавил на пальцы мазь и втирающими движениями принялся осторожно водить по сине-фиолетовой коже. Бессилие душило его. А вместе с ним и злость. Как можно было спокойно смотреть НА ЭТО? Он не мог просто стоять и… и ничего не делать. Просто… бесполезно пялиться, неспособный ничего исправить. Наказать тех, кто это сделал? Пожалуй. Только наказание, каким бы оно ни было, не будет способно исправить всё то, что уже запечатлело на себе тело его младшего брата. Саске. Его мальчик. Его ребёнок, который ночами прибегал к нему в слезах, разбуженный собственной разыгравшейся фантазией. Он залезал под одеяло, прижимался спиной к его груди и тут же отрубался, потому что чувствовал себя в безопасности. Его Саске, которому он говорил «Ты ведь расскажешь мне, если что-то будет?» И какой смысл был в этих просьбах? Какой? Итачи лишь создавал иллюзию защиты, взращивал в младшем брате ощущение, что в любой момент придёт к нему на помощь, стоит только позвать. Придёт и разберётся со всеми его проблемами. Но вот, вот они эти проблемы. И что? Он предотвратил их? Или, может, разобрался? Нет. Ничего из этого. Сейчас Итачи только и мог, что стоять и смотреть. И сказать, что от этого ему было паршиво — не сказать ничего. Он свалил. Да. Свалил. Он бросил его. Всё было ровно так, как говорил Саске. Итачи оставил его одного. А теперь зачем-то появился. Зачем? Чтобы сказать бесполезное «всё будет хорошо, Саске»? Погладить по головке и сказать «Ну, ладно, мне пора, ещё увидимся…» Ага. «Когда-нибудь» и «может быть». Итачи отложил мазь на раковину, а потом бережно скользнул пальцами по бокам Саске. Он соединил руки на его животе и поцеловал в плечо, а после прижался ближе, заключая в свои объятия. Саске не шелохнулся. Его вдруг охватили такие обида и боль, что комок встал в горле, а в переносице защипало, грозясь вскоре пролиться слезами по щекам. Итачи здесь. И он обнимал его. Саске чувствовал спиной его грудь, его защиту, которой так не хватало. Сейчас он был в кои-то веки в безопасности, и это чувство срывало замки с запрятанных поглубже эмоций. Итачи чувствовал, как напряглись шея и плечи брата, но не видел, как в то же время исказилось и его лицо. Саске задыхался от охватившего его переживания, и от длительного нервного напряжения, которое до этого только копилось, и копилось, и копилось… Он, кажется, собирался не раскисать? — Хочу есть, — прошептал Саске, давясь своими чувствами. Окей, он даст себе возможность пореветь немного позже. Немного позже, когда, наконец, обретёт способность дышать носом, а тело перестанет реагировать болью на каждое неосторожное движение. — Дакорбишь бедя? — Хочешь спуститься? Или принести в комнату? — тихо спросил на ухо Итачи. Саске бы спустился, но раз уж брат был здесь, то… — В кобдату, — сказал он. Итачи ведь не сломается, если пару раз побегает туда-сюда? К тому же, вдвоём лечь на диване не получится, а ему нужно было лежать. И, раз уж так вышло, делать это он хотел в компании, так что… — У тебя есть какие-то дела здесь? — поинтересовался он, пока Итачи заправлял его постель. — Плады? — Нет. Я приехал исключительно к тебе, так что никаких других планов. Услышать это было так приятно, что Саске не сдержал лёгкую улыбку. Итачи накидал на кровать подушек, помог ему принять удобоваримое положение и пошёл на кухню. Покончив с завтраком, они перешли к просмотру фильма. Итачи сидел, вытянув ноги, правой рукой обнимая Саске и иногда поглаживая его по плечу или целуя в макушку. Саске полулежал у него на груди, удобно пристроив травмированную ногу. Ремни ортеза были ослаблены, потому