15. Его чувства
11 января 2022 г., 16:17
Мне бы вот разрешили только
Теплым ветром, из-за угла,
Целовать тебя нежно в челку
Цвета воронова крыла. ©
Дом Узумаки спрятался за кронами деревьев так, что даже со спутника виднелся лишь маленький кусочек крыши. Слева забор стоял на столько близко, на сколько это позволял закон. Сзади настолько же близко — парковка Лебанонской библиотеки, само здание которой располагалось справа. Ну, а перед домом — та самая Южная Хаттон-авеню. Никакого тебе бассейна на заднем дворе, как у соседей напротив. Никакого гаража и никакого ухоженного газона, на котором можно было бы устроить барбекю-вечеринку. Никакого смузи в шезлонге, потому что некуда эту бандуру поставить. Никакого гольфа на заднем дворике, никакого… В общем, ничего подобного. Но Наруто был бы не Наруто, если бы его это парило. Наоборот! Он был очень даже рад, что ему не приходилось чистить бассейн, стричь и поливать огромный газон, переживая о том, что он недостаточно сочный, ползать на коленках вокруг клумб с гортензией, сокрушаясь об их чахлом виде, тухнуть в гараже, помогая отцу, и вот это всё остальное. Сам дом — тоже небольшой: одноэтажный со вторым мансардным этажом, на котором высота потолков не превышала два с половиной метра. Немного, но Наруто с отцом вполне хватало. Здесь было, конечно, не просторно, но зато очень уютно. Гравийная дорожка рядом с домой, на которой парковался шериф округа Уилсон, пустовала: Узумаки-старший был на работе, и потому, когда в дверь позвонили, открыл её Наруто. Меньше всего Узумаки ожидал увидеть за ней брата Саске. — Привет, — сказал Итачи ему. Наруто молча пялился на него, а тот выжидающе смотрел в ответ. — Так и будем стоять в дверях? — поинтересовался Учиха. — Мне нужно с тобой поговорить. Итачи Учиха был сложным человеком. Это было не хорошо и не плохо, а просто факт. Раньше они с Наруто часто виделись и вроде как даже дружили. Ну, на том уровне, на котором можно было дружить с разницей в шесть лет. Итачи любил своего младшего брата, а Наруто просто был рядом, и потому какие-то крупицы этих чувств доставались и ему. Иногда он завидовал Саске, ведь ему тоже хотелось иметь такого суперского старшего брата. Или хотя бы младшего, чтобы стать супергероем уже для него. Увы, но это было невозможно. Мама Наруто умерла вскоре после его рождения, так что память о ней даже не сохранилась, и всю жизнь его воспитывал отец. Возможно, что в какой-то мере это и стало причиной, по которой Наруто так привязался к Саске и его семье. Да. У Саске была семья! Самая что ни на есть полноценная! Наруто считал, что другу круто повезло. Даже несмотря на родительские наказания и, в качестве добавки, так сказать — периодические выговоры от старшего брата. — Я сколько раз говорил вам туда не лазить? — спокойно спросил Итачи, дезинфицируя ладонь Саске, чтобы затем вытащить оттуда занозу. За обеденным столом в гостиной Учих развернулась мини-операционная. Сложив руки перед собой и пристроив на них голову, Наруто болтал ногами, дожидаясь своей очереди. Саске сидел напротив, отдав на растерзание брату свою руку, морщился и вздыхал. — Много, — Саске отвернулся, чтобы не видеть, как в него тыкают иголкой. — В следующий раз… — Итачи сделал многообещающую паузу, — я не буду вам помогать: ни одному, ни второму, — он перевёл взгляд на Наруто. — Будете родителям рассказывать, где вы их нахватали. Ну, или подождёте, пока загноится и отвалится вместе с рукой или ногой. Саске поёжился. — Да понял я, понял! А ты точно её вытащишь? Я не хочу, чтобы у меня что-нибудь загноилось. В его глазах уже почти что стояли слёзы. Наруто хихикнул: — Саске, ты что, собрался реветь?! Это всего лишь заноза, а ты ведёшь себя, как девчонка! Иногда Итачи казалось, что у него на самом деле два младших брата, но он не мог вспомнить момент, когда это произошло. Узумаки Наруто был единственным, с кем сошёлся Саске. Эти двое, став друзьями, не отлипали друг от друга, правда, не всегда это было хорошо, но Итачи был рад, что нашёлся хотя бы один человек, способный выносить характер Саске. Саске огрызался, говорил не слишком приятные вещи и вообще не был пай-мальчиком, но Наруто пропускал всё это мимо ушей и продолжал надоедать своей болтовнёй. Как эти двое сошлись? Наверное после того, как окончательно решили поубивать друг друга. Дело было ещё в детском саду. Кажется, они заприметили друг друга в первый же день. Всё началось со слёз, криков, толчков и щипков, а закончилось прекрасными отпечатками зубов друг на друге. — Почему ты так себя ведёшь? — спросил Итачи у Саске. Тот шёл рядом, держа его за руку, и размазывал слёзы вперемешку с соплями по щекам. Всхлипывал, но упорно продолжал молчать. — Мне не нравится, когда ты себя так ведёшь. Саске выдернул руку и замахнулся, чтобы ударить глупого старшего брата, но Итачи поймал его и обнял. Они остановились на тротуаре: Саске остался стоять, а Итачи присел на корточки и теперь бережно поглаживал его по хрупкой маленькой спине. — Он взял мою игру-у-ушку… — завыл Саске ему на ухо. — Я не хоте-е-ел, а он взя-я-ял… А п-потом, потом он первый на-а-ачал, когда я хотел забра-а-ать. — Драться — плохо, Саске. На самом деле Наруто не сдалась эта игрушка, просто на него никто не обращал внимания, а он хотел дружить. — С драчунами играть и дружить никто не будет, — продолжил Итачи. — Попробуй подружиться с этим мальчиком. Поиграйте этой игрушкой вместе. — Я не хочу-у, — всхлипнул Саске, вытирая нос о рукав его футболки. — Это моя игру-ушка. — Ты злишься, что он без спроса взял её? — Итачи достал салфетку из кармана, отстранился и вытер ему нос. Саске кивнул, глядя в глаза брату своими большими, чёрными, но жутко несчастными глазищами в обрамлении мокрых слипшихся ресниц. На щёчках — дорожки слёз, нижняя губёшка хорошо так выпячена вперёд и поджата: хоть картину «обиженного ребёнка» по нему пиши. — В следующий раз ты должен сказать ему, чего хочешь, а не молча бросаться отнимать. Скажи: «Ты взял мою игрушку, и я хочу, чтобы ты мне ее отдал». Конечно, это была не первая их стычка и далеко не последняя, но в какой-то день всё друг поменялось. Почему? Может быть, потому что однажды Саске, уходя за руку с братом, обратил внимание, что Наруто в который уже раз остаётся один, и никто не спешит его забирать? Сложно сказать. — Саске, стой, — Итачи догнал бодро шагающего впереди брата и развернул лицом к себе. — Что на тебе за ботинки? Утром ты был в других. — Ага! — похоже, что Саске этим был страшно горд. — Мы с Наруто поменялись! А потом началось: — Это чья игрушка? — Наруто! И ещё: — А где твой ланч-бокс? Здесь написано «Uzumaki». — Мы поменялись обедами! И ещё: — Что с твоей рукой?! — Это татуировка, мама! У Наруто их ещё много! Смотри! — Саске задрал футболку, показывая свой красивый живот, на котором к старту готовились разного вида ракеты. — Мы их слюнями клеили! — восхищённо добавил он. Впрочем, когда началась школа, ничего особо не изменилось. Несколько раз Итачи приходилось снимать мальчишек с злосчастного дерева. Это был старый клён, толстый ствол которого так и манил залезть на себя, красуясь рёбрами и углублениями в своей коре, наростами различной формы и толщины, удобными ветками, а ещё развилкой, в которой периодически и застревала чья-нибудь нога. Каждый раз картина была одна и та же, только позиции менялись. Когда застревал Узумаки, Саске с мученическим вздохом и, несомненно, делая превеликое одолжение, подставлял ему свою спину, чтобы у придурка мозги из ушей и носа не вытекли, пока будет висеть в ожидании помощи. Когда застревала нога у Саске, что случалось, конечно же, намного реже, всё менялось. Его лучший друг просто не мог не воспользоваться таким моментом! Придурок не затыкался, а Саске, вот беда, не мог его не слушать. Идиот снимал с руки канцелярскую резинку, которую всегда таскал с собой «на всякий случай» и собирал его волосы в хвост. Ну, как же, они ведь так удобно висели вниз! — Ты теперь ананас! — помирал со смеху Наруто, завершая свою пальму на его макушке. — Ананасик! Ананасик, почему ты красный? Саске и не знал, почему он красный. Может быть от того, что кровь прилила к лицу, потому что кое-кто не спешил позвать на помощь? Или вот от злости, например?! И вообще, Саске был слишком добрым с этим вот «другом». Когда Наруто поскользнулся на собачьей какашке, не заметив её на газоне, то они почему-то пошли не к нему домой, а домой к Саске! Будто дом Учих был и медпунктом, и прачечной, и бесплатной столовой! На самом деле всё было из-за Итачи! Тот был слишком добр с Наруто, как будто тот был его друг, а вовсе не Саске. Итачи оказывал им первую помощь, или кормил, или вот отправлял белобрысого