Слоны не бросают на ветер слова

      Саске стоял перед зеркалом в ванной и разглядывал своё тело. Прошёл почти год, но оно всё ещё казалось ему чудным. Когда всё станет нормальным и станет ли вообще?       В переписке Итачи раз за разом убеждал его, что это временное явление. Тело развивается и продолжит делать это ещё какое-то время: год, два, три, четыре — у всех по-разному, и поэтому не стоит загоняться об этом сейчас.       Саске с раздражением откладывал в сторону телефон.       Глупый-глупый старший брат.       Он что, всерьёз предлагал ему не обращать внимания на то, что явно было не в порядке?       Например…       …яички.       Ничего, что одно стало больше другого, а потом ещё и отвисло? А?       Саске это капец как напрягало, но он не мог об этом никому сказать. Даже брату.       Ему вообще в себе ничего не нравилось, собственное тело выглядело отталкивающим даже для него самого. Разные яички, обвисшая кожа на мошонке, вся какая-то морщинистая и тёмная. Ноги — как ласты. А волосы?! Какого чёрта? Они росли там, где их никогда не было: на лице, в подмышках, на животе, а на ногах и руках становились темнее!       Саске видел в раздевалке, как парни хвастались своей растительностью: у кого больше, у кого темнее, у кого гуще.       Бу-э.       Оказалось, что у кого-то волосы росли ещё и на груди, и на плечах, и на спине! Ну не кошмар, а?       Каждый вечер после душа, Саске крутился перед зеркалом, стараясь понять, не выросло ли чего лишнего за день? Утром осмотр повторялся, а то вдруг за ночь что-то изменилось?       А ещё кое-какие другие волосы, которые, пожалуй, бесили даже больше. Лобковые. Они разрастались, охватывая мошонку, основание члена и треугольник в нижней части живота прямо над ним. И они были кудрявые! Кудрявые!!! Что за нахер?       Вот что нравилось, так это то, что плечи и грудная клетка сделались шире, а ещё задница у него стала ничего так.       Саске зачерпнул немного пасты, растёр состав по ладоням и запустил руки в волосы. Да, он наконец-таки подстригся, и теперь снова надо было что-то делать с волосами.

***

      Саске отрабатывал удары с тренером.       — Вкладывай больше силы, Саске, больше, — говорил Макнайт, держа лапы. — Что с твоим правым? Почему так слабо? Вытяни левую руку!       Бам-бам. Бам-бам. Бам-бам.       — Подключай бёдра! Шагай вперёд и раз-два!       Бам-бам. Бам-бам.       — Ещё. Ещё. Ещё!       Бам-бам. И…       Саске получил по лицу удар лапой.       — Кха… — от неожиданности, он чуть не прикусил себе язык.       Не успел он отойти от первой тренерской оплеухи, как тут же получил вторую и третью.       — Что, чёрт возьми, ты творишь?! — заорал Макнайт, продолжая наступать на него и отвешивать удары лапами по лицу. — Что с твоей защитой?! Где она? Где? Она слабая!       Саске пятился, пока не вжался спиной в канаты ринга.       Макнайт сдёрнул с себя лапы, швырнул их на канвас и закричал:       — Всё! Не могу больше! Я ухожу! А ты, — он стрельнул глазами в Саске, — иди-ка на пробежку и остуди свою голову!       — Что?! — зарычал Саске, зубами срывая липучку с перчатки. — Я стараюсь изо всех сил! А ты только и можешь, что быть вечно недовольным мной!       — Что ты сказал? — Флойд схватил его за грудки и проорал в самое лицо. — Это всё, на что ты способен?! Твои удары просто НЕВЕСОМЫЕ! Ты не бьёшь! Ты словно бабу ласкаешь! Так ты собираешься стать профессиональным боксёром? Такие мне тут не нужны! А теперь: пошёл на пробежку я сказал!       — Тц…       Макнайт разжал кулак и отвернулся. Саске сдёрнул с себя перчатки и спрыгнул с ринга.       — Что произошло? — к Макнайту подошёл менеджер. — Мне казалось, он не плохо справляется.       — Только так кажется, — хмыкнул Флойд, вытирая лицо полотенцем. — Он расслабился после спарринга с Максом.       — Ясно… Зачит, у него пропал стимул?       — Дерьмо. Такими темпами, мы не сможем отправить его на тест для профессионалов. А он уже вот-вот.       — Тест? Так ты имел ввиду Саске?       — Ладно, — Макнайт поднялся с ринга, — мне надо подумать над этим.       Его взгляд наткнулся на Гайя, который выбивал из мешка пыль.       — Хм…       — А он выкладывается на полную перед боем на следующей неделе, — заметил менеджер. — И с диетой у него всё в порядке. Майто никогда не заставлял нас понервничать.       — Я всегда восхищался его боевым духом перед боем, — вздохнул Макнайт. — О! Так пусть Майто и позаботится об этом пацане!       — Э… — у менеджера округлились глаза. — А это не слишком?       — Сейчас для парня шок будет лучшим лекарством, — хмыкнул тренер.       Саске вбежал в зал, но тут же вылетел обратно, напоровшись на разъярённого Макнайта.       — Майто только что убежал, — заорал он ему в лицо.       — Да насрать, при чём здесь он вообще? — закричал в ответ Саске.       — На этой неделе ты, — тренер ткнул ему в грудь, — будешь заниматься с ним! А теперь иди и догони его!       — Да ну нахрен, — психанул Учиха. — Я ведь только вернулся!       — А ну догоняй, кому сказал?!       — Вот же… старик… — Саске развернулся и побежал.       — Ты что-то сделал старику? — поинтересовался Гай, когда Учиха догнал его. — Наступил на мозоль?       — Ага. Типа того.       — Он был в бешенстве.       — Я заметил.       Саске бежал чуть за ним.       Ладно. Он сможет справиться и с этим. Всего неделя, подумаешь.       Гай ускорился.       Саске тоже.       Макнайт столько гонял его, так что ускорение — это не проблема.       …       Так, ладно, как долго Гай собирался так бежать?       Саске чувствовал, как его печень, селезёнку и лёгкие хотят вытащить через горло. Боже, наверное, он уже кашлял их кусочками. Ещё немного и он упадёт замертво. Чёртов Майто.       А потом ему пришлось выступать в качестве мешка для отработки ударов. Нет, конечно, между перчаткой Гайя и самим Саске был ещё реальный мешок, но Саске казалось, что ничего там не было. Никакого мешка! Его тело чувствовало каждый удар так, будто били по нему, а не по мешку, который он должен был придерживать. После нескольких ударов Саске сносило, ноги отъезжали слишком далеко, и ему приходилось снова пододвигаться поближе, чтобы продолжать удерживать мешок.       И это не всё! Потом приседания, прыжки на скакалке…       Саске хотел умереть.       Неужели человек, сидящий на диете, способен на такую работу?       Гай закончил с прыжками и остановил скакалку, наступив на неё. Саске тут же осел на пол. Плевать кто что подумает. Он умер.       — Эй, подъем!       — Чего тебе? — прошептал Саске.       — Вставай, мы идём на пробежку!       — Чего?       — В чём дело? Ты не можешь двигаться, если тебя никто не пинает под зад?       — Я больше не могу. Иди без меня.       — Ты разве не собирался стать боксёром? Тогда ты просто ничего не добьёшься и тебе действительно лучше идти сразу домой, — Гай навис над ним, и Саске смотрел на него, задрав голову. — Мир профессионалов не такой милый, как тебе кажется. По ночам я рыдаю в подушку, потому что у меня дыра в животе, и я хочу жрать так, что не могу заснуть. И поссать я тоже не могу, потому что в моём организме не осталось воды. Если ты говоришь «не могу» сейчас, то это для тебя конец.       — Отлично! — сказал Макнайт, наблюдая за Учихой через пару дней. — Теперь он готов выйти на ринг. Дать ему понять, что быть профессиональным боксёром не так просто — было отличной идеей.       — Так что, мне записать его? — спросил у него менеджер.       — Да, записывай.