как, раз уж брат был рядом, то грех было этим не воспользоваться. — Надо же, ты даже не покраснел, — заметил Итачи после сцены в фильме, где Триш торжественно прошествовала по кампусу обнаженной. — За сидякаби просто де виддо, — хмыкнул Саске. Но на самом деле да, откровенные сцены уже не вызывали в нём такого дискомфорта, смущения или испанского стыда, как раньше. Итачи поднял вторую руку и запустил пальцы в его волосы, и Саске сполз немного ниже, блаженно прикрыв глаза. — Саске… — осторожно позвали его. — Что? — Тебе приятно то, что я делаю? — Приятдо. Итачи нежно копошился в его волосах, водил по коже, перебирал короткие пряди и пропускал их между пальцами. И было так хорошо. Так спокойно. Прямо как в детстве, когда брат читал ему сказку перед сном, а он лежал вот точно также: на его груди, одним ухом слушая равномерный стук сердца, а вторым — про злую колдунью. И, кажется, сейчас выходило, что Саске снова ему доверял. Доверял, как когда-то в детстве. Пальцы брата забрались под затылок и принялись поглаживать шею и основание черепа. Немного надавливая, они массировали напряжённые мышцы, и Саске было так болезненно кайфово, словно голова вот-вот отвалится, и не понятно, по какой причине: то ли от удовольствия, то ли от боли. А потом Итачи провёл у него за ухом, и он окончательно потерялся. Саске вроде всё ещё был здесь, а вроде уже и нет. Эта ласка пальцами спутала все его мысли. Брат водил за его ухом и вниз по шее до самой ключицы, и нежно ласкал мягкую мочку, и поглаживал завиток ушной раковины, и козелок, и треугольную ямку и… всё это вызывало в теле приятную дрожь. Саске, кажется, забыл о тупой ноющей боли и о той, что опаляла вспышками, стоило сделать неудачное движение, и о другой, которая вроде как пропала, но когда была, то от неё хотелось лезть на стенку. Итачи накрыл своей кистью его и переплёл их пальцы. — Ты расскажешь мне, что произошло? — тихо спросил он. — Зачеб? — вздохнул Саске. — Не хочешь говорить об этом? — Де то чтобы. Просто… приятдого бало, и разве баба тебе уже де рассказала всё? — Она не сказала, почему это случилось. Итачи вытащил свои пальцы из пальцев Саске и принялся поглаживать его кисть, скользя по коже меж холмиков выступающих суставов. — Так почему это случилось? — повторил он. — Я де здаю, — ответил Саске. — Саске… — Что?! Сказал же, что де здаю! — Тш-ш-ш, не кипятись, — Итачи уткнулся губами ему в макушку и положил руку на грудь, обнимая и успокаивая. — Я тебя ни в чём не обвиняю, но мне нужно знать. Пожалуйста, Саске, что произошло? Саске ухватился за его запястье и сжал. Не сильно. Просто чтобы… Ощутить его? — Я де здаю, что произошло. Я… Я задибался с оддой девчодкой. Бде были дужды дедьги, и поэтобу я согласился её подтядуть. Бы задибались какое-то вребя, пока в последдий раз ода… Саске запнулся, но Итачи не стал торопить его. — …ода… Я сказал ей исправить ошибку, а ода… Ода опустилась передо бдой да коледи, и я… Саске сильнее стиснул запястье Итачи, ощущая, как щёки горят от стыда. — И ты испугался, — закончил за него брат. — Да! И… Я затупил и… В общеб ода бедя… облизала… таб, и бде… Бде стало противдо, и я сказал ей… А потоб ода ушла. — Что было дальше? — Дичего, — выдохнул Саске. — Дичего де происходило. Всё было дорбальдо. — Ты узнал кого-то из них? — Оддого. Карл. Два других, давердое, были его братьяби, до я де уверед. У бедя де было вребеди их разглядывать. — Понятно. Повисла тишина. — И что теперь? — хрипло спросил Саске. — Пока не знаю, — честно ответили ему. — Что бде делать, Итачи?.. Иб дичего за это де будет. И когда