Слоны не бросают на ветер слова

      Рассвет, как и было обещано, Саске встречал на смотровой площадке, прижимаясь плечом к брату и стуча зубами. Итачи же сидел, подложив под зад пенку, потому как за ночь камни остыли, и как ни в чём не бывало наслаждался видами, словно на улице не было пять утра, и воздух не остыл, и есть не хотелось...       Кепка. Очки. Запрятанные под головной убор волосы. И весь такой расслабленный, что Саске от его вида аж немного подташнивало.       У Саске расслабиться вот почему-то никак не выходило. А ещё бесило, что они тут были не одни. Другие любопытные тоже припёрлись и, несмотря на то, что они с братом сидели в отдалении, всё равно раздражали. По крайней мере Саске. Что до Итачи, то ему, похоже, было лучше всех. Ещё бы: встать в пять утра, хотя нет, даже ещё раньше, потому как в пять они уже шли в сторону смотровой площадки, потом полчаса тащиться к этой самой площадке, потом вот сидеть на камнях в ожидании чуда. Ну не чудно ли?       И ничего, что сам вчера на это и согласился.       Вообще-то, в целом всё было бы не так плохо, не будь тут лишних действующих лиц, массовки, так сказать. С братом хотелось побыть наедине. Он заслужил! Хотя бы раз!       Наблюдая за тем, как тьма медленно серела, он вспоминал о том, как Итачи обнимал его вчера. Его сильные руки, в коконе из которых становилось так хорошо.       Ночь цеплялась за небосклон и не хотела уползать, но с каждым ударом сердца всё таяла, таяла и таяла.       Как обнимал тогда, дома, когда нога была в ортрезе. Как бережно втирал мазь, кормил чуть ли не с ложечки и всё своё внимание отдавал ему, Саске.       Влажный ветер изредка касался лица лёгкой волной. Слышался еле заметный, неясный шёпот уходящих сумерек. Было зябко и хотелось спать.       Небо бледнело и в итоге стало настолько светлым, что казалось бесцветным. Заря неумолимо разгоралась и вот, наконец, показались первые золотые лучи. Они мазнули по глазам, знаменуя начало нового дня, и за ними следом медленно всплыло багровое солнце, окрасив всё в алый цвет: яркий, тёплый, страстный.       Итачи был рядом, и это являлось самым важным в этот момент. Саске прижимался к его плечу, ища связи, а в голове дурные мысли крутились. Например, что какая-нибудь другая будет сидеть вот так, как сейчас сидят они. Что другая будет касаться губами горячей спины его брата, как когда-то это делал он. Что Итачи будет улыбаться и смеяться для неё. Что это её волосы он будет пропускать сквозь пальцы и обнимать, касаясь кончиком носа затылка, тоже её. Что это с ней брат будет… Что её будет…       От вспыхнувших в голове образов в переносице защипало. Вдруг возникшая ревность, дикая, как необъезженный конь, просто втоптала Саске в землю, переломав все двести с лишним костей.       Невозможно. Он так не сможет. Он просто чокнется, если об этом узнает.       Если увидит.       Нежные лучи мало-помалу становились теплее. С холодом, спрятавшимся в камнях, они пока совладать не могли, но вот согреть кожу и немного воздух — вполне, так что зубы Саске наконец-то перестали отбивать чечётку.