***

      В день экзамена на профессионального боксёра, Саске встретил у клуба Белла и Дюфреша. Какая-то минута и вот они уже опять срались между собой.       — Короче, Саске, слушай меня, не прогадаешь, — сказал Белл.       — Чего? — возмутился Дюфреш.       — Самое важное на экзамене, это твой боевой дух!       — А ну свали, — Дюфреш толкнул его в плечо. — Что за дичь ты ему втираешь? Чем ему поможет твой боевой дух? То, что ему надо — это знания! Джебы, защита, хорошая работа ногами!       — Ага, — усмехнулся Белл. — То-то ты убегал от меня на ринге!       — Слышать ничего не хочу от такого отстойного бойца как ты.       — А чего ты так нервничаешь, а? Как ты вообще сдал экзамен с такой нервной системой? Мне казалось, что ты вот-вот обосрёшься на ринге!       Саске, наблюдая за ними, не сдержался и заржал.       — Вы оба те ещё п… кха… — он подавился последними буквами, потому что получил одновременно два удара в живот.       — Не смей ржать над нами!       — Да кто ж знал, что вы вместе тест сдавали? — продолжал он смеяться, скрючившись. — Хотел бы я посмотреть не это!       — Между тем, — над его головой неожиданно прогремел рёв Гайя Великолепного, — тебе может не повезти, и на матче твоим противником будет кто-то навроде меня!       Саске закашлялся.       — Парень, дравшийся со мной, был нокаутирован за десять секунд!       — Вот же… — простонал Дюфреш.       — Заткнулся бы ты, а? — скривился Белл.       — Знаешь, что я ещё слышал? Макс сдал экзамен! — Гай одарил Саске сверкающей улыбочкой. — Если проиграешь, то снова окажешься в жо-о-о-пе-е-е.       — Ты меня троллишь что ли? — скривился Саске.       Распахнулась дверь в клуб.       — Какого чёрта тут происходит?! — заорал Макнайт. — Что за собрание распиздяев? Ты, — он ткнул палкой в Учиху, — будь уверен, ты сдашь! Вы, — метнув свирепый взгляд на Белла и Дюфреша, — чего сиськи мнём? Быстро в зал! Теперь ты, — трость огрела Гайя, — заткни пасть и не сбивай пацана!

***

      Саске стоял в очереди на взвешивание.       — Номер семь — пятьдесят три и пять. Следующий. Номер восемь — шестьдесят три и семь. Следующий. Номер девять…       Саске было зябко и капец как неуютно. Ну извините, не привык он стоять в очереди в одних трусах. В очереди, полной мужиков, которым он был до подмышки. Жутких, крепких мужиков.       Саске встал на весы.       — Номер одиннадцать — пятьдесят шесть и четыре.       Отлично, с этим покончено, теперь надо было сдать письменный экзамен.       После него прошло ещё немного времени и сдающих стали вызывать на ринг.       Саске перелез через канаты.       Неуютно.       Зал огромный и почти пустой — лишь несколько экзаменаторов рядом с рингом, рефери, те, кто сдал письменный экзамен, ну и Гай где-то там на трибуне.       Свет прожекторов под потолком резал глаза.       — Не волнуйтесь насчёт победы или поражения, — сказал рефери Саске и его противнику под номером двенадцать. — Просто покажите на что способны.       Губы кандидата под номером двенадцать искривила надменная улыбочка. Ну да, он был гораздо выше номера одиннадцать, да и не создавал тот впечатления серьёзного противника: отличный шанс выставить себя в более выгодном свете за счёт слабого партнёра.       Гонг.       — Бокс! — дал отмашку рефери.       Бой оказался мега коротким. Что там говорил Гай? Он вырубил своего противника за десять секунд? Ну да, Саске тоже управился где-то так.       Капа двенадцатого отлетела куда-то в сторону, а он сам ничком упал на ринг.       По залу поползли шепотки:       — Ва-а-а…у.       — Жёстко он его.       — Вот так одним правым?       — Здорово вышло.       — Да, очень жёстко.       — Удар прямой правой после того, как остановил противника джебом? Сила удара выше средней. Неплохо для новичка.

Сегодня

Фото

Это то, что я думаю?

ага

я получил лицензию!

ты ещё не передумал?

На счёт чего я должен был передумать?

ну

спарринга со мной

Нет, я не передумал. А ты?

пфф

ещё чего

я о тебе беспокоюсь

Не стоит обо мне беспокоится. Ты уже думал, когда ко мне приедешь?

нет ещё

а что?

только не говори, что не сможешь

я тебя закопаю

если ты передумал

Не передумал. Но мне надо знать заранее.

в конце мая я уже свободен

в школу мне 8 августа

А что насчёт тренировок? Проблем не возникнет, если ты уедешь?

все ок

Хорошо. Вы уже решили, кто тебя проводит?

?

кто будет дома, тот и подвезёт

если что, есть такси

или ты о чём?

Ты один собрался лететь?!

ну да

Нет. Меня не устраивает этот вариант.

ты ваще нормальный?

мне сколько лет?

три года?

никуда я из самолёта не денусь!

Не надо мне тут на возраст давить, а то я тебя не знаю! Ты способен испариться даже из наглухо задраенного бункера. Спасибо, но я не хочу сходить с ума, когда вдруг не встречу тебя в аэропорту.

да ты задолбал, блин!

ты что, собрался меня везде за ручку водить?