я вердусь в школу… Я де подибаю, как бде себя вести! Ду скажи уже что-дибудь! Руки брата скрестились на его груди, обнимая и притягивая к себе. Они были такие сильные, и Саске вцепился в них, словно это был последний рубеж его обороны. «Не бросай меня», — слезами покатилось из глаз, и он закусил губу, чтобы окончательно не разрыдаться. Солёная жидкость прочертила дорожки по его щекам, каплями повисла на подбородке и, сорвавшись, упала на голые руки Итачи. — Ты плачешь? — Итачи разжал свои объятия, чтобы заглянуть Саске в лицо и понять, что с ним происходит. И это стало последним толчком. Саске отстранился и сел, вынимая фиксаторы из носа, потому что если оставить их сейчас, то он просто захлебнётся или задохнётся. На такую неразумную смену положения тела поясница отозвалась опоясывающей болью, а вместе с ней живот, и пах и… Больно. И он больше просто не может! Несдерживаемые и полные отчаяния слёзы полились из его глаз, и он спрятал лицо в сгибе локтя, чтобы брат не видел, как кривится оно в гримасе плача. Плач быстро сменился рыданиями навзрыд, и стало понятно, что остановится не получится. Ему было больно. Так больно. И одиноко. И душа просто трещала по швам. Кажется, он никогда раньше ТАК не плакал. Даже когда уезжал Итачи. Просто он БОЛЬШЕ НЕ МОГ. Саске даже сказать не мог, чего именно — настолько всё было плохо. Это копилось в нём очень давно и теперь вот прорвалось рыданиями, которые скорее походили на беззвучный крик, потому что горло, охваченное жутким спазмом, было не способно издать ни звука. Зато лились слёзы. Лились так, что кожа на шее и руках стала влажной, и под воротник футболки натекло тоже. Мокрое пятно становилось всё больше, но Саске не мог остановиться. Его душили собственные эмоции, и сейчас он старался излить из себя их все, чтобы отпустило, а, быть может, и не старался вовсе, а просто никак не мог остановиться. Саске спрятал лицо в ладонях, и в немом крике замер рот. — Саске, Саске, — Итачи встал перед ним на колени, а потом обхватил за затылок и притянул к себе. Он обнимал брата и чувствовал, как дрожат его плечи, и спина, и всё тело, и то, как мокро становится на собственной груди от чужих льющихся потоком слёз. Что нужно говорить в такие моменты? Итачи не знал. Всё, что приходило в голову, казалось глупым. «Не плачь»? «Всё будет хорошо»? «Не переживай»? Он не собирался запрещать ему плакать, и хорошо точно не будет, и переживания никуда не денутся тоже. Итачи только и мог, что прижимать Саске к своей груди, мучаясь от его слёз, его всхлипов, его дрожащих плеч. Мучиться от недостатка таких нужных сейчас слов и вместе с тем от страха сказать что-нибудь не то, что сделает только хуже. — Расскажи мне. Расскажи мне всё, — шептал Итачи, склоняясь и прижимаясь губами к его волосам. — Помоги мне понять, что ты чувствуешь. После этих слов Саске подался ближе и обнял его за шею, утыкаясь мокрым носом в ключицу. Теперь его слёзы текли уже за ворот футболки Итачи, но никого из них сейчас это не волновало. Одна рука брата гладила Саске по затылку, а вторая — по спине. — Я люблю тебя, — сказал Итачи. — Ты не один. У тебя по-прежнему есть я. И мама. И папа. И друзья. У тебя ведь есть друзья? Один есть точно. А его руки всё продолжали гладить. — Мой мальчик… я постараюсь… я… всё станет хорошо. Итачи чувствовал, как тело в его объятиях постепенно успокаивается. — Если захочешь, я заберу тебя с собой. Уговорю родителей и… Только меня подолгу не будет дома, и там не дом, а квартира, но если захочешь… Зато там есть океан. — Расскажи мне, — попросил Саске, влажными от слёз губами касаясь его шеи. — О чём ты хочешь послушать? — О чём угодно. Обо всём. Просто расскажи. — Хорошо. Только давай я схожу за салфетками? Принести тебе воды? Саске отстранился и кивнул, принимаясь вытирать лицо руками, а потом и вовсе собственной футболкой. Плевать. Итачи лежал на спине, а Саске, устроившись поудобнее, насколько это вообще было возможно, — на его груди. Брат гладил его по плечу, а он, прижавшись щекой, слушал, как стучит его сердце. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Кого-то успокаивало мурчание кошки, Саске же — ровный стук сердца его старшего брата. С ним становилось спокойно. И безопасно. Любой ребёнок должен знать, что у него есть убежище. Место или человек — не так важно. Итачи был спасением Саске. Он был и человеком, и местом, и домом, и… Знание, что брат всё ещё его любит, не давало сорваться с обрыва. Словно Саске уже подошёл к нему, словно мелкие камешки под мысками его кроссовок уже сорвались в пропасть, словно он уже хотел наклониться вперёд, но тут его взяли за руку. Саске прикрыл глаза. Запах любимого человека действовал, похоже, как снотворное. Итачи рассказывал ему про Аляску: горы, снег и ледяную воду. Про зимнее снаряжение, про то, как они учились создавать укрытия в горах, занимались альпинизмом, ходили на снегоступах и лыжах, ориентировались в условиях, когда ни черта не видно и, конечно же, лезли в ледяную воду. А ещё про то, что больше, чем за собой, им приходилось следить за своим вооружением, потому что от его работоспособности в ледяной пустыне зависела их жизнь. Аляска. Сорок девятый штат. Самый большой и самый северный. Материк, и острова, и архипелаг, и океаны… Двуглавая гора Денали, возвышающаяся более чем на шесть километров. Огромный гранитный блок, начавший своё медленное восхождение из недр земли шестьдесят миллионов лет назад. Вершина, покрытая никогда не тающими снегами. Природы великолепное произведение, с какого ракурса ни посмотри: из-за вершин вековых елей ли, на закате ли, когда белые снега окрашивались в розовый, или стоя на равнине, покрытой мхами и травами от жёлтого до красного цветов — не важно. Всякий раз Денали поражала своей мощью и красотой. Аляска — это не только холод, золото и медведи, но и кажущийся бесконечным природный массив, нетронутый урбанизацией. Изрезанные ущельями ледники, фьорды и заливы на морском побережье. Край, где зима — всё ещё полновластная хозяйка, и потому всякий здесь — лишь её гость. Шаг в сторону — и никаких дорог, лишь заповедные места с водопадами, реками, ручьями и озёрами. Их было так много, что дух захватывало. Здесь гризли приходили к реке, чтобы мохнатыми лапами изловить форель, идущую на нерест. Здесь лоси разгуливали по улицам и щипали травку, а на влажных кислых почвах можно было найти заросли голубики. Здесь дикие олени искали мох, а в их кустистых великолепных рогах путался степной ветер. Он гладил костяные короны, трепал мех и скользил по чёрным носам, чтобы рассказать о запахах, что принёс собой. Итачи рассказывал про гигантские ледники, непреступной стеной отделяющие воду от суши, про места, где трава соседствовала со снегом, про туманные фьорды и их нетронутую дикую природу, от взгляда на которую в груди появлялось какое-то необъяснимое чувство. Про глупых касаток, которые почему-то совсем не боялись людей. Голос у Итачи нежно-бархатистый, низкий, глубокий. Он лился в уши, как мёд, и Саске боялся пошевелиться, чтобы не прервать момент. — Ты спишь? — тихо прошептал Итачи. — Нет, — так же лишь губами ответил Саске. — Я слушаю. Очень интересно. — Тебе