в душ, а Саске — ему за сменной одеждой. И Саске, копаясь в своём шкафу, просто не мог не возмущаться. Почему он вообще должен давать этому придурку свою одежду? Пусть валит к себе домой, тут не далеко. Почему Итачи вообще заботится о нём? Он что, забыл? У него только один брат — Саске! А Узумаки Наруто к нему никакого отношения не имеет! Кажется, Саске немного ревновал. Да, мамы у Наруто не было. И старшего брата или сестры — тоже. Но это же не повод! Когда Итачи предлагал Наруто что-нибудь перекусить, Саске не мог не проворчать, что их объедают. Не всерьёз, конечно, просто чтобы не расслаблялись! — Д-да, конечно, проходи, — Наруто взлохматил волосы на затылке и, смутившись, отступил, пропуская нежданного гостя в дом. — Ты вернулся? А когда? Саске ничего мне не говорил. Но это хорошо, что ты вернулся, потому что… — Я здесь ненадолго, — оборвал словесный поток Итачи. — Саске не знал. — Вот значит как… Саске он… в порядке? — Наруто чувствовал себя неловко, а ещё его ело чувство вины. «Я должен был…», «Я мог…» Чувство, возникшее из-за того, что он решил взвалить на себя ответственность за случившееся с другом, усилилось, стоило увидеть Итачи. Как-то неожиданно Наруто почувствовал себя виноватым ещё и перед ним. Наруто снова запустил пятерню в волосы и провёл против роста. Он нервничал. Они с Итачи так давно не виделись, а тут встретились, только вот повод оказался не самым приятным. Мозгами Наруто понимал, что в случившемся с Саске его вины нет, но стыдливое чувство, что не уберёг младшего брата Итачи, покидать его никак не желало. — Он не хочет меня видеть и… — Он никого не хочет сейчас видеть, — прояснил Итачи, а потом развернул к себе стул и сел на него спиной к обеденному столу. Потом поинтересовался у хозяина: — Ты не против? — Нет, конечно. Извини, что сам не предложил. Просто я… — Наруто казался средоточием вселенской растерянности. — Забудь, — качнул головой Итачи. — Ты знаешь, кто это с ним сделал? Лицо Узумаки погрустнело, он опустил глаза. — Нет. — Ты знаешь, кто такой Карл? — Хм… — парень задумался. — Если ты имеешь ввиду Каткоски, то его знают все. Он учится в нашей школе в восьмом классе. А ещё он старше остальных, потому что оставался на второй год. Сейчас ему шестнадцать. Ты думаешь, это сделал он? С Саске — это он? — Понятия не имею, — вздохнул Итачи, — но собираюсь выяснить. Ты знаешь, где он живёт? Сможешь показать? Наруто покачал головой: — Не знаю. Я могу показать тебе его завтра в школе, если он, конечно, придёт. А что ты… — замявшись, — собираешься с ним сделать? — Посмотрим, — пожал плечами брат Саске. — Убивать не собираюсь, если тебя это беспокоит. Для начала просто поговорю. Во сколько мне завтра за тобой заехать? — В восемь. Итачи кивнул, а потом сказал с улыбкой: — Ты вырос, Наруто. — Вы помирились? — выпалил Узумаки. — Знаешь… Саске было очень плохо. Пару раз я даже хотел тебе позвонить, — он принялся прохаживаться, то и дело лохматя волосы на затылке, — но оказалось, что у меня нет твоего номера. Он был в старом телефоне, который я разбил, когда мы… в общем это не важно сейчас, да? А ещё я боялся, что Саске меня прибьёт, если узнает, что это я тебе рассказал, и поэтому я так и не позвонил. Нет, пусть бы и прибил, ничего страшного, но я боялся сделать хуже. — Иногда с ним непросто, да? — Итачи наблюдал за погрустневшими глазами Наруто. — Но вы ведь всё ещё друзья? Продиктуй мне свой номер, я перезвоню. — Да. Друзья. Хотя он теперь мне и не обо всем рассказывает. — Знаешь… все по-разному переживают взросление. Я уверен, что он не поменял своё отношение к тебе, просто… ему сложно. В этом есть и моя вина. Он обязательно тебе напишет и позвонит, когда ему станет немного лучше. Ты же его знаешь, он просто не хочет, чтобы кто-то видел его в таком состоянии. — Даже я? — Видимо. Как твои успехи в учёбе? Саске тебе помогает? — Ага, — Наруто улыбнулся, — дождёшься от него. На следующий день Итачи, взяв машину отца, заехал за Узумаки, как и договаривались. Свернув с Ливилл Пайк, пикап проехал к школе и остановился на парковке рядом со входом. — Итачи, а… — Наруто выглядел каким-то нервным. Он сидел, уткнувшись взглядом в свои коленки, и ковырял болячку на пальце. — Что? — Учиха перевёл взгляд на своего временного пассажира. — Сожалеешь, что согласился показать мне? Наруто поднял на него ясные голубые глаза, полные неуверенности и смятения. — Саске говорил мне, что это меня не касается. Что мне не надо лезть в чужие проблемы, потому что от этого хуже будет в первую очередь мне. А я твердил ему, что друзья для того и существуют, что если… что я обязательно за него заступлюсь. И вот. Они сделали это с ним, а я… я не знаю, что делать мне. Я не уверен, что поступаю правильно, но я не знаю, что будет правильно. Я хочу, чтобы эти люди понесли наказание за то, что сделали с моим другом, но… Ненависть, которая породит ненависть, которая… превратится в бесконечный круг мести. — Разве ты раньше ни за кого не заступался? Сейчас разве не то же самое? — Но если ты поступишь с ними так же, как они поступили с Саске, разве это будет… Чем тогда мы будем отличаться от них? Итачи положил руку на руль и устремил полный безразличия взгляд на школьное крыльцо. В его голосе не дрожали эмоции, он был ровным, спокойным и уверенным. — Значит, чтобы не походить на тех, кто делает плохо, мы должны всё спускать им с рук? — он говорил без тени снисхождения или насмешки. Говорил так, будто рассказывал о том, почему трава зелёная, а небо голубое. —Ты знаешь, на что способно чувство вседозволенности и безнаказанности? Подумай над этим на досуге. Наруто принялся усиленно думать над этим уже сейчас, но продлилось это лишь до тех пор, пока его взгляд не наткнулся на руку Итачи, расслабленно лежащую поверх руля, и мысли не скатились куда-то не туда. Кисть и часть предплечья до рукава футболки были жилистыми. По неровностям из мышц и сухожилий ползли ручейки вен, проглядывающие зеленью из-под кожи. На кисти — плетёный чёрный кожаный браслет. На пальцах — два чёрных же кольца: на указательном и мизинце. Длинные волосы, собранные в хвост и перекинутые через плечо. Простая футболка и джинсы. Брат Саске был странным. Не таким странным, когда можно сказать «он чудик» или «сумасшедший», а необычно странным. Непохожим на массу. Непонятным. Таким, от которого не знаешь, чего ожидать. Нет, Наруто, конечно, знал, чего ему ожидать. Примерно. Хотя… с тех пор столько времени уже прошло. — Что тебе больше нравится, Наруто: «месть» или «возмездие»? — вдруг спросил Итачи. — Ты знаешь, в чём их отличие? — Ну… — «Месть» — неприятное слово, верно? «Возмездие» звучит лучше. Но дело не в этом. Проще говоря, — Итачи спустил с руля руку и положил на своё бедро, — месть — это форма расплаты. Но и возмездие — это тоже форма расплаты. Так в чём разница? Итачи перевёл взгляд на Наруто. — Разница лишь в том, — продолжил он, — что возмездие — это месть, санкционированная законом. А если закон не работает, что тогда? Ты хочешь для Саске справедливости? — Конечно хочу! — возмутился Узумаки. — Я рад, что мой брат тебе всё ещё не безразличен. Не отвлекайся на меня. — Но я ничем ему не помог, — Наруто перевёл взгляд обратно на дорожку, по которой учащиеся стекались ко входу в школу. — Ты помогаешь ему прямо сейчас, — сказал Итачи. — Разве нет? — Ты отомстишь им? — Я поступлю с ними по справедливости. Справедливость… Что такое эта справедливость? Увы, но её рецепта не существовало ни в одной книжке. Нельзя было открыть страницу, найти там «если тебе сломали ногу, ты должен…» и руководствоваться этим. Справедливость существовала, увы, не в вакууме, а была весьма себе изменчива и подстраивалась под каждого отдельно. То, что было справедливо здесь и сейчас, могло оказаться несправедливым завтра и в другом месте. Для себя её хотели все, но как только дело касалось других, напрочь про неё забывали. Некоторые люди вполне заслуживали принудительного пробуждения совести. — А откуда вообще берётся это «справедливо»? — спросил Наруто. — Из воспитания, — Итачи повернул кисть и взглянул на часы: пять минут до начала занятий. — Сейчас ты сожалеешь о том, что не заступился за друга, и чувствуешь вину перед ним, потому что доказывал ему обратное. Но это хорошо. Ведь человек, лишённый чувства вины, способен на что угодно. Когда ты чувствуешь себя виноватым, ты можешь сделать выводы и исправить свои ошибки, — вздох и тяжёлый медленный выдох. — Тебе полегчает, если я скажу, что в этой ситуации от тебя ничего не зависело? Более того, было бы глупо с твоей стороны, реши ты разобраться с ними сам. Так что, ты покажешь мне, как выглядит этот парень? Наруто кивнул. Оказалось, что семья