если так, то нахрен

я не поеду

сам приезжай

***

      Песок. Сколько же здесь песка.       И камней.       Йемен подобен раскалённой каменистой пустыне, на большей части которого дождь не выпадал годами.       Худшая поверхность для пешего хода — это каменная равнина. Уж лучше бы просто песок, в самом деле, а не мелкая галька и булыжники вперемешку с ним.       Есть ли у этого край?       Должен быть. Но его не видно.       Глазу не за что зацепиться, всё какое-то… песочное, и некуда спрятаться от палящего солнца.       Когда на смену каменистой почве пришли дюны, лучше не стало: ноги тонули, песок затекал в ботинки и каждый шаг давался сложнее, чем предыдущий.       Легче всего идти выходило по такыру — растрескавшейся глине с трещинами под метр глубиной. Главное не зацепиться ботинком и ничего туда не уронить.       Рельеф до того неровный, что приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы не запнуться об пригорок или не провалиться в яму.       Йемен, в котором вместо бродячих псов — праздношатающиеся верблюды.       Сначала их жалко, этих длинношеих жителей пустыни с маленькими округлыми ушками, длинными мохнатыми ресницами и большими глазищами. Но потом им начинаешь завидовать, ведь у них есть мозоли, благодаря которым они могли лежать на раскалённой почве, густой мех от дневного зноя и ночного холода, и широкие двупалые ступни, которые гораздо лучше человеческих ног подходили для передвижения по пескам или мелким камням. Иисусе, да эти животные даже не потели, а выдыхаемая из ноздрей влага собиралась в особой складке и попадала в рот.       Итачи открутил флягу и сделал пару глотков.       Песок. Везде этот песок.

***

      Итачи смотрел сквозь оптический прицел снайперской винтовки, разглядывая улицу маленького йеменского городка. В пятидесяти метрах от него женщина открыла дверь и вышла из домика. Следом за ней вышел ребёнок. Больше никого на улице видно не было.       Их взводу было поручено обеспечить безопасность пехотной группы, и несколькими часами ранее они скрытно заняли полуразрушенное здание и в данный момент следили, чтобы морпехи не попали в засаду.       Что в Йемене поражало ещё, так это жилые дома, которые стояли в буквальном смысле посреди ничего. Песок. И дом. Бельё на верёвке сушится, коза где-то блеет, висит солнечная батарея.       До ближайшего города, к слову, часа три на машине, но машин у местных нет, а дорога пешком — это несколько дней.       Ночь в пустыне — это всегда неожиданно, но по расписанию. Закат, солнце прячется за бархан буквально за пару минут, и температура тут же падает с плюс тридцати до плюс пятнадцати, а кажущаяся безжизненной местность, вдруг оживает.       Из своих укрытий выползают сотни и сотни живых существ.       Скорпионы. Скарабеи. Пауки. Муравьи.       Рептилии и млекопитающие.       Пустыня днём и ночью — два мира. Ночью тут холодно и абсолютно ничего не видно. Дует ветер, из темноты то и дело доносятся непонятные звуки, а фонарик выхватывает чьи-то яркие глаза.       — Ненавижу насекомых, — в очередной раз ругнулся напарник Итачи.       У Итачи в руках была снайперская винтовка «М2010» — просто бомбически точная детка, одна штука которой обошлась для армии США где-то в восемь тысяч баксов. Вообще «М2010» была винтовкой взводного старшины, которого Итачи сменял, потому что он всё ещё считался в отряде новичком и по стандартам «SEAL» своя такая ему не полагалась.       На самом деле он и снайпером то пока не был. И то, что старшина дал ему в руки винтовку, было способом проверить его.       Учиха с Краучем лежали на крыше обветшалого здания на самой окраине городишка. Внизу, по некоему подобию дороги, ветер гонял пыль да мусор. Воняло.       Старшина, который до этого прикрывал улицу, а теперь отдыхал внутри, передал по рации:       «Морпехи на подходе. Продолжай наблюдение».       — Тебя это ещё не достало? — поинтересовался Крауч.       — Что именно? — Итачи вновь припал глазом к прицелу.       — Песок. Мерзкие насекомые. Солнце. Вонь.       Песок. Он был везде. Даже там, где быть просто не мог — тоже. И ещё эта совершенно не подходящая для этой местности каска… Видя в прицеле местное население, Итачи всякий раз мечтал замотать свою голову в тюрбан, но было как было: сводящее с ума солнце, которое медленно-медленно поджаривало мозги, и ветер вперемешку с песком, который в раз обдирал непокрытую кожу лица.       — Боишься, что скорпион заползёт, когда штаны приспустишь?       Крауча передёрнуло.       — Мне постоянно кажется, что по мне кто-то ползает.       — Это нервное.       «Что видно?»       — На улице никого, не считая женщины и трёх детей, — ответил Учиха.       Колонна морской пехоты остановилась, и из машины выпрыгнул пеший патруль. Как только они построились, женщина достала что-то из-под платья, а затем сделала резкое движение.       — Мне это не нравится, — сказал Итачи.       — Угу… Что-то не так… — Крауч смотрел в прибор для наблюдения. — Вот чёрт, да у неё граната! Это китайская граната!       Итачи это и так видел. Видел, но…       — Стреляй!       — Но…       Это была женщина. И там были дети.       — Стреляй! Стреляй же! Стреляй по гранате! — ругался над ухом напарник.       Итачи колебался. Рация молчала. Отряд двигался прямо навстречу женщине.       «Стреляй!» — сказал старшина.       Итачи нажал на спусковой крючок. Пуля вылетела из ствола.       Грохнул выстрел. Граната в руке женщины взорвалась.       Женщина и трое детей были мертвы. Отряд морпехов — жив.       Итачи кусал изнутри щёку, смотря в никуда.       Да, сегодня тот самый день, когда он впервые убил человека.       Намерения женщины были очевидны. Ей было всё равно, что станет с ней самой, с её ребёнком, с теми двумя детьми, которые так невовремя пришли с ним поиграть, с соседями и с теми другими, кто погиб бы от взрыва или в последующей перестрелке.       Она была ослеплённым фанатиком, в голове которого не существовало иных мыслей, кроме тех, что туда вложили. Слепая, безоговорочно следующая чужим убеждениям, доведённым до радикальности. Одержимая.       Но не дети.       Детям просто не повезло.       И три маленьких трупа — это именно то, что мучило Учиху. Не женщина. Дети.