стало хоть немного лучше? — Да. Саске было больно открывать глаза: ещё бы, столько реветь, а ещё нос отёк и плохо дышал, но зато в нём не было дурацких тампонов, и возвращать назад их совершенно не хотелось, к тому же сегодня и так был последний день, исходя из назначений врача. Как сказали в госпитале, в таком возрасте нос срастался очень быстро и, более того, появись он позже, и тот пришлось бы ломать, чтобы затем поставить всё как надо. Саске отстранился и лёг на спину рядом с братом. — О чём ещё ты хочешь поговорить? — Итачи повернулся к нему лицом и подпёр рукой голову. Они лежали молча и смотрели друг на друга. Саске — повернув набок голову, Итачи — чуть опустив глаза и с высоты своего предплечья. Он разглядывал его какое-то время, а потом вдруг протянул руку и лёгким касанием убрал со лба чёлку. — Отросла. Не мешает? — Иногда. Саске смотрел на своего брата. Его родной любимый человек. У него были чёрные как бездна глаза, так похожие на его, и Саске нравилось это сходство. Глаза старшего брата — как безмолвная и безумно далёкая бездна космоса или как недосягаемая глубина морского дна, куда не способна была проникнуть ни одна частица света, и в этих глаза Саске искал защиты. Глаза Итачи бывали разными. Иногда они смотрели холодно, вымораживающе и с такой беспощадной жестокостью, что невозможно было не отвести свои. Иногда лицо смягчалось, и тогда взгляд уже не казался таким пронизывающим. Иногда они выглядели усталыми. А иногда в них появлялась любовь: так Итачи смотрел на своего младшего брата. Смотрел, и недружелюбная темнота в его глазах становилась вдруг ласковой и заботливой. Так было и сейчас, ведь сколько бы Саске ни было лет, он всегда оставался для Итачи любимым младшим братом. Итачи протянул руку и осторожно провёл указательным пальцем по открытому лбу Саске. А потом — по спинке носа. Потом — по фиолетовому синяку под правым глазом. По щеке. По завитку ушной раковины. По шее. — Тебе больно, когда я так делаю? Саске качнул головой и закрыл глаза. — Приятно. — Думаю, через несколько дней синяки с лица пройдут. Нос болит? — На удивление, нет. — А где болит? — Спина и бок, и живот, и… не знаю. Всё болит. И голова тоже немного, хоть по ней, вроде как и не били. Больнее становится, если глубоко дышать, или кашлять, или напрягаться. Врач сказал, что проходить будет долго. Даже когда всё заживёт, всё равно может ещё болеть. В общем у меня минимум на месяц постельный режим. Я покроюсь плесенью, — вздохнул Саске. — Ничего, потом быстро придёшь в форму, сейчас для тебя главное отдыхать. — Я только и делаю, что лежу, — он повернул голову и упёрся взглядом в потолок. — Мне кажется, что от этого у меня тоже всё болит. Сделай мне массаж. Итачи усмехнулся: — И как ты себе это представляешь? Разве ты можешь лечь на живот? А сверху мне что мять? Твои синие ноги? Саске скосил на него чёрный глаз. — Ну… ноги ниже коленок у меня нормального цвета. И шея. И рука вот тоже. Задница болит, но только потому, что я на ней постоянно лежу. Давай, Итачи. Ты не можешь отказать больному человеку. Итачи вздохнул. — Хорошо, только тампоны в нос верни. — Да блин, сегодня и так последний день! Последние полдня! — Ну вот завтра и будешь без них, — не уступил брат. — Деспот, — пробурчал Саске. — Тогда принеси мне новые, эти я в нос пихать уже не буду. И, кстати, там мне таблетки уже не пора пить? — Не пора, — отозвался брат, выходя из комнаты. — Я слежу. Чего ты распереживался? Саске вздохнул: — Ничего. Болеть опять начинает. Саске лежал с закрытыми глазами, а Итачи, устроившись в ногах, массировал