Каткоски жила в трейлер-парке, который располагался на самой окраине города у сорокового шоссе, сразу за которым располагался «Лебанон Аутлет Молл», а чуть дальше «Cash For Cars — Nashville» — компания, которая занималась скупкой автомобилей. У неё были точки в сорока восьми штатах, плюс Канада, и это был не предел. «Если вы не видите нас в вашем городе, просто заполните заявку на сайте, мы вышлем расчёт стоимости и уладим все нюансы». Хотя в названии и фигурировал Нашвилл, но, учитывая площадь, которую они занимали, лучшее, на что приходилось рассчитывать — это окраина Лебанона. С другой стороны, вряд ли для кого-то это было проблемой. Главное отличие трейлер-парка от кемпинга состояло в том, что люди здесь жили, а не останавливались в поиске новых ощущений или в желании обрести единение с природой. К трейлерам была подведена канализация и холодная вода, газом же каждый обеспечивал себя сам. На небольшой территории уместилось «домов» двести пятьдесят — триста. Они жались боками друг к другу так плотно, что между ними могло проехать лишь полторы машины, да и то впритирку. Здесь жил разношёрстный контингент, но всех этих людей объединяло одно: крайне низкий доход. Алкоголики. Наркоманы. Преступники. Сироты. Брошенные. Инвалиды. Потерявшие работу или жильё. Многодетные. И одиночки, бегущие от своего прошлого. Эти люди, за исключением некоторых, не были плохими. Просто так сложилось, что однажды жизнь нагнула их раком и поимела несколько раз. «Трейлерный мусор» или «белый мусор» — так их звали те, в чьём закостенелом сознании трейлер-парки оставались где-то на одном уровне с гетто, хотя правительство делало всё для того, чтобы изжить эти стереотипы, ведь такой вид жилья был выгоден всем. Он решал проблему доступности оного, а также был прибыльным делом, на котором риски прогореть оставались минимальны. Кроме того, этим жильём пользовались и люди с более-менее приемлемым достатком, но у которых, тем не менее, имелись причины, чтобы переехать сюда. Может быть, из желания сэкономить, может быть, из нежелания жить в многоквартирном доме. Но, увы, многие всё ещё боялись навешивания социального ярлыка «мусор» и отношения, подобного тому, как Томми по кличке «Сиська» из «Большого куша» относился к цыганам, и потому продолжали тянуть лямку, снимая жильё не по карману. Медленно опускалась ночь, пряча в своих тенях всё, чего могла коснуться. Фонарей здесь не было. Лишь маленькие фонарики над дверями тех, кто решил раскошелиться на лишнее электричество. Итачи стоял между трейлерами, прислонившись плечом к одному из них, и ждал, когда из того, что напротив, кто-нибудь выйдет. Лучше, конечно, если это окажется сам Карл, но и кто-нибудь из его братьев сойдет тоже. Прошло уже достаточно времени, чтобы можно было сделать вывод о том, что здесь вообще происходит. Во-первых, все здесь «любили» друг друга исключительно до тех пор, пока их границы не нарушались, потом уже начинали «любить» матом, а если тот не помогал, то в ход шли шокер, или бита, или бутылка — в общем, всё, что только под руку подвернётся. Может, конечно, так было только в этой части парка, но другие его закоулки Итачи сейчас и не интересовали. Во-вторых, у трейлера в конце улочки собралась очень весёлая компания. Сначала ему показалось, что они пытаются что-то приготовить, но потом стало ясно, что бочка, из которой то и дело высовывались языки пламени, предназначалась для того, чтобы греться: на улице было градусов пятнадцать, — не сказать, чтобы жарко. Компания быстро налакалась и теперь шумела вовсю, а с соседней улицы то и дело слышали крики: «Трисучьепадловая выссака! Да завались ты уже!» «Фрэнк, скотина, даже и не думай возвращаться домой!» «Тупица! Бесполезный кусок вонючего говна!» Итачи почесал мизинцем ухо. Да уж… интересно тут у них. Атмосферненько. Правда, в интересующем его трейлере тоже было не всё спокойно. — Я гну хребет, чтобы прокормить вас, ублюдков! — кричали в нём. — А вы только и можете, что гадить! Ваша потаскуха-мать сломала мне жизнь! Гореть ей в аду, чтоб её черти жарили! Свалила, оставив своих выродков! Почему я должен о вас забоится? Почему, я спрашиваю?! Меньше тридцати тысяч в год — это не те деньги, на которые можно прокормить трёх проглотов! Пиздуйте искать себе работу, слышали?! Вы от меня ни цента больше не получите! Где моё пиво? Тони, подай отцу бутылку! Наконец, из дома на колёсах показался Карл. Он слетел по ступенькам, со всей дури хлопнув дверью, а вслед ему полетело: — Вы посмотрите, какой гордый! Работать он не хочет, а пиво моё лакать и сигареты таскать — хочет! Мозгов — кот наплакал! Даже школу закончить не в состоянии! Да кому ты нужен такой?! Тебя даже дерьмо собачье убирать не возьмут! Карл развернулся и показал два средних пальца, выплюнув при этом: — Да пошёл ты, Бобби! — а затем направился прочь. Итачи шагнул ему навстречу и, прежде чем тот успел что-то понять, нанёс резкий удар ему по лицу. Нос — одна из самых уязвимых частей тела. И самая удобная для того, чтобы нанесённая травма не оказалась слишком серьёзной, но вызвала дезориентацию в пространстве. Из носа Карла обильно хлынула кровь, он пошатнулся. Ему показалось, что он вращается. Или нет. Или это земля под ногами двигалась вокруг него? И трейлеры куда-то поехали тоже, и человек, стоящий перед ним, силуэт которого с трудом можно было различить в этой темноте. Лунного света и слабо мерцающего фонарика над входом соседского трейлера, хватало лишь на то, чтобы не выколоть себе глаза и не переломать ноги о ямы, которыми был изъеден здешний асфальт — не больше. Сознание готово было сказать Карлу «ариведерчи, малыш», но тут его схватили и потащили. Куда? Куда-то. С десяток шагов — и они оказались в лесополосе, которая отделяла трейлер-парк от шоссе с одной стороны, а с другой — от поля, на котором расположился небольшой частный аэропорт. Ещё шагов двести, и Итачи вжал мальчишку спиной в металлический столб. Это оказалась опора заброшенного билборда, вокруг которой уже колосилась поросль: лес, более не сдерживаемый, стремился занять пустующее пространство. На щите с трудом можно было разглядеть ошмётки баннерной ткани, а сам о начал коррозировать. Наверное, кто-то с кем-то не смог договориться. Возможно, это были даже обитатели трейлер-парка, которым однажды стал мешать яркий свет от щита, а, быть может, их чувства задела сама реклама на нём, чёрт его знает… Выл ветер. Он кружил по полю, бежал по взлётной полосе, гладил металлические крылья спящих легкомоторных самолётов, зазывая их подняться в воздух и поиграть с ним. Он разбивался о лобовые стёкла без конца спешащих куда-то машин. Он крал звуки, смешивал и уносил их с собой. Карл охнул, приложившись затылком, и простонал: — Ты от Мауса? — он старался сфокусировать взгляд на человеке напротив. — Я же сказал, что всё возмещу! Он обещал дать мне время! — Нет, я от Микки, — вздохнул Итачи. На нём были старые кроссовки и тёмно-серый хлопковый спортивный костюм. Размера оверсайз, он хорошо прятал фигуру, а глубокий капюшон худи скрывал голову и частично — лицо. — Что? От какого Микки? — Карл щурился, но всё равно ни черта полезного не видел. Да и что ему даст, если он разглядит одного из прихвостней Мауса? Вот именно — ничего. — Забудь. Лучше расскажи, за что ты поломал мальчишку. — Какого ма… — не успел Каткоски договорить, как согнулся пополам, разом выплюнув весь воздух из лёгких, а потом и вовсе осел на землю. — Не знаю как с тобой общается «Микки Маус», но… — Стой… Стой… Я скажу, всё скажу, — Карл держался двумя руками за свой пах и плакал. Он так и сидел в ногах Итачи, дыша ртом и скуля от боли. Из носа текла кровь, отчего зубы, окрасившись вместе с губами, сделали его похожим на кровопийцу из так любимых девочками сериалов. На деле это выглядело скорее мерзко, чем романтично или сексуально. Наверное, всё дело было в этой кровавой «сопливой» дорожке под носом, которая и портила весь образ, делая его неправдоподобным. Карл зачем-то попытался поймать пальцами тёмно-красные ручейки, бегущие из его носа, но на деле лишь больше изгваздался и размазал всё по лицу. — Ну? — Итачи присел рядом с ним и, не дождавшись ответа, сгрёб его волосы в кулак и резко дёрнул вниз, отчего голова Карла запрокинулась. На его руках были перчатки, так что ничто не мешало ему делать то, что задумал. — Од… Од издасиловал бою девушку! — нос быстро отекал. Кровь вперемешку с другими жидкостями «грязью» лежала под носом, на щеках, губах, подбородке, шее и одежде. — Чего? — опешил Итачи. — Издасиловал од её, говорю же! Итачи схватил ушлёпка за руку и заломил кисть против угла её естественного сгиба. Скулёж смешался с плачем. Отвратительная