***

      На обратном пути Итачи сказал, глядя ему в спину:       — Мне казалось, ты будешь рад, что уже сегодня вернёмся в гостиницу, но ты какой-то кислый.       Губы Саске сами собой искривились, а с языка сорвалось едкое:       — Мне стоит скакать, чтобы выразить, как непередаваемо счастлив? Я устал.       — Почему в твоём голосе мне слышатся обвиняющие нотки? Могу напомнить, кто выбрал этот маршрут.       — Ну давай, скажи своё любимое: «Я же говорил!» Самоутвердись за мой счёт.       И зачем он это сказал?       Всё это было не по адресу. Итачи никогда не говорил ему бесячее: «Я же говорил!», и за его счёт не самоутверждался подавно.       — Почему ты опять срываешься на мне? — пропустив мимо ушей всё неприятное и говоря абсолютно спокойно. Пока что.       Саске фыркнул:       — Я всегда так разговариваю.       — Ты считаешь это нормально так говорить со своим старшим братом? Не припоминаю, чтобы в этой вселенной такое было допустимо.       — А что, тебе что-то не нравится? — и столько язвительности в каждом слове, в каждой букве, что невозможно это слушать.       Итачи оглянулся — позади никого. Впереди, впрочем, тоже.       В пару быстрых шагов он догнал Саске, поймал за руку и дёрнул на себя, разворачивая: как же надоело вести разговоры с его затылком. Глядя в распахнувшиеся в удивлении глаза, сказал тихое, но угрожающее:       — Перестань себя так вести.       Секундное замешательство прошло — и в голосе Саске снова послышалось до противного фыркающее:       — Как?       — Ты хамишь. Специально. Зачем? Чего ты добиваешься? Проверяешь границы моей к тебе любви?       Саске дёрнул руку, но ничего не вышло: держали крепко.       — Дурь некуда девать? — Итачи держал его достаточно больно, и Саске едва сдерживался, чтобы не втянуть воздух сквозь зубы.       Ну и пусть.       Итачи смотрел так, как смотрел тогда, дома, в Лебаноне. От его такого взгляда нервные клетки вспыхивали и сгорали одна за другой, а руки с ногами переставали слушаться, словно замороженными давно отвалились. Такого взгляда Саске удостаивался крайне редко, но каждый эпизод остался прочно впаян в память. Вот и сейчас, стоило посмотреть брату в глаза, волоски на теле дыбом вставали, и внутри всё обмирало.       Его любимый ужасный старший брат взирал на него свысока, и в каждой чёрточке его лица, его фигуры, во всём его теле было столько превосходства. В пронизывающем насквозь взгляде. В твёрдых, сжатых в линию, но наверняка нежных губах. В пальцах, которые сейчас ощущались не иначе как тиски.       Да, Саске провоцировал его. Провоцировал, хоть и не понимал зачем. Чего он хотел добиться этим?       Ссоры? Нет, конечно, не её. Чего же тогда?       Чтобы старший брат вот так вот схватил за руку и отчитал? Чтобы наконец-то побыть вместе хотя бы так?       Да.       Чтобы вот так, как сейчас. И пусть даже причинит боль — Саске стерпит, только бы и дальше был рядом. Только бы и дальше оставалась между ними эта связь. Тесная. Чем-то даже немного интимная, по крайней мере для одного.       «Проверяешь границы моей к тебе любви?»       Да-да-да-да!       Именно их-то Саске и проверял. Эти чёртовы границы, чтоб их. Не понимая, не осознавая, интуитивно тянулся к невидимой черте, в желании порвать её к чертям.       Насколько любит?       Сколько всего ещё спустит?       Насколько не безразличен ему?       — Не думай, что можешь командовать мной, — Саске вывернул руку, и Итачи не стал держать, отпустил.       — Растерял элементарное воспитание? Мне напомнить? Ты, чувствую, именно этого и хочешь.       Саске знал этот взгляд. Этот и многие другие. Итачи искусно владел этим оружием и не стеснялся им пользоваться: испытующий, укоризненный, понимающий, сочувственный… Сколько этих взглядов было?..       Конечно, Саске хотелось бы других: жадных, томных, просящих и многообещающих, а главное — влюблённых, но сейчас на него смотрели, увы, не так.       Прикрыв глаза, Итачи тяжело выдохнул, сбавляя обороты. Сказал значительно тише:       — Эта поездка — для тебя. Гранд-Каньон — для тебя. Этот тур выбрал ты. Саске, да весь мой отпуск — для тебя. Всё, что только хочешь. И ты ещё огрызаешься? Совесть есть?       А после, обогнув его, молча пошёл по тропе.       Саске последовал за ним.       Итачи был прав. Его идеальный старший брат всегда и во всём оказывался прав. И произошедшее не стало исключением. Стоило бы извиниться за своё отвратительное поведение, но язык намертво к зубам присох и не подавал признаков жизни.       Саске ненавидел извиняться.       Саске ненавидел просить прощения.       Да, умом он понимал, что был не прав, но что-то внутри стоически сопротивлялось и держало оборону, поэтому никаких «извини меня». Никаких «прости за моё отвратительное поведение».       Итачи же был зол на брата. Вспоминая слова отца, ужасно не хотелось признавать, что, возможно, тот всё же был прав. Что тогда, когда Саске было двенадцать и его поведение стало в корне неприемлемым, стоило что-то сделать. Не «boot camp», нет, против него Итачи был даже сейчас, но, возможно, что-то другое? Неужели больше не нашлось вариантов? Тогда, прижимая телефон к уху плечом, Итачи слушал маму, а та — рассказывала про Саске. Про все его «меня от вас тошнит!» и «ну и что ты мне сделаешь?» Про хамство, прогуливание занятий и сомнительный круг общения; про то, что несколько раз хватало наглости не ночевать дома.       Итачи слушал. Слушал и, как всегда, защищал.       А стоило ли?..       