его ступню. Он начал с приятных поглаживаний, потом перешёл к растиранию, потом — к массажу пятки. Саске приходилось дышать ртом, потому что в нос вернулись фиксаторы, и потому выдохи иногда походили больше на стон. Он чувствовал, как пальцы брата скользят по его пятке круговыми и перекрёстными движениями, как пощипывают, как надавливают, как нажимают и прокручивают. — Х-ха-а-а, — выдыхал он. — Уф-ф… Ой… Ай… Сс-с-с… — Больно? — наконец спросил Итачи. — Дет, просто оддовребеддо приятдо и догу выдердуть хочется. — Сейчас привыкнешь. Особенно яркие ощущения были на подъеме стопы. Когда Итачи впервые провёл там костяшками, Саске еле сдержался, чтобы не дёрнуть ногой. Было бы совсем не смешно, сломай он нос своему старшему брату. Ахиллово сухожилие, на которое надавили с двух сторон, тоже оказалось весьма себе чувствительным. А потом Итачи перешёл к пальцам. Каждый-каждый пальчик потянули, покрутили и помассировали, а в завершении ещё и нежно погладили по стопе. — Ты живой? — усмехнулся Итачи. — Божет быть… — выдохнул Саске. — А вторую? — Обойдешься. — Эй! — И не проси. Я не буду трогать твою поломанную ногу. Могу помять шею и плечи, если ты всё ещё хочешь. — Хочу. — А поесть ты ещё не хочешь? — Тоже хочу. После еды Итачи устроил голову Саске на своих коленях, поднырнул руками под его шею и принялся за массаж. На самом деле это больше походило на расслабляющие поглаживания, чем на классический массаж, но похоже, обоих это вполне устраивало. — А твой первый раз тоже был деудачдыб? — в повисшей тишине, вдруг поинтересовался Саске. — Я не помню свой первый раз, — ответил Итачи. — Ага, ври больше. Всё ты побдишь. Расскажи. Саске ухватили за край уха и несильно потянули. — Это не тема для разговора с тринадцатилетним братом. — Бде уже почти четырдадцать! — возмутились в ответ. — И дичего, что я только что рассказывал тебе про свой первый раз? То есть делать это де радо, а говорить об этоб радо? Хватит, Итачи, я уже давдо де баледький! — Хорошо, хорошо, — его погладили за ухом, — не маленький. Мой первый раз… Может, лучше, я расскажу тебе про свой первый поцелуй? — Давай уже! — Ничего интересного, — вздохнул Итачи. — Мне было больно, и я не кончил. — А почебу было больдо? — поинтересовался Саске. Нет, ну правда, брат был единственным человеком, с кем он мог поговорить об этом. — Зубы «прятать» не умела. — А твой первый поцелуй? Итачи рассмеялся. — Я не помню, сколько мне тогда было. Наверное, меньше, чем тебе сейчас. К родителям гости пришли и дальше всё как обычно. Её звали Джейн, до сих пор это помню, и она была старше меня. Мы играли в какую-то игру, и я проиграл, а она потребовала свой приз. Наверное, я ей нравился. В общем, она припёрла меня к стенке и поцеловала. Хотя, честно говоря, на поцелуй это мало походило. Сначала я ударился затылком, потом мы ударились зубами и у меня из губы пошла кровь, потом… уже не помню. — А я где был в это вребя? Почебу я дичего де побдю? — кипя возмущением. — Ты думаешь, я помню? Но после этого я всегда старался притащить тебя в комнату. Тебе нравилось, «гости» бесились, зато ко мне никто не лез. — А чего оди бесились-то? — улыбнулся Саске. — Ты был вредный мелкий младший брат, который мешает «взрослым». Ты дулся, если приходилось пропускать ход или возвращаться назад, и злился вплоть до слёз, если проигрывал. — Дадо же, какой я был забечательдый, — мечтательный вздох. — Я дубаю, что ты бде должед. — За что это? — рассмеялся Итачи. — Ду я ведь защищал тебя от добогательств. Короткая тишина и: — А у тебя, Саске, уже появилась подружка? Итачи