картина. Такое Саске в кино всегда бесило. «Имей достоинство ответить за свои поступки!» — возмущался он поведению персонажа. — «Бесит, блин! То есть, как калечить кого-нибудь, так он первый! А как ответить, так «ой, я не хотел!» Итачи предупредил: — Ещё немного, и пользоваться ей больше не сможешь. — Да де вру я! Де вру! Ода саба бде сказала! — прорыдал Карл. — Знаешь, почему это происходит с тобой? — поинтересовались у него. — Потому что ты, не разобравшись, начал махать кулаками. Знаешь, где был бы сейчас ты, поступи я также? — его подбородок сжали пальцы в перчатках и повернули в сторону. — Вон в той придорожной канаве. Мёртвый. Мальчишка снова плакал, а Итачи размышлял над тем, что всё это выглядело не слишком уж правильно. В конце концов, этому бестолковому всего шестнадцать. И поступил он, если подумать, немногим хуже него самого. Заступился за свою девушку. А то, что девушка свинью подложила… С другой стороны, бросаться на других без разбора тоже правильным не было. Саске четырнадцать, а этому вот шестнадцать, так ещё втроём и с дубинками. Честно? Нет. И какое вообще ему должно быть дело до «обстоятельств»? Его брата чуть инвалидом не сделали, а если бы сделали? Что тогда? Ой, прости, мы ошиблись? — Знаешь, за что ты сейчас получаешь? За свою тупую шлюху. Этот мальчишка никого не насиловал. Он даже не целовался с ней. Почему ты не предложил ей сообщить об изнасиловании в полицию? — Ода де хотела, чтобы уздал отец. Од у деё очедь строгий! Пожалуйста… я всё подял, де дадо бедя больше бить. — Ты ничего ещё не понял. Думаю, тебе стоит сломать палец, и тогда ты действительно начнёшь что-то понимать. Мизинец? Или большой? Итачи вывернул его мизинец в противоестественную для него сторону. Карл снова взвыл. — Ну, что, ты всё ещё думаешь, что твоё «правосудие» действительно было хорошей идеей? — Дет! ДЕТ! ДЕТ! Я так де дубаю! Де дубаю! Пожалуйста! Хватит! Это была тупая идея! Тупая! — Групповое нападение, лжесвидетельствование твоего папочки и её клевета. Думаю, мне стоит со всем этим обратиться в полицию. — Дет-дет-дет-дет, пожалуйста, де дадо! Только де в полицию! Отец бедя прикодчит! Итачи отпустил его, и Карл, в очередной раз размазав здоровой кистью кровь под носом, прижал травмированную к груди. — Давай, зови своих дружков. Это же были твои братья, да, Карл? Терри и Тони — так звали юных, но слишком самоуверенных мстителей. Они были слегка выше Карла, слегка толще Карла, и лица их жизнь потрепала тоже больше, чем лицо Карла. Эти двое с чего-то решили, что раз их двое с половиной, то они вполне способны справиться с одним. Вот кто сказал им эту чушь? Итачи вздохнул и сказал: — Ладно. А потом их чуть-чуть покалечил, чтобы дошло. Дошло, хоть он уже и начал сомневаться, что такое возможно. Но нет, всё же правильно приложенная грубая сила умела творить чудеса. Итачи, прислонившись плечом к билборду, наблюдал за тем, хорошо ли его поняли. Поняли хорошо, учитывая, что вариантов-то и не было, а если вдруг окажется, что всё же не поняли, то у Итачи есть запись, на которой троица признает свою вину, и она обязательно окажется в полиции. Правда, не понятно, что парней напугало больше: обещание вернутся и обломать им руки, или то, что ими займутся копы, когда получат запись или то, что ими займётся Бобби, когда узнает о том, что ими занялись копы. Итачи припарковал пикап у дома на Западной Спринг-стрит, но выходить из машины не спешил. Он сидел, откинувшись на спинку водительского кресла, и выравнивал дыхание. В голову лезли всякие мысли. Ещё утром он говорил Наруто: «А если закон не работает, что тогда? Ты хочешь для Саске справедливости?» Что ж, этим вечером справедливость была восстановлена. Только вот… …справедливость ли? Итачи прикрыл глаза. Он, военнослужащий подразделения «SEAL» ВМС США, только что отомстил шестнадцатилетнему мальчишке и двум другим, немногим его старше. Теперь ему грозило по меньшей мере дисциплинарное взыскание, узнай кто об этом. Казалось, что он всё предусмотрел и прокрутил в голове десятки раз, прежде чем приступить к задуманному, но всё же никогда нельзя быть уверенным на сто процентов. Потом окажется, что какая-нибудь бабуля летала на параплане, решив именно в этот день и час использовать свой купон, подаренный ей на девяностолетие, потому что «полетать на параплане» значилось в её предсмертном списке. Вот летала она, летала и сумела разглядеть, что происходило у старого билборда, потому что на эту минуту её катаракта вдруг пропала, а лунный свет, как в сказке, лёг туда пятном. Итачи тяжело вздохнул. Его многому учили. Их всех. Итачи не знал, как дела обстояли у остальных, но что касалось его самого — у него явно были проблемы, потому что как только речь заходила о Саске, он… Да, господи, он мог оправдать любой его поступок! Даже окажись на месте Карла Саске, Итачи бы и в этом случае нашёл для брата оправдание. Нет, он, конечно, выговорил бы ему, но… Да, сейчас ситуация была иная, но внутри всё равно что-то противно скребло: правильно ли он поступил? Сейчас в его кармане лежал телефон, в памяти которого хранилась запись признания Каткоски. Она была сделана на всякий случай. Точнее, на тот, в котором парни решат всё же напомнить Саске о себе, а Итачи уже в Лебаноне не будет. Кажется, он всё предусмотрел. Только почему ему было так тошно? Мог ли он ограничиться словесным запугиванием, чтобы выбить признание, а после предоставить его в полицию? Обязательно ли было «ломать» их? Что, если он сделал это не потому, что это было необходимо, а потому что они тронули то, что принадлежало только ему: его младшего брата. Что, если когда-нибудь по этой же причине он зайдет дальше? Что, если кто-то действительно пострадает только потому, что сделает Саске больно? И что скажет сам Саске, когда узнает? Он не узнает. Итачи не скажет ему. Так будет лучше. Всем. Итачи вышел из машины и щёлкнул пультом: дверь гаража медленно двинулась вверх. Он вытащил оттуда бочку, затем из багажника — мешок с одеждой. С теми самыми кроссовками, худи, джоггерами и перчатками. Одеждой, которую сменил, прежде чем снова сесть в машину. Её лучше было сжечь. Итачи высыпал шмот в бочку, сверху хорошо полил жидкостью для розжига и кинул сверху подожжённую каминную спичку. Глядя, как разгорается пламя, поедая огненной пастью всё больше и больше, Итачи крутил в пальцах коробок, который купил сегодня в супермаркете ради одной спички. Когда жадные языки лизнули кроссовки, пробуя их на вкус, из двери на задний двор показалась Микото. — Итачи? Когда ты вернулся? И что ты тут делаешь? — она вышла в домашней одежде и теперь стояла, обняв себя руками. — Ничего. Возвращайся в дом, я скоро приду, — попросил он, но Микото, поёжившись, подошла к бочке. — Что ты такое делаешь? — Решил избавиться от старых вещей, в которые уже не влезаю. — О, родной, — она протянула руку и погладила его по спине, — не стоило. Нужно было оставить их для Саске. Ты знаешь, что он теперь помогает в «Центре помощи людям, оказавшимся в сложной жизненной ситуации»? Он в старой церкви, которая… — Да, он говорил мне. Микото улыбнулась. — Я рада, что вы сумели поговорить. Саске… Он очень переживал сегодня, — она заглянула ему в глаза, желая установить зрительный контакт, но в тех отражением плясал огонь. — Тебя не было с самого утра… вы опять поругались? Итачи покачал головой. — Просто надо было кое-что уладить. Завтра я проведу с ним больше времени. — Стоило сказать мне о том, что тебя не будет дома. Ему, конечно, лучше, но пока не настолько, чтобы полностью позаботиться о себе. Он… сегодня был не лучший его день. — Чёрт… — Итачи выдохнул, задрав голову к небу. — Прости, я забыл. Не знаю, как так вышло. Я не собирался его бросать, просто… вот же… — он прикусил губу. — Думаю, тебе надо извиняться не передо мной. Итачи кивнул. Саске полулежал на кровати и с грустным лицом листал соцсеть. Ничего не изменилось. Да и стоило ли этого ожидать? Итачи сказал, что здесь только ради него, и обманул, свалив куда-то на целый день. Сил злиться на него у Саске не было, зато они совершенно не требовались для того, чтобы пребывать в плохом настроении. Это было что-то среднее между тоской и унынием, и, кажется, паршивое настроение вполне могло вскоре стать хроническим. А ещё было немного обидно. В дверь постучали. — Да? — спросил Саске, и в ответ получил: — Привет. «Привет», это чёртово доброжелательное «привет», от которого у него тут же сводит зубы. Явился. Явился! Ну надо же! И года не прошло, как его ужас… нет, сил злиться нет, и потому просто «старший брат». Нейтрально окрашенный, так сказать. Пришёл к нему в комнату зачем-то. Зачем? Саске знает: чтобы извиниться. Он без этих своих