***

             Сняв лагерь, группа двинулась в путь.       Итачи шёл сразу за гидом, Саске — ближе к хвосту группы. Позади о чём-то не переставая трепались Кристен и Мейси, но он их не слушал.       Над головой проплывали облака. Они летели кусками ваты по синему небу, которое на себе держали огненно-рыжие стены Гранд-Каньона и, если очень постараться, можно было представить, что находишься в колодце.       В огромном-огромном колодце, маленькая-маленькая человеческая песчинка.       Итачи шёл не оглядываясь. Саске — злился.       То и дело под ногами стали появляться самодельные ступени: толстые палки, вкопанные в землю; уклон становился всё круче. Тропа принялась петлять как сумасшедшая, и всё чаще Саске терял брата из вида.       Несмотря на изгибы тропы, необходимые для того, чтобы облегчить подъем в гору, всё равно было тяжело. С каждым шагом уклон становился только больше и казалось, что ещё немного и придётся встать на четвереньки и ползти.       И тут прозвучало желанное:       — За поворотом будет площадка для отдыха.       Их последняя остановка. Их последняя смотровая площадка.       Саске увидел деревянный навес, лежащий на четырёх не колоннах даже, а скорее собранных из камней небольших пирамидах. Из-за столь громоздких опор солнце не могло осветить беседку полностью и поэтому внутри царила полутень. Взойдя по каменным ступеням, он окунулся в приятную прохладу.       Едва скинул рюкзак на лавку, собираясь на него же и облокотиться, как под навес приползли родители Хантер и гид. Оставаться тут же расхотелось и, оставив вещи, Саске поплёлся осматривать окрестности.       Дорожка вела куда-то за беседку. Пройдя по ней немного, он вышел к обрыву. Надо же, а они, оказывается, почти взобрались на плато.       Под ногами — крошащийся край одной из стен Гранд-Каньона. Перед глазами до самого горизонта — сам Гранд-Каньон. Петляющие тропы песочными змейками вились по его дну, пропадали за скалами, терялись за холмами, появлялись вновь. Кроны деревьев с высоты выглядели как маленькие болотные кочки, как пучки травы, натыканные то там, то тут.       Несколько геологических эр Земли раскинулись перед глазами во всём своём великолепии. На замысловатом древнем фундаменте лежали многочисленные слои горных пород: граниты Зороастра, образовавшиеся из застывшей магмы, кристаллические сланцы Вишну, сформированные в условиях больших давления и температуры, разноцветные слои осадочных пород — наследие глубоких и тёплых морей, которые господствовали здесь сотни миллионов лет назад.       Моря становились сушей, суша погружалась под воду, а потом, вновь поднявшись, превращалась в пустыню. И вот, когда один период не раз сменил другой, по образовавшейся тверди потекли извилистые потоки, чтобы в последствии дать жизнь реке Колорадо. Та, стекая со скалистых гор, понеслась к морю, по пути вырабатывая новый профиль каньона. Миллионы лет назад и до сих пор её воды точат камень, делая каньон всё глубже, и сейчас Саске смотрел на это с высоты, так что дух захватывало.       Порыв ветра ударил в лицо, он поморщился и сделал шаг назад: не хватало ещё оступиться и отправиться в полёт — без сомнения великолепный, учитывая виды, но, увы, смертельный.       Обогнув внушительный куст агавы, Саске пошёл по тропе вдоль обрыва к куску породы, что возвышался в её конце. Не отвалился ещё, осыпавшись камнями вниз, и потому продолжал красоваться своими изъеденными временем боками: чёрно-серыми, через которые то тут, то там проглядывало нежное розово-красное нутро.       