***

      — Чем планируешь заняться, когда вернёмся? — спросил Крауч.       Ночь.       Тьма кромешная.       И оглушающая тишина, которую лишь изредка нарушает живность да напарник, который оказался уж слишком разговорчив.       — Ничем.       Итачи смотрел сквозь прицел винтовки.       — Спать надо, а эти всё молятся.       — Пусть молятся, тебе-то чего?       — Да странные они. Вокруг один песок, вон только колючки какие-то торчат, ни воды, ни жратвы, домов — раз два и обчёлся, зато мечетей своих понаставили в какую сторону не пойди — обязательно наткнёшься, — и тут же: — Тебя дома кто-нибудь ждёт? Или ты из этих?       — Из каких? — спросил Итачи, хотя ему не особо было интересно.       — Ну из тех, у кого работа — это жизнь. Знал я одного такого: ни семьи, ни друзей. Жил работой, а если какой выходной или отпуск не приведи боже, то всё, ломка у человека!       Итачи молчал какое-то время, а потом всё же ответил:       — У меня есть семья.       Да, семья была: отец, мама и младший брат. Только вот фактически или номинально? Что связывало Итачи с ними? Одна фамилия? Пара строчек в документах? Было ли ещё что-то кроме этого?       Неожиданно стало как-то…       …тошно? Страшно? Или…       Что за чувство возникло в груди, когда он подумал об этом?       Когда представил, что Саске вдруг стал чужим человеком, остался его младшим братом лишь номинально, а по факту…       По факту всё, что было между ними — исчезло. Стёрлось. Кануло в небытие за давностью невостребования.       То, что Итачи чувствовал, впервые взяв Саске на руки.       «Мой маленький Саске».       Его Саске, который дёргал сжатыми в кулачки ручками и ножками, а у Итачи сердце билось как сумасшедшее от страха сделать что-нибудь не так и от восхищения увиденным тоже.       Саске пах просто одуряюще.       А ещё орал тоже очень неплохо.       И писал весьма метко, будто специально выжидая момент, когда с него снимут подгузник.       Саске, у которого были огромные чёрные глазища. Ничего конечно, что они весьма долго смотрели «в никуда», не желая фокусироваться на своём старшем брате, но Итачи терпеливый, он был согласен подождать сколько надо.       И беззубая улыбка.       И такие сильные пальчики, которые очень цепко хватали за волосы и дёргали, дёргали, дёргали.       И все его «кусь», потому что, вы поймите, зубы режутся, дёсны чешутся, а Итачи такой мягонький и вкусненький, ну самое то!       Итачи нехило так передёрнуло, он отстранился от винтовки.       От этих мыслей стало вдруг так больно. Просто мучительно больно.       И тоскливо.       И горько.       Так что даже в переносице защипало.       Итачи потёр глаза.       — Эй, Учиха, ты чего?       — Ничего. В глаз что-то попало. Песок, наверное.       — А, ну да, этого дерьма тут навалом. Знаешь где я его недавно обнаружил?       — И где же?       Крауч продолжил негромко трепаться, а Итачи — думать о своём.       Что такое вообще «семья»? Что это слово значило для него самого?       Хотелось ли ему, чтобы дома его кто-то ждал? Кто-то близкий и любимый. И «дома» — это не в Лебаноне, а в Коронадо. В студии на Джи Авеню, которую с некоторых пор он снимал.       Раньше Итачи считал, что ему и одному неплохо. Он не гнал от себя никого специально, нет, но как-то так выходило, что всё равно всегда был один. Может быть оттого, что о нём ходило мнение как о нелюдимом зазнайке со странностями, а может быть и оттого, что он вечно оказывался для всех слишком занят. Впрочем, последнее было верно, а ещё его интересы не совпадали с интересами массы.       Сейчас же… да, Итачи хотелось, чтобы дома был тот, к кому хотелось бы возвращаться.       Человек, которого бы любил он.       Человек, который бы любил его.

***

      Они сменились.       Итачи лежал с закрытыми глазами, но не спал.       Он был военнослужащим подразделения «SEAL» ВМС США, он знал на что шёл, но также он всё ещё оставался человеком.       Обычным человеком.       С обычными человеческими чувствами.       Ему бывало страшно, и больно, и порой, несмотря на все тренировки, он поддавался эмоциями.       Сегодня он впервые убил человека.       Война… Итачи ненавидел войну. Да кто вообще мог относиться к ней по-другому? Они были здесь, на этой «маленькой войне», чтобы избежать той, другой, глобальной.       Какая ирония.       Только правда в том, что убийство под предлогом войны не перестаёт быть убийством.       Итачи сказали стрелять, и он выстрелил. Потому что должен был. Не потому, что хотел.       Тот же Крауч наверняка сказал бы, что заниматься рефлексией в их ситуации — бред полнейший. Этакий утончённый вариант мазохизма.       Крауч был тем ещё циником.       Итачи не мог не думать. Ему нужно было разобраться в себе, прийти к какому-то компромиссу.       Договориться с собой?       Женщина и трое детей мертвы, зато никто из морпехов не составил ей компанию.       Он просто защищал своих.       Она была бы жива, если бы первая не предприняла попытку напасть.       Это была не женщина, это был враг.       Да, если ты на войне, то гораздо проще делать свою работу, воспринимая другого человека не как человека. Расчеловечить. Обезличить.       Не личность с чувствами, эмоциями, убеждениями и жизненным опытом, у которой была своя семья и прошлое, а просто враг. Не человек, к которому у Итачи не было личных претензий, а враг. И Итачи — тоже не Итачи, он — военнослужащий подразделения «SEAL» ВМС США на задании.       И они тут не убивают мирное население, а борются с терроризмом.       Лёгкая тошнота и тревожность вкупе с головной болью, которая вообще была нонсенсом, мешали Итачи заснуть. Мысли — мешали тоже.       Станет ли человеческая жизнь для него со временем менее ценна?