извинений просто жить не может. А Саске не может их терпеть. Итачи любит так поступать: сделать что-то, а потом извиниться. Удобно, не так ли? Знать, что в любом случае его простят, потому что тоже не умеют по-другому. Прости. Извини. Мне очень жаль. Я сожалею. Пожалуй, этих слов в его жизни слишком много. Саске мысленно рычит, продолжая бездумно листать ленту, лишь бы не поднимать головы и не смотреть на этого вот. Пусть делает и говорит, что хочет, потому что Саске всё равно. Да! Ему абсолютно ВСЁ РАВНО! — Слушай, прости, я… — Забей, — Саске кривит губы. Не-ет, вот только не надо опять начинать! — Всё нормально. Тебе абсолютно не за что извиняться, — быстро поясняет ему. Саске скажет ему всё то, что он желает услышать, и совесть его успокоит тоже, чтобы, наконец, свалил. Ему вообще приезжать не следовало. — В списке важных для тебя вещей я где-то между покупкой лотерейного билета и просмотром «Гравити Фолза». — Ты очень важен для меня, — Итачи подходит и садится на край кровати лицом к нему. Тянет руку. — Правда, что ли? — спрашивает Саске с нескрываемой издёвкой и скепсисом, и уворачивается от пальцев, желающих убрать нависшую на лицо чёлку за ухо. — Ты уверен, что ничего не перепутал? Рука Итачи безвольно падает на постель. — Что за пассивная агрессия в мой адрес? — Что ты! Никакой агрессии! Просто дикое желание врезать тебе… — Саске всё же поднимает на него взгляд, — чем-нибудь потяжелее, но у меня тут только телефон и подушка. Итачи сводит брови. — Мне очень жаль, Саске. Прости меня. Прости меня, прости меня, прости-прости-прости-прости! Да сколько уже можно?! — Заканчивай с этим уже, — всё же начинает злиться. — Окей, ты извинился, я простил тебя. Всё, можешь идти. Вместо этого Итачи кладёт руку ему на бедро. — Я сегодня почти весь день думал о тебе. И я беспокоюсь о тебе больше, чем ты можешь себе представить. Саске кривится. Закатывает глаза. Вздыхает. Откладывает в сторону телефон. И со словами: — И почему же я тебе не верю? — сбрасывает тепло поглаживающую его руку. — Хватит меня трогать. Бесишь. Выражение лица у брата стремительно меняется, и Саске не успевает моргнуть, как его руку заводят ему же за голову. Не больно, но охренеть как неожиданно. Итачи держит его за запястье и, уперев колено в матрас, нависает сверху. — Мне нравится, когда ты улыбаешься или смеёшься, — говорит ему. — И совершенно не нравится, когда ты делаешь вид, что я тебе безразличен. Лицо брата так близко, и глаза смотрят так внимательно-внимательно, что у Саске дар речи пропадает. Он как бы и так не великий оратор, но сейчас прям вообще край. Саске старается убежать от испытующего взгляда Итачи, и пряча глаза, мажет то по его щеке, то по губам, то по шее. По шее, на которой висит до боли знакомая цепочка. Она выскользнула из-под ворота футболки и теперь болталась поверх неё. Саске, как завороженный, протянул к ней свободную руку. — Ты что… Ты носишь её? — кажется, не веря самому себе. Итачи опустил взгляд. — А ты дарил мне её для чего-то другого? — Нет. То есть… Я просто… Просто как-то не ожидал. Столько времени прошло, а ты вот… носишь. Тонкая, струящаяся, собранная из мельчайших капель серебра, она легла на пальцы Саске. Почти невесомая. И три чёрных овала. Они тёплые. Нагретые кожей. И её запах… еле уловимый. Совсем-совсем рядом. Саске тянет его носом, вдыхает глубже, и ребро тут же болью напоминает о себе. Ну и что. Он вдыхает снова. Запах его брата. Приятный-приятный. И хочется податься ближе к его шее, уткнуться в её изгиб носом и, найдя губами пульсирующую артерию, закрыть глаза. И чтобы обняли. Итачи перестаёт вжимать запястье Саске в подушку, упирается ладонью рядом и освободившейся рукой наконец убирает с его лица порядком отросшую чёлку, заправляя её за ухо. Гладит по щеке и говорит негромко: — Для меня ты особенный. Тебе не нужны никакие списки. Склоняется ниже, целует в открытый лоб. Проводит взглядом по красным синякам под глазами. — Я люблю тебя, мой маленький глупый брат. Прости, что в очередной раз лажанул с тобой. Только не хмурься больше, — его указательный палец давит Саске между бровей и ведёт по одной из них, разглаживая морщинку. — И не злись. Мне не нравится, когда ты такой колючий. Пальцы ныряют за шею и взбираются по затылку. — Улыбайся почаще. Итачи прижимается своим лбом к его и шепчет почти беззвучно: — Это всё, чего я хочу. Его дыхание щекочет невидимый пушок над верхней губой Саске. Саске хочется утопить Итачи в себе. Или утонуть в нём самому, потому что то, что происходит между ними сейчас, вызывает внутри непонятное мучительно-щемящее чувство. Безотчётное смятение, разливающееся по телу, которое делает его каким-то болезненно-ломким и желание… страстное желание сделать что-то мутит чувства. Саске поднимает руки и кладёт их на спину брата. Обнимает. Он тосковал по нему. Он тосковал сильно-сильно! И ненавидел, конечно, тоже, но эта ненависть стёрлась так быстро, что он и не заметил, когда это произошло. Любовь. И ненависть. Что он чувствует сейчас? Что Саске чувствует, обнимая своего старшего брата впервые за три (три, мать их!) года?! Всё то же. Его ладони ощущают мышцы раздавшейся в объёмах спины, а он сам — что брат принадлежит только ему. Всё ещё. Итачи его. И этого безобразного в своём поведении брата ему так не хватало. Всего. От пяток до макушки. Его голоса. Его запаха. Саске так приятно, так хорошо, что он, чуть улыбаясь, прикрывает глаза. Холодный и недружелюбный к нему мир пусть катится к чёрту. Итачи здесь. — Саске… — шепчет Итачи на ухо. — Ты меня задушишь. Саске тут же разжимает руки, упирается ими ему в грудь и отстраняет от себя. — Ты сам полез с этими… с этими розовыми соплями! Так приторно, что аж во рту пересохло! — Саске отводит взгляд и поворачивает голову в сторону. Итачи смеётся и садится на кровати. — Сейчас принесу тебе воды. — Захвати чего-нибудь пожевать, — летит вдогонку. Итачи приносит попить и жареных со специями бобов. Вручает стакан Саске, пиалушку ставит рядом с ним и, взобравшись на кровать, растягивается поперёк, укладывая голову ему на коленки. — Только не вздумай чихнуть на меня с набитым ртом, — смотрит снизу вверх. Саске фыркает, а потом просит: — Приподними голову. Стягивает резинку с его волос и хвост, закрученный в жгут и обмотанный вокруг себя же, падает и разворачивается. — Я думал, ты их отрежешь, — Саске, игнорируя бобы, тянет руки к волосам Итачи. Пропускает их сквозь пальцы, разбирая хвост. Спрашивает: — Они тебе не мешают? — Сейчас уже меньше, чем раньше. — Почему тогда не отрезал? — Боялся, что ты меня не узнаешь. Саске тихо смеётся. — Мне не годик, чтобы это было проблемой, — повторяя жест, касается двумя пальцами центра его лба. Потом — накрывает его ладонью и медленно-медленно ведёт вниз, заставляя закрыть глаза. Когда ладонь накрывает нос и рот, внутри у него что-то вздрагивает. Становится как-то неспокойно. Он кожей чувствует горячее дыхание брата, и ему хочется наклониться и… И? Саске хмурится, убирает руку и закидывает в рот пару бобов, отказываясь подумать ту мысль, которая на миг абсолютно точно проскользнула в его голове. Думает о ней ночью. Она возвращается, гоня прочь сон, хотя именно сейчас Саске не отказался бы от последнего. Итачи рядом с ним и уже давно спит, а Саске вот не в состоянии сомкнуть глаз, хотя меньше всего хотел бы продолжать бодрствовать. Они безумно долго болтали обо всём и ни о чём, в перерывах замолкая и позволяя своим языкам отдохнуть, а мыслям — с галопа постепенно перейти на шаг, но эта тишина не была неловкой. Саске перебирал волосы Итачи или разглядывал его кисти. Углубление на ладони в форме ладьи. Возвышение большого пальца и мизинца, его ограничивающие. Чувствительная кожа, обильно снабжённая сосудами и нервами. Горячая. Чуть влажная. С обратной стороны — сухая. Проглядывающие сквозь кожу вены, складывающиеся в буквы, если пофантазировать. Косточки кисти, отходящие в виде лучей от запястья, которые становятся хорошо видны, если попросить подвигать пальцами. Родинка между холмиком указательного и среднего пальцев на левой руке. Белый тонкий шрам на правой ладони. И два кольца, которые Саске в задумчивости принимался покручивать. Потом Итачи заставил себя дойти до душа, а вернувшись, упал к нему в постель и тут же отрубился. Итачи спал, растянувшись на половине кровати, а Саске вот нет. Саске вот лежал с ним рядом и думал ту самую мысль, которая и не давала ему заснуть. Чтоб её. Она настолько дикая, что даже не смешно. Наверное, за три года Саске просто одичал, и только потому лишь такое смогло прийти ему в голову. Наклониться и поцеловать. От этого страшно до жути, но в тоже время никак не получается избавиться, выбросить