Саске коснулся каменной кожи и повёл пальцами по её неровностям, обходя глыбу по кругу, раздумывая, а не залезть ли на неё? Почти обошёл уже, выбирая, с какой стороны лучше подступиться, как заметил брата: тот сидел, привалившись к ней спиной и, по всей видимости, наслаждался видами.       Саске медлил, решая подойти или нет. Ему всё ещё было плохо, извинения намертво застряли в горле и никак не хотели покидать его.       — Я тебя потерял, — глухо сказал он, всё же подходя. — За камнем не видно.       Итачи поднял голову и, глядя снизу вверх, поинтересовался:       — Ты меня искал?       — Нет. Просто… бродил и увидел.       Саске стоял, опершись рукой на глыбу и ждал. Чего-то… Возможно, дозволения остаться, или улыбки на краешке рта, как символа прощения, или просто разговора, будто ничего и не случилось ранее.       — Хочу побыть один.       — А… Ладно, окей, — горло сдавило, чувство неловкости охватило всё тело. Брат на него уже не смотрел, и как же… мерзопакостно, когда вот так вот прогоняют. Вежливо.       Итачи прикрыл глаза, слушая, как шуршит песок вперемешку с камнями под подошвой кроссовок уходящего брата.       Ветер потрогал щёки, коснулся губ, дунул по ресницам.       Внутри было неспокойно. Мысли крутились вокруг Саске и Элиан: никак не получалось не думать об отвратительном поведении брата и о том, как тот всё воспримет. По правде говоря, Итачи не планировал их знакомить. И дело было даже не во взрывном характере мелкого, а в том, что он в принципе и не собирался знакомить семью с кем бы то ни было, пока всё не станет серьёзно.       В телефонном разговоре с Элиан Итачи лишь сказал, что сообщит, когда вернётся в Коронадо. Не стал говорить о том, что отпуск уже начался, как и о том, где и с кем находится сейчас, ведь понятия не имел, как долго пробудет с братом, и потому обещать что-то не имело смысла. Конечно, свою девушку увидеть хотелось. Итачи соскучился по ней и по тому, что между ними было, но вопроса о том, кому отдать приоритет: ей или брату, — даже не стояло. Отпуск был месяц, Саске приехал на две недели, но даже если бы и на все четыре — Итачи всё равно бы провёл это время с ним. Не с ней.       Потому что так было правильно.       Потому что поступить иначе он не мог. И слушая ветер на вершине скалы, Итачи впервые испугался власти, которую обрёл над ним Саске, потому что понял: что бы его младший брат ни попросил и ни попросит ещё, он никогда не сможет отказать ему по-настоящему.

***

      Последний участок тропы Итачи преодолевал в молчании, но под болтовню остальных. Тур подходил к концу, группа делилась впечатлениями, да и скорая встреча с удобствами гостиницы не могла не поднять людям настроение. Оглянувшись на брата, Итачи ожидал увидеть его изрядно повеселевшее лицо, но нет, Саске по-прежнему был не в настроении, и даже скорая встреча с благами человеческими ничего для него не меняла. Впрочем, об этом думать сейчас не хотелось.       Итачи остановился и посмотрел на Гранд-Каньон. Это место не являлось обзорной площадкой, но чёрт, какой же от сюда был вид! Они практически взобрались на плато, остались какие-то метры, а каньон лежал там, глубоко внизу. Две его стены брали здесь своё начало, тянулись к горизонту, но так и не достигнув того, резко обрывались. Поверх исполинских скал лежали облака, укрывая долину тяжёлым одеялом, и это было так странно: они действительно взобрались выше туч, что плыли сейчас над ущельем. Над тёмными облаками простиралось чистое небо: белёсое, почти прозрачное и невозможно яркое, а под ними — темнота. Она расползлась по каньону, разукрасив всё в тёмно-синие цвета и казалось, словно там внизу другое измерение, неосторожный шаг — и окажешься в нём.