***

      Холодный ветер.       Неспокойное море.       Брызги.       — Подъём!       Итачи, дремавший на борту лодки, открыл глаза.       — У нас танкер.       Нефтяной танкер, гружёный контрабандной нефтью, маячил впереди.       Он заправился в одном из терминалов Ирака, и теперь пытался проскочить по Персидскому заливу, но его заметили пилоты вертолёта «котиков».       Задача — подняться на борт и проверить документы. Если окажется, что судно нарушает режим санкций, то передать его морпехам или другим властям.       Катер «Morena» выглядел как жёсткая надувная лодка и был разработан для американских морских коммандос «SEAL». Он был способен разогнаться до восьмидесяти трёх километров в час и преодолеть около трёхсот семидесяти километров. Что до оснащения, то на носу и корме имелись две турели для установки автоматических гранатометов и крупнокалиберных пулемётов, так что этот маленький кораблик был в состоянии оказать огневую поддержку или отбиться от преследования.       За отделением управления находилась палуба на восемь полностью экипированных бойцов. Установленные здесь амортизирующие кресла по удобству значительно превосходили те, что использовались на авиалайнерах, так что грех было не вздремнуть, если имелась такая возможность.       Выхлоп от двигателя веял над лодкой, смешиваясь с брызгами по мере того, как катер набирал ход.       Они шли в хорошем темпе, следуя за танкером в зоне, где радар не мог их обнаружить.       Итачи поднял с палубы шест.       Поравнявшись с танкером, катер замедлился, выравнивая скорости. Двигатели иранского судна так громко пульсировали в воде, что полностью заглушали шум чужого мотора.       Когда «Morena» оказалась рядом с танкером, Итачи поднял шест вверх, чтобы зацепиться крюком за поручень на верхней палубе. Как только это удалось, он тут же резко рванул шест вниз.       Попался!       Один из котиков схватился за нижнюю часть металлической гибкой штурмовой лестницы, которая была присоединена к крюку, а другой полез на палубу танкера.       Заполненный нефтью танкер мог сидеть в воде очень низко, вплоть до ватерлинии, так что, выбрав удачный момент, вполне получится ухватиться за поручни и просто перемахнуть на палубу.       Сейчас всё было иначе.       Лестница раскачивалась вместе с катером на ветру; Итачи лез вверх настолько быстро, насколько мог. Его мышцы прекрасно помнили те сотни тысяч подтягиваний, сделанных во время «BUD/S». К моменту, когда он оказался на палубе, ребята, поднявшиеся первыми, уже направились к мостику и рулевой рубке.       Внезапно, танкер начал набирать скорость.       Капитан видимо понял, что его берут на абордаж и принял решение направить судно в иранские воды. Если ему это удастся, им всем не останется ничего другого, кроме как спрыгнуть за борт, потому как приказы недвусмысленно запрещали «SEAL» любые действия где-либо, помимо международных вод.       Итачи догнал остальных, когда они открывали дверь на мостик, успев до того, как кто-то из команды корабля её запер.       Дверь распахнулась.       Итачи вбежал внутрь, держа оружие на изготовке.       Это была далеко не первая операция, и во все предыдущие никто не оказывал им сопротивления.       Но не в этот раз.       Капитан, несмотря на то что у него не было оружия, побежал на «котика».       Это было очень глупо. Итачи не только был больше него, но и экипирован соответствующе ситуации: бронежилет, автомат…       Он взял оружие за ствол и ударил идиота в грудь.       Капитан рухнул как подкошенный, и, вот же совпадение, каким-то непостижимым образом следом за ним упал и сам Учиха, а его локоть, вот несчастье, заехал тому в лицо. Пару раз.       Поднявшись, Итачи перевернул потерявшего желание сопротивляться капитана, и застегнул на нём наручники.       Контрабанда. Контрабанда. Контрабанда.       Нефть в бочках на борту балкера, предназначенного для перевозки пшеницы. Или тысячи и тысячи галлонов нефти сверх разрешённых. Или вот финики, контрабанду которых удалось перехватить зимой.       Обычно «котики» базировались на крупных судах, которые использовались как мобильные носители для лодок. Половина взвода в течении двадцати четырёх часов отдыхала, другая же половина выходила в заданный район и ложилась в дрейф, выжидая сообщения о том, что идёт судно, глубоко сидящее в воде. Всё, что могло везти груз, подлежало досмотру — в этом и заключалась их работа.       Изредка они работали на двадцатипятиметровых катерах «Mark V», у которых имелось местечко в виде гладкой палубы за надстройкой, предназначенное для двух маленьких надувных лодок. Самый кайф был в случае, если они по каким-то причинам в операции не использовались, и тогда удавалось поспать, вытянувшись во весь рост, а не свернувшись калачиком или уткнувшись головой в борт.

***

      Взгляд «SEAL», базирующихся на Филлипинах, привлёк некий северокорейский сухогруз с очень интересной историей транспортировки грузов в Северную Корею и из неё. Ходили слухи, что это судно перевозит компоненты для производства нервно-паралитических газов, хотя по судовым документам выходило, что цемент.       Когда оказалось, что генеральным грузом на борту являются баллистические ракеты, и администрация президента наконец разродилась отдать приказ о досмотре судна, сухогруз уже был далеко.       На судно можно было высадиться разными способами. «Котики» могли бы использовать вертолёты, но при внимательном изучении снимков сухогруза обнаружилось, что над верхней палубой натянуто множество проводов, и, прежде чем десантироваться, их следовало убрать, а это лишало фактора внезапности. Что ж, оставался вариант с лодками «Morena».       Взвод был готов в любой момент погрузиться на лодки, как вдруг поступил приказ приостановить операцию: в дело влезли испанцы.       Какого хрена?       Испанский фрегат вступил в конфронтацию с северокорейским судном, которое пыталось всех одурачить, выйдя в море без флага и с закрытым названием на борту. Испанцы потребовали остановиться, сухогруз послал их нахер, продолжив движение, и в конечном итоге, вмешался испанский спецназ на вертолётах.       Пока спецназ терял время на расчистку пространства над палубой, капитан судна уничтожал компрометирующие документы и любые другие возможные доказательства.       Что ж… Задача для «SEAL» поменялась. Теперь им следовало не взять судно на абордаж, а высадиться на нём и проверить груз (обнаружить ракеты).       Насколько просто найти баллистические ракеты на судне?       Чертовски непросто!       Ракеты испарились. Их нигде не было. Зато был тот самый цемент. Судно оказалось под завязку забито мешками, каждый весом по тридцать шесть килограмм. Сколько мешков там было? Должно быть сотни тысяч.       «Котики» начали таскать мешки с цементом.       Мешок за мешком.       Мешок за мешком.       Двадцать четыре часа. Никакого сна. Только мешки с цементом.       Лично Итачи перенёс где-то… впрочем, после тысячи он бросил их считать.       Это было ужасно. Он весь покрылся цементной пылью, и чёрт знает, что там стало с его лёгкими. Они ещё были живы? Вся эта ситуация уже начинала порядком бесить его.       В конце концов под мешками появился контейнер и в ход пошли факелы и пилы.       Итачи орудовал отрезной пилой, которая была способна разрезать что угодно. Даже контейнер с ракетами.       Ему ещё ни разу не доводилось видеть их с близкого расстояния. Пятнадцать ракет, которые лежали под мешками с цементом. Они выглядели впечатляюще.       Дело было сделано.       К этому времени весь взвод был полностью покрыт цементной пылью. Несколько парней прыгнули за борт, чтобы смыть её, но Итачи не решился последовать за ними. Кто знает сколько в нём этой пыли? И что будет, когда она намокнет?