из головы. Наклониться и соприкоснуться губами не с кем-нибудь, а со своим старшим братом. С Итачи, который в тот момент лежал, доверительно устроив голову на его коленях, и ни о чём не подозревал. Как он отреагировал бы? Саске не знает. Это сложно. Он много о чём уже фантазировал раньше, но всё это казалось каким-то… нереальным? Просто идиотские фантазии и не более. Сейчас же всё иначе: Итачи тихо дышит в сантиметре от него, а Саске продолжает думать об этом НА САМОМ ДЕЛЕ. И от этого почему-то сводит низ живота, и так сладко-сладко где-то внутри, что хочется засунуть себя куда-нибудь, потому что не понятно, что с этим всем делать. Итачи спит на боку, почти что на животе, засунув руки под подушку. И где его футболка? Ах, да, падая на кровать, он говорил что-то о том, что ему жарко, и потому только штаны и без одеяла, пожалуйста. Саске смотрит на его голое плечо. На лопатку. На спину, где широчайшие мышцы медленно перетекают в талию. На позвоночник, утопленной ложбиной текущий по спине. На волосы, разбросанные по подушке. На согнутую в колене ногу, на бедро и ягодицу, обтянутые штанами. На цепочку, которую пусть и не видно, но Саске знает — она всё ещё там. Всё это так красиво в полумраке комнаты, что сердце бьётся всё быстрее. Его Итачи. Саске сжимает губы так, что они белеют, и осторожно пододвигается чуть ближе к нему. Пододвигается, стараясь не сделать хуже самому себе и не разбудить брата, и прижимается закрытыми сухими губами к его спине. Господи. Закрывает глаза, выдыхает в кожу и ей же дышит тоже. Итачи. Почему сейчас Саске так хорошо? Почему ему так хочется прижаться плотнее, обнять покрепче и дышать-дышать-дышать-дышать. Внутри творится что-то непонятное. Саске непонятно ничего: ни что он делает, ни зачем, ни почему. Просто так надо. Так хочется ему сейчас. Сдвинувшись немного ниже, Саске снова касается горячей кожи губами. Почему Итачи такой горячий? Мало. Как же мало. Хочется потереться об него носом, прихватить зубами, поцеловать, а не просто коснуться сомкнутыми губами. Хочется положить руку ему на бок и соскользнуть вниз по животу, обнять. Прижать к себе. Зарыться носом в волосы и дышать-дышать-дышать. Внутри что-то так щемит и изнывает, чего-то хочется так сильно, и Саске еле сдерживает себя, чтобы не начать покрывать поцелуями всю спину своего брата. Вместо этого лишь прижимается взмокшим лбом и тяжело дышит, ощущая, как внизу живота ноет невыплеснутое возбуждение. Блядь. Итачи ворочается, вздыхает, приоткрывает сонные глаза. Садится на постели. — Ты чего ещё не спишь? — спрашивает хриплым голосом. — Всё в порядке? — щурясь, тянет к нему руку, чтобы убрать чёлку от лица, но промахивается и бросает эту затею. Встаёт. — Ты куда? — спрашивает Саске. — Пить хочу. Пошатываясь, упирается рукой в стену и, придерживаясь за неё, выходит из комнаты. Через время возвращается и, утирая кистью рот, протягивает ему стакан. — Хочешь? Саске облизывает сухие губы. — Хочу. Итачи подаётся вперёд и, уперевшись коленом в матрас, а рукой — в изголовье кровати, подносит стакан к его губам. — Пей, потом заберу. Саске привстаёт немного на руках. Как же неудобно, когда тебя пытаются поить. Приходится подстраиваться, но всё равно всё льётся мимо рта. Бесит. Саске не выдерживает и хватается за пальцы Итачи, обнимающие несчастный стакан. Да, так намного лучше. Только вот шея и футболка всё равно уже мокрые. Кажется, дотекло аж до самого низа живота. Неприятно. Отстраняется, вытирает губы и подбородок. Просит: — Помоги снять футболку. — Что, жарко? Я тебе сразу сказал, а ты напехтерился, как эскимос на Аляске. Может тебе ещё моё одеяло принести? — Нет уж, спасибо, — кривится вредный мальчишка и поднимает руки вверх. Итачи стягивает с него футболку. Когда хлопковая ткань съезжает выше носа, Саске видит перед собой его напряжённый живот, и на эту картинку что-то внутри тянет, отзывается. — От штанов тебя избавить? Северный мальчик, — смеётся брат. — Ты весь потный. — Это вода! И всё потому, что у кого-то кривые руки! — Нет. Это потому, что кто-то застеснялся родного брата и предпочёл натянуть на себя всё, что только было под рукой. Саске, ты что, обиделся на меня? Несносный мальчишка в ответ кривит губы, закатывает глаза и недовольно вздыхает: — Давай уже спать, а? — Можно подумать, я тебе мешаю, — хмыкает Итачи, отводя прилипшую к его лбу чёлку. — Не надо избавлять меня от штанов. Просто убери одеяло. — Как скажешь. Забираясь обратно в постель, бормочет: — Надо нам с тобой в баню сходить, пока ты окончательно не одичал. Вот уж ни хрена! Только бани с ним Саске ещё не хватало! Саске сползает ниже, укладывается поудобнее и хочет закрыть глаза, но те, падлы, всё никак не закрываются. Без футболки как-то неуютно. Неуютно вдвойне, потому что Итачи вот тоже без неё. Не то чтобы это что-то значило, просто похоже, что Саске в каком-то смысле не совсем здоров. Почему это вообще его парит? Он же не его сестра, в конце-то концов? Это ведь вполне себе нормально, разве нет? Итачи лежит также, как и до этого, согнув ногу, только теперь лицом к нему. Саске — на спине, повернув голову на девяносто градусов. Пялится. На Итачи. Смотрит на чёлку, упавшую на лицо, на виднеющийся уголок рта, на руку, которая по локоть спряталась под подушкой. На чётко выраженные мышцы груди, оплетающие рёбра. На чуть виднеющийся тёмный ареол соска. На бедро в штанах, поднятое так высоко, что скрывает низ живота. Саске сверлит взглядом эту прикрытую область, и его фантазия сходит с ума. Иисусе, о чём он только думает. Щёки горят. И сердце стучит часто-часто. Дыхание тяжёлое, но всё ещё через нос, чтобы не разбудить брата. Он ведь обязательно спросит, что с ним такое. Он ведь обязательно докопается, почему Саске такой. Такой возбуждённый. И не скажешь ведь правду. Не скажешь ведь, кто повинен в том, что в штанах у Саске тесно-тесно и с каждой минутой становится всё влажнее. «Мистер Воображариум» — кажется, это действительно про Саске. Навоображать себе такое — это надо постараться. Это надо уметь! Переводя взгляд в потолок, Саске думает о том, что если раньше он Итачи стеснялся, то теперь нет. Да, был период, когда ему хотелось уединения, личного пространства и вообще, чтобы к нему не лезли со своими «да что мы там не видели!» Его тело принадлежит только ему. Теперь же… Нет, теперь это тоже стеснение, но немного с другим подтекстом. По совершенно иной причине. Страх, что брат увидит и поймёт. Если подумать головой, то Саске совершенно не нравилось то, что с ним происходило. Он хотел бы подавить свои желания, потому что сильнее них был этот самый страх, что кто-нибудь узнает и осудит. То, о чём он думал и чего хотел, было плохо. Ужасней всего, если узнает Итачи. Узнает. Разочаруется. Отвергнет и осудит. Их отношения испортятся раз и навсегда. Безопаснее будет молчать и скрывать. Сам хотел переночевать вместе, а теперь вот нервничал. Сам попросил Итачи остаться, и в итоге вместо того, чтобы избавиться от одежды и спать как человек, остался в ней, да ещё и одеялом накрылся.***
Замечательное утро очередного скверного дня началось с момента, когда Саске открыл глаза. Или всё же поганое утро замечательного дня? Сложно. По утрам ему особенно паршиво, но присутствие брата это кое-как нивелировало. Однако сегодня Итачи уедет и потому… Да, всё сложно. После ритуальных плясок, обусловленных полученными увечьями, и принятого завтрака Саске заявил, что если сегодня же не окажется на улице, то просто нахрен повесится на люстре. — Каким образом? — поинтересовался Итачи, абсолютно не проникшись серьёзностью проблемы. Он сидел за обеденным столом и читал книжку, подперев щёку кулаком. — Тогда придушу себя подушкой, — тут же нашёлся с ответом маленький манипулятор. Итачи вздохнул и, оторвав взгляд от страниц, взглянул на брата. — Ну что тебе так неймётся? Сказано же, что надо лежать. Саске сидел напротив, откинувшись на стуле и вытянув ноги под столом. Его взгляд из-под ресниц… Да-а-а, тот самый взгляд из детства, который так хорошо помнил Итачи. Тот самый «только попробуй мне отказать». Тот самый, который «тебе не понравится, если я обижусь». — Я лежу уже неделю. НЕДЕЛЮ! Я больше не могу! — и страдающее лицо. — Ну, чего тебе стоит, а? — У тебя что, уже ничего не болит? — Итачи не спешил соглашаться. — Болит. Но это не мешает мне хотеть выйти на улицу! Ну, Итачи, ну, пожалуйста-а-а-а-а-а-а-а. — Если тебе надоело в комнате, можем остаться в гостиной. — Да господи боже, к чёрту эту гостиную, я хочу выйти из дома! ИЗ ДОМА! — Я открою тебе окно, — Итачи выжидающе смотрел на брата, с закрытым ртом гладя языком нижнюю восьмёрку слева — это помогало сохранить равнодушное выражение