***

      Итачи так устал, что когда наконец оказался в номере, то сразу упал на постель. Сил на то, чтобы дойти до душа, не говоря уже о том, чтобы разобрать вещи, не осталось. Спать хотелось неимоверно.       Саске кинул рюкзак на пол, спросил:       — В душ пойдёшь?       — После тебя.       Итачи не собирался спать, хоть и хотелось, просто полежать. Немного. Совсем немного. Вот Саске из душа выйдет и…       …Итачи открыл глаза и ещё несколько минут смотрел в никуда. Поморгал, приходя в себя, вспоминая, где находится и что собирался делать. Пересохшим горлом хрипло позвал:       — Саске?       Тишина.       Соседняя кровать пустовала, шума воды не было слышно тоже, как и звуков из ванной комнаты в принципе.       — Саске, — громче позвал он, садясь на кровати.       Брата не было. Осознание этого факта адреналином обожгло вены, сердце в груди застучало как сумасшедшее, к голове прилила кровь, а все мышцы в теле разом напряглись. Итачи в мгновении ока соскочил с кровати, подлетел к двери и нажал на ручку.       Заперто.       Саске закрыл его в номере и ушёл? Куда и как давно?!       Схватив телефон, Итачи активировал экран: семнадцать пятьдесят три. Когда они вернулись в номер, было слегка за час. Выходит, он отрубился практически на пять часов?!       Скользнув пальцем по экрану, набрал номер брата и спустя бесконечность тишины услышал: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Тревога острыми когтями вспорола кожу и вонзилась в сердце. Сжала. Стиснула, проникая всё глубже.       Где его Саске?!       Рой мыслей мгновенно заполнил голову. Если бы оператор сообщил: «Абонент временно недоступен, перезвоните позднее», то это означало бы, что телефон совсем недавно был в сети, но в данный момент ни на одной станции не получилось до него «достучаться». Но фраза: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети» — говорилась в том случае, когда телефон отсутствовал в сети давно.       Насколько давно?       Итачи смотрел на экран ничего не видящим взглядом и думал. Думал, что ему делать дальше.       Ну же! Надо что-то делать!       Если пойти сейчас искать Саске, то, во-первых, нечем закрыть номер, а, во-вторых, велика вероятность разминуться. К тому же, если на вещи в номере он готов был наплевать, то куда идти всё равно было не понятно.       Итачи открыл на телефоне карту.       Их отель, несколько иных сооружений и лес. Везде был сплошной лес и дороги. Много-много дорог. Думать о том, что может случиться с пятнадцатилетним мальчишкой, бродящим в одиночестве в Аризонской глуши, совершенно не хотелось, но против воли всё равно думалось. От этих мыслей бросало то в сжигающую злость, то в вымораживающий страх.       Итачи смотрел на карту, но видел только возможные места похищения или места, где можно было сделать что-то другое, не менее ужасное. Смотрел на карту, но видел только трупы: поломанные тельца детей, изувеченные — мужчин и женщин. Все неизменно мёртвые, с застывшей гримасой смерти на лице, начинающие разлагаться или свежие.       Саске…       Волна страха мурашками прошлась по телу, волоски встали дыбом, внутри всё сжалось и Итачи показалось, что забыл, как дышать.       Саске…       Когда брат был маленький, провожая в детский сад, он шептал ему на ухо напоминание: «Ни с кем и никуда не ходи. Что бы тебе ни предложили: купить машинку, посмотреть щеночка, съесть мороженое… Ты меня понял? Можно только со мной, мамой или папой». И Саске согласно кивал — да, он всё отлично понял. Его брат был каким угодно, но только не глупым.       