***

      Кувейт.       И первая песчаная буря Итачи.       Это выглядело прямо как в фильмах: огромное коричневое облако быстро двигалось к ним. День внезапно превратился в ночь. Вихри песка были повсюду.       В Америке случались пыльные бури. Взять тот же «Пыльный котёл», который проходили ещё в школе. Период в шесть лет, когда серия пыльных бурь накрыла США и Канаду, заставив сотни тысяч фермеров бросить всё и переехать. Тучи пыли заслоняли солнечный свет, зимой выпадал красный снег, люди страдали от пыльной пневмонии, а миллионы гектаров почвы потеряли верхний гумусовый слой, отчего плодородные земли превратились в пустыню.       Песок был повсюду, он буквально растворился в воздухе. Попади в глаза — и ни за что не вытащишь оттуда.       Взвод Итачи прибыл в Кувейт для тренировок, и это означало, что теперь большую часть времени они проведут за рулём пустынных патрульных машин, также известных как «DPV».       Машины выглядели очень круто. На каждой спереди был установлен крупнокалиберный пулемёт и гранатомет, а также ручной пулемёт на корме и пусковая установка с ракетами. Плюс двадцать пять к крутости добавляла спутниковая антенна, болтающаяся на самой верхней точке машины.       Увы, в случае с военными действиями, только лишь выглядеть круто недостаточно. Но кому есть до этого дело, правда же? «Раздетыми» машины действительно напоминали те, что участвовали в различных рейдах. Проблема была в том, что «котики» не водили машины «раздетыми». Артиллерия, рюкзаки, запас питания и воды для выживания в пустыне в течение нескольких дней, канистры с горючим и три полностью экипированных «морских котика» — не мало, правда? А если ещё вспомнить, что на этих тачках маленький движок, то станет вообще грустно.       Чем занимались «котики» каждый раз по возвращении? Правильно, шли ремонтировать машины.       Наверное, главной целью этих тренировок было заебать. Ну правда же. Сначала надо хорошенько потрахаться с тачкой, чтобы поставить её на колёса, потом, если почва окажется хоть немного мягкой, достать лопаты и начать её откапывать.       Учиха, будучи стрелком, забирался на сидение «DPV» позади водителя и навигатора, надевал тактические баллистические очки, пристёгивался и старался крепко держаться. Багги разгонялся до ста двадцати километров в час, и начиналось веселье. Сначала Итачи выпускал несколько очередей из крупнокалиберного пулемёта, затем дёргал рычаг у сидения и поворачивался спиной против движения к ручному пулемёту, а если имитировали атаку с бока, то брал автомат!       Это был просто полный улёт. Возможно, всё это выглядело даже круче, чем в фильме «Безумный Макс 2: Воин дороги».       На барханах машину швыряло вверх и вниз. Точное прицеливание? Не-а. В лучшем случае стреляй и надейся на то, что скорострельности и мощи огня хватит, чтобы устроить врагу ад.       Чем ещё они занимались в пустыне? Ну, много упражнялись в ориентировании, сооружали скрытые наблюдательные пункты, производили разведку, а ещё окапывались, накрывали машины маскировочной сетью и пытались сделать их невидимыми посреди пустыни.       Ха-ха.       Как бы кто не старался, в итоге «DPV» выглядели как багги, пытающиеся стать невидимыми среди пустыни.

***

      Однажды их взвод отправили осмотреть одно здание, где по слухам содержались пленные американцы.       В доме оказалось пусто, а вот в подвале в глаза бросились свежие следы. Установив освещение, ребята стали копать.       Довольно скоро Итачи наткнулся на ногу в брюках, а следом появилось и всё тело. Свежезахороненное.       Тошнота накрыла Учиху, но он продолжил копать, стоя на коленях, с зафиксированной в положении мотыги лопатой.       Кто-то копал вместе с ним, другие же оттаскивали тела наверх. Но общим было одно: работали все молча.       Тяп. Тяп-тяп. Тяп.       Сталь врезалась в грунт.       Шурх. Шурх.       Земля сгребалась в сторону.       У этого был конец?       В голове было туманно, руки, несмотря на всю их силу, сейчас казались слабыми.       Ещё одно тело.       Затем ещё.       Все они были молодыми парнями.       Итачи вытаскивал из ямы мёртвое тело незнакомого ему человека, а в голове почему-то пульсировала мысль, что следующим окажется его брат.       Идиотские глупые мысли, от которых он никак не мог избавиться.       Чем больше людей они доставали из могилы (а там их было чертовски много), — тем больше Итачи уверялся, что одним из них окажется Саске. Он хотел бы закрыть глаза, он хотел бы не смотреть в мёртвые лица, но как тогда убедиться, что ошибся? Его тошнило, внутри всё сжималось и дыхание было таким тяжёлым… Ему бы смениться. Ему бы выйти подышать воздухом, но он всё продолжал копать.       Тяп-тяп-тяп.       Шурх. Шурх. Шурх. Шурх.       Сердца этих парней давно уже остановились. Кровь в венах тоже больше не двигалась. Нижняя часть тел приобрела фиолетово-синий окрас, тогда как верхняя стала мертвенно бледной.       Холод.       Смертельный трупный холод.       И такие ужасные лица, с которых смерть стёрла все естественные морщинки и складки, словно ботоксом обколола. Лица, на которые невозможно было смотреть. Неестественные. Жуткие.       Итачи тошнило всё сильнее. От нервов, от гнилостного запаха, которым знаменовалось пиршество бактерий и грибков, от ситуации в целом.       Наверное, узнай он в очередном теле своего младшего брата и его сердце тут же остановилось бы, потому как слишком. Это всё было слишком.       Наконец, последний труп.       Не Саске.       Итачи почувствовал несказанное облегчение, почти что восторг, но потом, при виде убитых молодых мужчин, которых они выкопали, на него навалилась невероятная тоска.       Это был ужас мирного времени — обманчивый покой.       Войну никто не объявлял и потому чувство безопасности туманило разум. Но это была лишь иллюзия. Иллюзия, потому как война, вот она, прямо за углом, но никто об этом не узнает, пока не столкнётся нос к носу.       Войну никто не объявлял. Можно схватить кофе в «Старбаксе», поехать в офис и построить планы на вечер. И пока кто-то будет хлебать пиво, сидя на диване и болея за любимую команду, где-то будут пытать людей, готовить биохимическое оружие и планировать террористическую атаку.       Учиха достал телефон и набрал брату.       Длинные гудки.       И с каждым новым, пружина у Итачи внутри всё сжималась, и сжималась, и сжи…       — Привет, ты чего вдруг решил мне позвонить? — наконец послышалось запыхавшееся в трубке.       Итачи выдохнул.       — У тебя всё хорошо?       — Ну да. А что?       — Ничего. Почему трубку так долго не берёшь?       — Э… я в душе был. И вообще, мне что, теперь и в толкан с телефоном ходить, раз ты такой нервный?       Итачи хмыкнул, окончательно расслабляясь:       — Можно подумать ты и так с ним не ходишь.       — Придурок, — фыркнул Саске. — Чего звонишь то?       — Мне уже пора, потом поболтаем. Саске…       — М?       — Побереги себя, хорошо? Без приключений там.       — Итачи, ты чего вдру… — но тот уже положил трубку. Идиот! Кому стоило поберечь себя, так это ему, а не Саске!