лица перед разыгрывающимся перед ним представлением. — Нет, ты просто издеваешься! — Не нервничай. Тебе вредно. — Я не нервничаю, я просто в бешенстве! Ты… ты пользуешься своим положением! Это несправедливо! — Саске — самый несчастный человек на планете. — Если продолжишь возмущаться, я оттащу тебя в твою комнату и вообще запру. — Если мы не выйдем на улицу, я продолжу возмущаться, мне станет плохо, и виноват в этом будешь только ты! — Тц. Вот же… червяк. — А ты ба… — Ладно, ладно, — согласился Итачи, глядя на страдальческую моську напротив. — Мы выйдем на улицу. Думаю, ты действительно не помрешь, если посидишь на веранде, а не в комнате. — Аллилуйя, блин! — удовлетворённо вздохнул Саске. На улице было хорошо. Итачи сдвинул два плетёных ротанговых кресла, которые, по обыкновению, стояли на веранде, и стряхнул с подушек-сидений налетевший мелкий мусор. Саске опустился в одно из них, водрузив ноги на колени Итачи, и теперь смотрел на усыпанный бледно-жёлтыми цветками лиран. — Ты бросил бейсбол? — спросил Итачи. — Да, — ответил ему младший брат. — Почему? — Просто захотелось, — пожал он плечами. — И всё же? — Какая теперь разница? — Саске перевёл взгляд на него. — Бросил и бросил. — Тебе нравилось. Итачи несильно сжал пальцами икроножную мышцу на его здоровой ноге. — Видимо, не на столько, чтобы не бросить. Нет. Об этом Саске говорить со своим братом не собирался. Пожалуй, он не был готов поговорить об этом даже с самим собой. Почему он бросил бейсбол? Действительно, почему? Ему ведь нравилось? Или?.. Или он продолжал ходить на него только лишь потому, что Итачи интересовался его достижениями и по достоинству оценивал их, несмотря на то что они были незначительными? Потому что Итачи поддерживал его? Потому что Итачи мог расстроиться и не одобрить, брось он тренировки? Поэтому Саске усердно тренировался и таскался в зал чуть ли не каждый божий день, чтобы улучшить свои показатели? Самым ужасным было то, что в глубине души Саске подозревал, что на самом деле ему было не важно, чем заниматься. Он вполне мог стараться в любом другом деле, если бы Итачи одобрял и хвалил его. Бейсбол? Тот просто стал не нужен, потому что Итачи ушёл. Он стал одной из нежелательных связей, которые соединяли Саске с братом. Саске хотелось сделать ему больно, показав: смотри, я бросил то, в чём преуспевал, из-за тебя.***
Итачи молча водил пальцами по его голени, позволяя тишине между ними остаться ещё на какое-то время. Она висела: лёгкая, не гнетущая, просто тихая и спокойная. Задумчивая. Пока Саске не разрушил её, сказав: — Я боюсь, Итачи. — Чего именно? — тихо спросили его. — Что… — он сглотнул, — что… что это снова повторится, и я… Горло сдавило, и голос: надломленный, хрипло-тихий, обрывающийся, был таким зыбким, что Итачи пришлось вслушиваться, чтобы поймать каждое слово. — …ничего… не смогу… понимаешь? — Понимаю. Итачи откинул голову на спинку кресла. — Страх — это хорошо, — сказал он. — Страх нужен. Он предупреждает об опасности. Сейчас ты… Это нормально, что ты не хочешь, чтобы та ситуация повторилась. Взгляд Итачи блуждал по выкрашенным в белый доскам крыши. Саске молча следил за братом. Наблюдал, как при сглатывании выступ гортани чуть поднимается вверх. Смотрел на цепочку, плавно повторяющую изгибы мышц шеи. На чёткую линию подбородка. На развитую грудь, скрытую под тканью футболки. На руку, продолжающую бездумно скользить по его ноге. На хвост, спускающийся с плеча, небрежно перехваченный резинкой. На вытянутые скрещенные ноги. На пальцы. Пальцы, которые прямо сейчас задумчиво оглаживали его коленную чашечку. Это порядком отвлекало. Руки брата заставляли тело Саске реагировать, хотя у него и в мыслях не было думать о таком. Тем более сейчас. Сейчас, когда они говорили о важных для Саске вещах, но вот поди ж, возбуждение и не думало никуда деваться. Одна рука Итачи поддерживала ногу Саске чуть выше пятки, а вторая, вторая вот двигалась туда-сюда, будто была не в состоянии остановиться. Вверх по мягкой икроножной мышце, пальцами по нервам под коленкой, по коленной чашечке и ладонью вниз по кости до самой ступни. А потом обратно. А потом вниз на щиколотку и оттуда опять вверх по расслабленной податливой мышце. Нежно. Ласково. И так… Саске закусил губу, потому что ему страх как захотелось поцеловаться. Подняться и пересесть к брату на колени, наклониться и… Нет-нет-нет-нет-нет! Саске тяжело-тяжело вздохнул, заставляя себя сосредоточится на том, что слышат его уши, а не на том, что ощущает тело. — … если ты зациклишься на этом, твой страх превратится в фобию и отравит тебе жизнь. — И что ты предлагаешь? — спросил, чтобы спросить хоть что-то и вовлечь себя в диалог. — Просто забить на это? Сделать вид, что ничего не произошло? — Твой страх не исчезнет только потому, что ты будешь его изо всех сил игнорировать. — Я не понимаю тебя. — Ты боишься огня? Итачи опустил голову и посмотрел ему в глаза. — Не знаю, — пожал Саске плечами и отвёл взгляд. — При чём тут вообще огонь? Казалось, стоит Итачи заглянуть ему в глаза, и он сразу всё поймёт, потому что у Саске по жизни на лице всё написано. А даже если и нет, то старший брат всегда с лёгкостью читал его, так что вряд ли сегодняшний день мог стать исключением из правил. — Страх перед пожаром нормален. Страх перед огнём, если он на конце спички, не нормален. Понимаешь, о чём я говорю? Не надо проецировать одно негативное событие на всю свою жизнь. — Я не… Итачи покачал головой. Ну, да, к чему эти оправдания? Кому они нужны? Точно не Итачи. — Наверняка ты уже думал о том, как снова пойдешь в школу и встретишься там с Карлом. Тебе страшно. Итачи не спрашивал Саске о том, что он чувствовал. Итачи предпочитал рассказать о его чувствах сам, задав пару наводящих вопросов. Кажется, он знал наперёд то, что Саске только предстояло узнать. Старший брат был на то и старшим, чтобы помочь разобраться в себе и понять, чего он действительно хочет. Просто иногда это бесило. В такие моменты Саске чувствовал себя дураком. Когда ты кричишь, а тебе говорят «ты не хочешь злиться, тебе просто обидно» и да, чёрт подери, тебе действительно обидно. — Ты можешь сбежать от этой ситуации: сменить школу, перейти на домашнее обучение, переехать в другой штат, но оно того стоит? Ты будешь менять всю свою жизнь, подстраивать её под свой страх, чтобы больше с ним не столкнуться? Но ты уверен, что поменяв, в новом месте ты не столкнёшься с тем же? Нельзя убегать всю жизнь, Саске. Иначе чем тогда ты будешь отличаться от тех, кого презирал за то, что они не могут постоять за себя? — Я… — Саске осёкся. — Я не знаю. Со стороны это всегда выглядело по-другому, и я думал, что… Да. Со стороны всё казалось намного проще. Со стороны казалось, что «вот если бы я, то…» Саске вспомнились его же собственные слова. «Она ни разу не пыталась дать сдачи или как-то остановить это. Если даже она не хочет заступиться за себя, почему за неё должен заступать я?» И? Выходит, что сейчас он даже не думает о том, чтобы заступить за себя? Сразу сдался и теперь просто боится? Это всё, на что он способен? «— Но если бы травили. — То это было бы моё дело и ничьё больше». Да. Именно. Это только его дело и ничьё больше. Он не может бесконечно прятаться за спиной своего старшего брата и только и делать, что бояться. Его избили. Да, это больно. И да, чёрт возьми, это страшно. Так страшно, что от мысли, что это повторится, чувство беспомощности накрывает с головой, но что остаётся? — Я тоже много чего боюсь, — вдруг сказал Итачи. — Ты? — Я. В это верилось с трудом. — Расскажи мне, — попросил Саске. — Я боялся каждый божий день, — Итачи снова откинул голову назад и уставился в потолок. — Сначала я боялся начала курса. Я не мог спать из-за этого, веришь? И вот курс начался, а страх никуда не ушёл. Я боялся, и боялся, и боялся. Я боюсь до сих пор. — Чего? У Итачи россыпь родинок на шее. Кажется, они начинаются где-то за ухом — из-за длинной чёлки, Саске не видно, — и друг за другом спускаются вниз, скрываясь в вороте футболки. Маленькие, аккуратные, больше похожие на солнечные пятнышки. Саске ловит себя на мысли, что хочет прикоснуться к ним пальцами и, быть может, даже попробовать губами на вкус. — Что не справлюсь. Не смогу. Подведу. И, знаешь… — Итачи хмыкнул, — мне — нам всем — давали возможность прекратить это в любой момент. Я мог поддаться своим страхам и закончить всё это в ту же минуту. И это было бы гораздо легче, чем продолжать с ними бороться. — Это всё как-то на тебя не похоже, — сдвинул брови Саске. — Не могу поверить, что ты… Ты же всегда был лучшим во всём. Всегда был первым. — Я… — Итачи закусил губу, размышляя стоит ли сейчас поднимать эту