так приятно скользил пальцами по его шейным позвонкам, что аж до мурашек. — Разве тебе баба де всё уже про бедя рассказала? — Она не пересказывает мне каждый твой день, если ты об этом. И вообще не особо о тебе что-то рассказывает. В основном я слышу, что «у Саске всё хорошо». Саске молчал, собираясь с мыслями. — Ты чего там притих? — Итачи склонился над ним, и кончик его хвоста, качнувшись, кольнул Саске глаз. — Ай, — зажмурился он. — Уйди. Решил бедя без глаза оставить? — Ты когда-нибудь бываешь доволен? — вздохнул Итачи, отстраняясь. — Издредка. — А мне кажется, что сюда больше подходит «никогда». Голову подними, встать хочу. — Эй, ты куда?! — тут же встрепенулся Саске. — Ду ладдо, прости, прости! У бедя сквердый язык, ты же здаешь! Вердись, а? Итачи! Итачи! — Ты ополоумел? — выгнул бровь брат, когда вернулся в комнату. — Я ходил тебе за таблетками, а ты что подумал? — Дичего… Я… — Ты. Пей уже давай. Кто-то совсем недавно ныл, что у него всё болит. Что, уже не болит? — Болит! — А чего тогда так кричишь?! — Итачи отвесил ему слабенький щелбан по лбу. Саске запивал таблетки, когда Итачи снова решил выйти из комнаты. — А сейчас куда?! — закашлявшись, возмутился он. — В туалет! Можно? — Бде тоже дадо! — Потерпишь. Потом Саске рубился в игрушку на телефоне, а Итачи сидел с книжкой. После с работы пришла мама, и Итачи ушёл к ней, чтобы помочь приготовить ужин и пообщаться. Дальше был этот самый ужин, а затем пришло время для водных процедур. — Что предпочитаешь, — спросил брата Итачи. — Ванна, душ, мокрая тряпочка? — Ага, ещё так предложи лечь, — фыркнул он. — Это уже слишком. Так что, запихнуть тебя в ванну? — А ты… посидишь со бдой? — неуверенно попросил Саске. Итачи вздохнул. — Посижу-посижу, колючка ты репейная. Облокотившись спиной на стенку и вытянув ноги, Итачи устроился на полу рядом с ванной, в которой отмокал Саске. Тот спрятался под пушистой пеной и видна была лишь его голова, шея и немного плечи. — Обещай, что не будешь орать, — вдруг сказал он. Итачи приподнял брови: — Когда это я на тебя орал? — Неважно. Просто обещай. Итачи вздохнул и откинул голову назад, прижимаясь затылком к стене. — Хорошо. Не буду. — Ты спросил, есть ли у меня девушка… — продолжил Саске. — Я… Наруто говорит, что я не знаю, чего хочу. Он сам сохнет по… одной, а мне никто не нравится. Нет, нравится, но не так, чтобы очень, понимаешь? И я вот думаю, что если… Что если… Мне нравится один… человек. Ничего особенного, если так подумать. Просто нравится. Но он… в общем… Не знаю. Вдруг со мной что-то не так? Что если… Что если мне не понравилось тогда только потому, что… это в принципе не моё? — Ну и что? — спросил Итачи. — Твоё или нет, какая разница? Что это меняет? Если тебе важно узнать моё мнение, то мне абсолютно всё равно. Я не стану относиться к тебе как-то иначе, если ты решишь, что тебе нравятся парни. Ты об этом переживаешь, Саске? — Ты, может, и не будешь, а вот родители точно меня убьют. — Не обязательно им говорить. Пока. К тому же, ты и сам ещё ничего не понял. Итачи пристроил локоть на бортик ванны и погрузил кисть в воду. Он неспешно водил ей и то и дело поднимал на кончиках пальцев пену. — Знаешь, многие в подростковом возрасте экспериментируют… Так что всё нормально, Саске. Просто… предохраняйся, ладно? Когда до этого дойдёт дело. И если тебе чего-то не захочется, ты всегда можешь сказать «нет». У Саске защипало лицо и уши от прилившей к ним крови. — По-моему, ты слишком торопишь события, — сказал он, пытаясь придать пене форму, но она была чересчур воздушная и потому практически