***

      Итачи в составе полного взвода перебросили в крошечный городишко на Аляске для обнаружения группы террористов. И хотя разведка не говорила о количестве, «котики» не рассчитывали встретить крупную группу противника.       К слову, по данным переписи две тысячи десятого года, численность этого населённого пункта составляла тридцать семь человек.       Как только они заняли небольшое здание на самой окраине поселения, по ним тут же открыли огонь.       Их ждали.       Огонь усиливался, и через пару минут парни поняли, что окружены, и пути к отступлению отрезаны.       Они попали в ловушку.       Итачи начал убивать террористов, — они все начали, — но на месте одного сражённого тут же появлялось пять.       Обычно столкновения были иными: интенсивный огонь несколько минут, ну может час в исключительных случаях, а затем одна из сторон отступала. Сейчас же всё было иначе. Огонь не стихал всю ночь. Та сторона знала, что «морских котиков» намного меньше, и что они окружены.       С каждым часом боевики приближались всё ближе и ближе, пока «котикам» не стало очевидно, что их планируют штурмовать.       Итачи, да и каждый из их взвода, был готов умереть. Или, что хуже, попасть в плен.       Плен… Все «морские котики» проходили через пытки — это делалось на случай, если они всё же попадутся. Инструкторы пытали их настолько серьезно, насколько вообще могли, едва избегая серьезных повреждений. Они говорили, что у каждого есть точка перелома, и что каждый пленный в конце концов сдается. Но «морской котик» должен был постараться сделать все возможное, чтобы заставить убить себя прежде, чем сломается и выдаст секреты.       Итачи, привалившись к стене, думал о семье.       Если штурм случится, ему стоило умереть до того, как его схватят.       К этому времени он уже расстрелял большую часть своего боезапаса, но расстояние между ними и террористами всё сокращалось и сокращалось, и теперь бой шел на гораздо более короткой дистанции. Учиха стал размышлять, что делать, если дойдет до рукопашной. У него был пистолет и нож. В конечном итоге, сгодится даже камень, лишь бы не голыми руками. Он сделает всё, что сможет, а потом умрёт.       Итачи подумал о Саске.       О ласковой улыбке мамы.       О хмуром лице отца.       В груди, больно звеня осколками, билось о рёбра сердце.       Как же жаль. Как же жаль, что он не успел о многом им сказать. Как же жаль, что он не сможет к ним вернуться. И слёзы, как восковые потёки свеч, изрисуют их щёки.       Мамы.       Отца.       Саске.       Его щёки, которые Итачи хотел бы покрыть сотней тысяч кратких поцелуев.       Прижать к своей груди. Обнять. Сказать: «Я вернулся».       В его чёрных бездонных глазах наверняка притаилось много слёз, но Итачи не хотел быть причиной, по которой Саске их выплачет.       Звуки выстрелов стирали черты брата, поднявшаяся пыль путала образ, но в голове сквозь дебри разнообразных мыслей всё ещё звучал его голос.       — Братик! Братик!!! — истошный крик в ночи.       Итачи, в ужасе вскочив, побежал в соседнюю комнату. Там, развалившись на постели в замысловатой позе, лежал довольный собой Саске.       — Братик, скажи, я красиво лежу?       Под подошвой ботинок хрустело стекло.       Вражеские патроны нещадно увечили здание. Летели щепки, ошмётки утеплителя, осколки пластика, куски гипсокартона.       Всей этой гадостью невозможно было дышать. Особенно мучили волокна минеральной ваты. Их острые, тонкие обломки легко разлетались повсюду и, попадая на кожу, вызывали нестерпимый зуд. Думать о том, сколько этой гадости проникло в лёгкие совершенно не хотелось. Если штурм завершится успехом, то воспаление лёгких окажется наименьшей проблемой.       — Ой, Итачи, смотри, это маленький баранчик, да? — тыкнув пальчиком во французскую болонку.       С каждой ушедшей минутой, с каждым новым выстрелом, надежда, как песок пустыни, уходила сквозь пальцы. Она обжигала кожу, как зажатый кусок льда в кулаке, и таяла… таяла… таяла…       Итачи сжал пересохшие губы.       Вена на виске вздулась, выступив бугристой зеленью на бледной коже.       Плечо взорвалось болью, когда его задел пробивший стену патрон.       Царапина.       Плевать.       Это совсем не больно.       Что у Итачи болело — так это сердце. Оно рвалось из груди, желая проститься с теми, кто был дорог.       Прощай…       Прощай…       Прощай…       — Ну кто опять воды тут поналил, а? — зарычал Итачи, заходя в ванну, где перед зеркалом Саске занимался самолюбованием.       — Кто-кто… — не отрываясь от своего отражения, — твой любимый братик, твоё солнце, твой…       Итачи улыбнулся своим воспоминаниям, в переносице защипало.       — Эй, рису-рису, хватит уже скакать.       Чувства Итачи словно распяли. Сердце ужасно щемило. Почему всё получилось так?..       Саске…       Мама…       Отец…       Боевики приближались. По расчётам, оставалось где-то пять минут жизни.       С каждой ушедшей секундой Итачи пробирало всё больше. Нет, он не боялся умереть, но он не хотел умирать вот так, молча, не попрощавшись. Он хотел бы ещё раз увидеть своего младшего брата и маму с папой, и… Сказать им, что всё хорошо.       Всё хорошо.       Это его выбор.       — А сейчас кто я? Ну? Ну кто я? Р-р-р-р-р… — Саске, скалясь, подполз на четвереньках к сидящему на стуле брату и принялся царапать коротко стриженными ногтями его ногу.       — Ты… Тора?       — Да! А теперь? Теперь кто? — принявшись потираться щекой о его голень и мурчать.       — Нэко.       — Да! А теперь? — Саске боднул его ногу.       — О:си, — Итачи вздохнул и опустил руку, чтобы лоб брата ткнулся ему в ладонь, а не в ногу. — Хватит тереться лицом о мои штаны. Придумай другую игру.       — Да! А теперь?! — Саске зашипел, высунул кончик языка, а потом приготовился и прыгнул на брата.       — Ай! Совсем сдурел?! — разозлился Итачи, когда тот его укусил.       Саске разжал зубы и сообщил:       — Я не «сдурел». Я кто? Ну кто я?       — Ты контю:!       Саске нахмурился.       — Змея не так будет! Что ты обманываешь!       — Я не обманываю, — Итачи поднялся со стула. — Это я специально для тебя новые слова выучил! Ты контю: и ещё ты муси, и дани, и хиру, а когда в зеркало на себя любуешься, так вообще кудзяку!       Саске поджал нижнюю губу.       — А ты… А ты! — ему так хотелось пообиднее обозвать его, но ничего хуже «верблюда» по-японски он пока не знал.       Всё.       Боезапас у Итачи кончился, остался только пистолет и нож. Кто-то из парней ещё отстреливался последними патронами, продолжая сдерживать штурм, но времени не осталось.       Чёрт.       Итачи привалился спиной к стене, заходясь кашлем от всего того дерьма, что проникло в его лёгкие. На глазах выступили слёзы.       Чёрт.       Саске ещё даже не шестнадцать. Ещё не шестнадцать.       Итачи было так горько о того, что он не застанет эти шестнадцать. И восемнадцать. И двадцать один — тоже. Он вообще больше ничего не застанет. Не увидит взрослого брата. И никогда не узнает каким тот станет.       Ну почему…       Две минуты.       За это Саске точно его никогда не простит.       В горле стоял ком.       И сердце так болело.       Пальцы стискивали пистолет.       «Прости меня, мой маленький брат».       Радиопередатчик вдруг пискнул и сообщил: «Мы приближаемся к вам. На шесть часов».       Морпехи шли им на выручку. Они не умрут.       Итачи тяжело выдохнул и сполз по стене. Как же было… дерьмово.       Адреналин. Предвкушение собственной смерти. И все те мысли, что в предсмертных судорогах метались внутри черепной коробки. Отсутствие глушителя на оружии, опять же, отчего его мозг заработал небольшое сотрясение, а уши болели так, что не передать словами.       Господи…