тему. — Мне не это было нужно. Мне не нужно было первое место. — Тебе всегда всё так легко давалось, — Саске откинул голову на спинку кресла. Гораздо проще говорить об этом, когда не глаза в глаза. — Где тебе нужна была минута, мне требовалось как минимум десять. — Ха… Ты… — Итачи и смешно, и грустно. Легко? Ему всё давалось легко? Правда, что ли? — Мой замечательный одарённый старший брат, который с лёгкостью мог щёлкнуть по носу кого угодно, — не дал перебить себя Саске. — Я так старался прыгнуть выше головы, а теперь ты говоришь мне, что тебе давалось это ничуть не легче, чем мне? Тогда зачем? Зачем ты… Мы же так мало проводили времени вместе, и всё потому, что ты всегда был страшно занят! И вот ты говоришь, что на самом деле тебе это было совершенно не нужно?! — Ненавидишь меня? — Нет! — Саске опустил голову и метнул рассерженно-обиженный взгляд в брата. — Я просто не понимаю! Ты… из-за тебя я всё время чувствовал себя неудачником. Каким-то… неполноценным, что ли. Отец всегда смотрел только на тебя, а я был словно бракованный. У тебя всё всегда получалось, а у меня нет. Даже в этой ситуации! Ты бы в ней просто не оказался! Отпусти, — Итачи убрал руки с его ноги, и Саске опустил её на пол. — Саске, попробуй меня понять. Я был первым ребёнком, а у нашего отца оказались весьма завышенные требования. А ты звёзд с неба не хватал, и я просто не хотел, чтобы… я хотел, чтобы у тебя было детство, которого не было у меня. Почему Фугаку следовал такому методу воспитания? Потому что ему пришлось подниматься с самых низов? Потому что сам прошёл через изнуряющие тренировки, чтобы добиться результата и знал, что без достаточных усилий его не достичь? Или боялся дать слабину, распустить? Может быть, ему лишь хотелось, чтобы дети превзошли своего отца и им никогда не пришлось мыть полы за гроши, и потому продолжал ставить планку за планкой и требовать всегда и во всем быть лучшим? А может, просто не умел по-другому? — Ты всегда всё делаешь, как лучше для меня, да, Итачи? — губы искривились в намёке на несчастно-обречённую улыбку. — Ты когда-нибудь начнёшь спрашивать меня о том, чего хочу я? Или так и продолжишь всю жизнь решать за нас обоих? — Саске, — вздохнул Итачи. — Я старше тебя на шесть лет. И только поэтому я всегда буду на шаг впереди тебя. Ты ничего не сможешь с этим сделать. — Замечательно. То есть я всегда буду для тебя глупым братом? Идиотом, за которого нужно решать, потому что сам он не в состоянии? — Ты передёргиваешь, — поморщился Итачи. — Ага, — Саске отвернулся. Оба замолчали. Конец мая. Пасмурно, плюс двадцать шесть. На улице по-влажному мерзко, но всё равно лучше, чем в доме. Саске злится, но как-то вяло. Слишком много противоречий внутри, чтобы на поверхность вышла лишь одна яркая эмоция. Ему и грустно, что всё так. Он и злится на брата за то, что тот всё решает за него, и вместе с этим по-детски обижается. Обижается тот маленький Саске, которому так недоставало его внимания. Нынешний же в состоянии угомонить себя и вспомнить не о раздражении за принятые когда-то решения, а о том, что он, вообще-то скучал. Три, мать их, года, скучал! Пожалуй, это стоит того, чтобы не портить последний совместный день, поддавшись своему скотскому характеру. — Просто… я хочу сам за себя решать, понимаешь? — Саске посмотрел на Итачи. — Я знаю, что ты хочешь как лучше, но в итоге мы только и делаем, что ссоримся. Пусть мне будет хуже, чем есть, но это по крайней мере будет мой выбор, и я не буду винить в нём тебя, понимаешь? Наши отношения не будут страдать от этого. Перестань меня жалеть и постоянно замалчивать всё, от этого только хуже. — Я постараюсь, — опустив голову, пообещал Итачи. — Так что ты хотел мне сказать, пока я не перебил? Итачи собирался с мыслями, покручивая кольцо на пальце. — Были моменты… …когда я боялся, что умру. Стоило ли говорить об этом? Были моменты… …когда мне было так больно, что… А об этом? О всех тех моментах, когда его охватывал, нет, не страх даже, а непостижимый ужас. Как словами описать то, что он тогда чувствовал? Как описать секунды, перетекающие в минуты, когда оставались лишь одни инстинкты, вопящие о том, что он хочет жить. Да и надо ли? — У нас были упражнения, где нужно было врубить голову, чтобы остаться в живых. Не позволить страху собой манипулировать. Жизнь, Саске, — Итачи поднял на него взгляд, — она ни разу не справедливая. Но это жизнь. Твоя жизнь. И только тебе решать, как её прожить. Хочешь бояться? — Не хочу, — брат поджал губы. — Я боюсь темноты. — Да ладно? — Саске изумлённо поднял брови, усмехнулся. — Не может быть. — Мне было безумно страшно погружаться под воду. Я боялся утонуть, боялся задохнуться, боялся застрять в каких-нибудь чёртовых водорослях или камнях, неправильно всплыть и получить кессонку, а ещё темноты. Под водой она какая-то особенно пугающая. Настолько дикая, что не видно вообще ничего. Вообще ничего. Я это к тому, что у всех есть свои страхи, поверь. У всех. У каждого. И нет разделения на глупые и неглупые. Если тебе станет от этого легче, то те парни тебя больше и пальцем не тронут, но Саске… ты должен решить для себя, что будешь делать дальше. Я бы очень не хотел, чтобы ты сдался. Если позволишь страху победить себя, он сделает из тебя совершенно другого человека. Я этого не хочу. — Не тронут? — переспросил Саске. — Ты… ты что-то сделал с ними? Когда? Мы ведь… … всё время были вместе. Ага. Кроме тех «нескольких» часов вчера. — Ничего я с ними не сделал. Просто поговорил.***
Их последние часы вместе. На заднем фоне бубнит телевизор. Итачи лежит с закрытыми глазами и то ли слушает новости, то ли погружён в свои мысли. Саске полусидит рядом, запихнув подушки под спину. Он смотрит на брата, молчит и тоже думает о чём-то своём, медленно-медленно перебирая его волосы. Наматывает их на ладонь, пропускает сквозь пальцы, накручивает на указательный, кончиком прядки щекочет себе щёку или вот нос Итачи. — Прекрати, — морщится брат. — Не прекращу. Саске забавляется. Играет. Интересуется: — Когда мы встретимся в следующий раз? — Не знаю. Может, следующим летом? Приедешь ко мне на каникулах. Саске касается кончиком указательного пальца родной бороздки на его щеке и ведёт по ней вниз. Итачи вздыхает: — Прекрати лапать моё лицо. — Я просто соскучился, — улыбается. — Нельзя, что ли? — Мусолить моё лицо? — Да брось. Я немножко. Могу даже не руками, если тебя так это бесит. Пальцы сменяются кончиками волос. Щекотно. Саске ведёт ими по его переносице, по спинке носа, по губам, по щеке. По закрытым векам — тоже. Недовольно сообщает: — До следующего лета слишком долго. Нельзя пораньше? — Сомневаюсь. — Почему сам не хочешь приехать? — А тебе разве не хочется посмотреть океан? Поплавать? — Хочется. Значит ты обещаешь быть моим персональным экскурсоводом? — Обещаю, — Итачи улыбается и открывает глаза. Они такие красивые, его глаза. Саске смотрит на них сверху и не может отвести свои. В глазах Итачи черным-черно, но ему не страшно. Этой темноты он не боится. Эта темнота ласковая и дружелюбная. Тёплая. — Я не умею плавать, и у меня аллергия, — печально поджимает губы. — Так что тебе придётся придумать что-нибудь другое, чтобы я не помер там со скуки. — У тебя аллергия на воду в бассейне, а не на ту, что в океане, — Итачи протягивает руку и щёлкает его по лбу. — А плавать я тебя научу. Саске вдруг грустнеет. — Не хочу, чтобы ты уезжал. Не уезжай. — Время пролетит очень быстро, ты и не заметишь. Итачи гладит пальцами его по щеке и пытается поймать его убегающий взгляд своим. — Ты помнишь, что я просил тебя мне пообещать? По поводу Маки. Саске тяжело вздыхает и закатывает глаза. — Иногда ты раздражаешь. — Саске. — Ладно, ладно, не буду я с ним общаться! Не буду. Итачи ловит Саске за нос и заставляет посмотреть глаза в глаза. — Да обещаю я, обещаю! — кривится он и убирает его руку от своего лица. — Сколько там времени? — спрашивает Итачи. Саске разблокирует телефон: — Семь тринадцать. — Мне пора собираться. Ещё с мамой надо попрощаться. — Уже? — и выражение лица мгновенно становится безнадёжно-обречённым. — Что за кислая слезливость на твоём лице? Улыбнись. — Тебе надо, ты и улыбайся, — кусает губу, стараясь окончательно не прокиснуть. Итачи садится. — Мне правда уже пора. Не вставай, не надо меня провожать, лежи. Саске с раздражённым выдохом падает затылком на подушку. Итачи подаётся к нему. — Давай, обними меня, и я пойду. И Саске неожиданно для самого себя подаётся вперёд тоже и целует его в лоб. Итачи улыбается, шепчет ему на ухо: — Всё будет хорошо, мой маленький глупый братик. Вот увидишь. А Саске, прижавшись щекой к его щеке, думает о том, что хотел бы поцеловать и её тоже.