моментально оседала. — Тебе так кажется. Расскажи мне о человеке, который тебе нравится. — Да нечего мне о нём рассказать, — Саске согнул ногу, и, когда коленка показалась из воды, принялся складывать на неё пену, а та — стекать по коже в воду. — Я даже не знаком с ним. — Ну, он же чем-то тебя зацепил. И для этого, как оказалось, не обязательно быть знакомыми. — Он… Я даже его настоящего имени не знаю. Все зовут его Маки. И он старше меня, но ему нет восемнадцати, потому что он всё ещё приходит в Центр. — Что за центр? — Итачи развернул руку и принялся помогать брату возвести на его колене пенную башенку. — Центр помощи людям, оказавшимся в сложной жизненной ситуации. Он в старой церкви, которая за тюрьмой по сто сорок первому шоссе, может, помнишь. — И? Как ты там оказался? — Меня записали в группу добровольцев от школы. Неделю мы должны были помогать там. А потом я стал приходить сам. Не знаю… мне как-то… хотелось что-то сделать для них. — Выходит, Маки из неблагополучной семьи? — Не знаю. Он странный. Просто тусуется иногда и всё. — И что тебе в нём понравилось? Саске пожал плечами. — Ничего. Ничего конкретного. Просто как-то… всё время взгляд на него натыкается. И он. Он тоже на меня постоянно смотрит. Итачи опустил руку в воду, о чём-то задумавшись. Какое-то время повисшую в комнате тишину нарушало лишь волнение воды. — Говоришь, просто тусуется… — вдруг сказал он, а потом, оттолкнувшись от стенки, сменил положение, опустившись на колени рядом с ванной так, чтобы оказаться лицом к лицу со своим младшим братом. — Саске, я хочу, чтобы ты не контактировал с ним. — Чего? Почему? — Саске посмотрел недоумённо, а потом до него похоже что-то дошло: — Это потому, что он из неблагополучной семьи?! Я думал, ты не такой… — Дело не в этом. — А в чём тогда?! — Не нервничай, — остудил его Итачи. — Качества человека не зависят напрямую от его социального статуса. Есть плохие богачи и хорошие бездомные. — Да? И почему же я не должен тогда с ним общаться, если ты и сам говоришь, что… — Просто сделай, как я прошу, ладно? — Ты ничего не объяснишь? Итачи покачал головой. — Я могу ошибаться, но лучше, если ты не будешь с ним общаться. — В чём ошибаться? — стоял на своём его младший брат. Итачи протянул к нему руку, коснулся шеи и приподнял согнутым указательным пальцем подбородок. — Ты мне доверяешь? — глаза в глаза. — А как это связано? — тихо в ответ. — Я хочу объяснений. Вот же упрямый мальчишка! — Я не буду тебе ничего объяснять. Ты просто не должен с ним общаться. Никак. Совсем. Ты меня услышал? Саске закатил глаза и оттолкнул его руку. — С чего бы мне это делать? Думаешь, приказал — и я так сразу тебя послушался? Раз не хочешь ничего объяснять, то и я ничего делать не буду. — Я просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Так сложно меня послушать? — Знаешь… да, сложно. Хватит дрессировать меня. Не собираюсь я выполнять твои команды: туда не ходи, с тем не говори… — Саске отвернулся. Итачи прикусил изнутри щёку, медленно вздохнул и ещё медленнее выдохнул. — Хорошо. Как знаешь, — он поднялся и пошёл к выходу. — Эй, ты куда? — возмутились ему в спину. — Ну, ты ведь теперь взрослый и самостоятельный, — не оборачиваясь, ответил Итачи. — Команды выполнять не хочешь. Значит, я тебе больше не нужен. — Ты шантажируешь меня! — Да. Саске приподнял брови в изумлении. — Это нечестно! — Может быть. И его ужасный старший брат действительно ушёл! Саске какое-то время даже не верил, что Итачи мог поступить с ним так, но когда вода стала противно-остывшей, ему всё же пришлось позвать маму.