***

      Фугаку особенно тяжело переживал командировки Итачи, и внешне это проявлялось гораздо заметнее, чем у Микото. Это забавно — если ситуация неподконтрольна, то сильные люди чувствуют себя намного хуже, чем все остальные. Микото переносила всё стоически, но Фугаку, стойкий во всех остальных ситуациях, превращался в семейного «переживальщика».

***

      Итачи наконец смог попасть в школу снайперов.       Подготовка в школе снайперов оказалась для него одним из самых тяжелых испытаний, после «BUD/S». Его голова постоянно была чем-то занята, он поздно ложился и рано вставал, а ещё постоянно бегал и подвергался иному стрессу.       Но всё это, до боли напоминающее «BUD/S», и было ключевым элементом подготовки. Поскольку стрелять по ученикам инструкторы не могли, они использовали любые иные способы, чтобы те почувствовали себя под прессом.       Сначала курсантов обучали использовать компьютеры и камеры, которые являлись частью их работы. Снайпера «SEAL» — это не просто стрелки. Фактически стрельба — это лишь небольшая часть их работы. Важная, даже жизненно важная, но это не всё.       Снайпер «SEAL» должен уметь наблюдать.       Ему вполне могут приказать в одиночку произвести разведку. Даже если заданием будет уничтожение конкретной цели, всё равно первым делом надо будет изучить место проведения операции.       Снайпер «SEAL» должен уметь выслеживать.       Сталкинг — скрытное выдвижение на позицию, — проще сказать, чем сделать. Плавно и осторожно добраться до места, которое обеспечит наилучшие условия для выполнения задания. И дело здесь ни разу не в терпении. По крайней мере, не только лишь в нём.       Нужно время. Очень много времени. Если хочешь убить кого-то, будь готов ждать день, неделю, две недели. И без перерывов на поплескаться в душе.       Задание: пересечь покосный луг.       Итачи несколько часов потратил на то, чтобы покрыть свой маскировочный костюм травой и сеном.       Маскировочный костюм — это такой базовый камуфляж из брезента, к которому можно крепить всё, что потребуется для того, чтобы слиться с окружающей местностью, и при этом не выглядеть как человек, на одежу которого налипла грязь и трава.       Классный прикид для снайпера в засаде.       Но как же в нём жарко!       И, кстати, костюм вовсе не делал невидимым. Захотелось сменить позицию? Будь любезен сменить и камуфляж. Снайпер должен выглядеть так же, как и местность, по которой он движется.       Итачи м-е-д-л-е-н-н-о полз через поле, когда услышал звуки, издаваемые гремучей змеёй.       Где-то поблизости.       Вот же… собака страшная!       Эта гадина облюбовала для засады камень, который Итачи надо было пересечь, и уходить никуда не собиралась.       Они играли с ней в гляделки какое-то время, пока Учиха не сдался и пополз в обход, меняя свой курс, потому что не со всеми врагами стоило сражаться.       Во время тренировок по сталкингу инструкторы оценивали бойцов не по первому выстрелу, а по второму. Иными словами, если снайпера видно после первого выстрела, то это провал. Мало один раз нажать на крючок в надежде, что этого окажется достаточно, хорошо бы иметь шанс выстрелить снова, а также уйти с позиции, и желательно живым.       А ещё не стоило забывать, что идеальных окружностей в природе не существует!       Тогда как быть с оптическим прицелом и стволом винтовки?       Ленточки, шнурочки, верёвочки. Всё это прицепить на ствол и разукрасить из баллончика. А, ну и не забыть про пучки растительности перед прицелом.       М-р-а-к.       Потом шла стрельба.       В отличии от фильмов, не все снайперские выстрелы направлены в голову, и не всегда достаточно одного выстрела, чтобы противник упал (особенно, если это накачанные наркотиками сумасшедшие). Отличная мишень — это центр корпуса — хорошая жирная цель, занимающая много места!       До попадания в «SEAL» Итачи уже умел стрелять. Точнее, он умел делать так, чтобы пуля, вылетевшая из точки «А», попала в точку «Б».       В школе снайперов он узнал о науке, которая за этим стояла.       К примеру, ствол винтовки не должен ни в одной точке касаться ложа, иначе вибрации, возникающие при прохождении пули и передающиеся касающимся ствола предметам, повлияют на точность. Кроме этого, существовала такая штука, как сила Кориолиса. Кто бы мог подумать, что вращение Земли тоже оказывает влияние на траекторию пули? Сколько дохрена всего оказывает на неё влияние! Поправка на ветер. Поправка на дальность. Зависимость упреждения от расстояния и от скорости движения цели — если человек идёт, если он бежит.       В снайперской школе это заколачивали в голову так, чтобы намертво. Всю эту информацию должен был помнить не только мозг, но и руки, ладони, пальцы.       Но фишка в том, что в боевой ситуации времени на расчёты нет. Ты должен стрелять, пока не застрелили тебя.       И ты стреляешь.       Итачи учился смотреть на мир другими глазами.       «Если бы я хотел убить меня, какую бы позицию я выбрал? Эту крышу. С неё я смогу расстрелять целое отделение».       Он учился не только смотреть и видеть, но и воспринимать.       «Какие движения привлекут внимание? Какие характерные черты выдадут засаду?»       Наблюдение — это безумно тяжёлая выматывающая работа. В обычной жизни мы не наблюдаем, мы просто скользим взглядом, не вдумываемся, не анализируем, не запоминаем. Стоит попробовать сконцентрировать своё внимание на мелочах, и голова вспухнет уже через пару минут.       Месяцы, которые Итачи провёл в школе снайперов, подошли к концу, а вместе с ними и его обучение.       Учиха, наконец, вернулся домой.