На востоке, где-то в десяти минутах ходьбы, располагался трейлерный парк, но вряд ли Саске был там, если только его не похитили, но тогда это было бы самым идиотским похищением из всех. На северо-западе — кладбище, на севере — другая гостиница.       Нет. Всё не то.       После четырёх дней тура вряд ли Саске решил погулять по окрестностям. На юге — небольшой магазин, — уже что-то.       Итачи проложил до него пеший маршрут: восемь минут. Так, если предположить, что Саске ушёл в момент, когда он проснулся, то восемь минут туда, восемь обратно и там не более десяти. Хорошо, он даст ему двадцать шесть минут, из которых осталось уже двадцать, а после пойдёт искать.       Да. Хорошо. Ладно.       С трудом сдерживаясь, Итачи сел на кровать, упер локти в колени и опустил лицо в ладони. Адреналин делал своё дело: сосуды брюшной полости сузились, кровь распределилась к сердцу и голове. Он должен был что-то делать: бить или бежать. Не сидеть. Сердце колотилось сильно и часто, зрачки расширились, а ощущение тревоги и общего напряжения никак не отпускало.       Время тянулось резиной. Итачи бросил взгляд на часы: казалось, что отведённые на ожидание двадцать минут прошли, но нет, всего лишь две. Каждая секунда изводила своим медленным течением и большого труда стоило не сорваться и не вылететь из номера, а остаться сидеть. Сидеть и ждать.       Пятнадцать минут.       Детей похищали чтобы после продать.       Детей похищали для принудительного труда, проституции и попрошайничества.       Детей увечили, ведь калекам больше подают. Насиловали. Пускали на органы. Удерживали в качестве развлечения ментально нездоровые люди. Чаще — в тёплое время года. В основном мальчиков.       Десять минут.       Сердце больно сжималось и вздрагивало. Думать о плохом не хотелось, но отрешиться сейчас от ужасных образов и остаться с холодной головой никак не выходило. Потому что это был не кто-то там, не абстрактный мальчишка, которого следовало спасти «морскому котику», а Саске.       Его мальчик.       И от мыслей, что с ним что-то произойдёт, что он не сможет его найти или не успеет, Итачи начинал задыхаться, а перед глазами темнело.       Звук вставляемого в замочную скважину ключа резанул ножом; Итачи вскинул голову, наблюдая, как дверь открывается и в номер входит его брат.       — Саске… — вырвалось судорожное, — …где ты был?!       Брат закрыл дверь и поднял руку, демонстрируя пакет из магазина.       Итачи поднялся.       — Почему ты ушёл молча?!       — Ты спал. Я не хотел тебя будить, — в замешательстве ответил Саске, проходя в комнату и водружая пакет на кровать. — Чего психуешь?       Не обратив внимание на очередную грубость, но впечатлившись уровнем беспечности, Итачи, еле сдерживаясь, прорычал:       — Я проснулся — тебя нет. Телефон выключен. ЧТО мне надо было думать?       — Что у меня села батарея?       Итачи провёл ладонью по лицу, стараясь успокоиться, но ничего не вышло.       — А может, что ты приглянулся киднепперу и сейчас лежишь в багажнике его машины?!       Саске не выдержал и взорвался:       — Да господи боже! Я дошёл до магазина! И всё! Мне, блин, уже пятнадцать, я давно не ребёнок!       — Ты ребёнок! — Итачи оказался рядом, схватил за подбородок, сжал пальцами челюсть. — Ты — маленький несносный ребёнок, который любит делать всё на зло. Ты мог разбудить. Не ври, что решил позаботиться обо мне и потому ушёл молча. Когда тебя останавливало то, что я сплю?!       Брови Саске сдвинулись, глаза засверкали, он ожесточённо дёрнул головой, вырываясь из цепких, до боли сжимающих щёки, пальцев брата.       — Я не вру! И я давно езжу в школу сам! И в Нашвилл — тоже! Родители отпускают, а ты мне — не они!       «Ты мне — не они».       Фраза больно вонзилась в сердце и пробила насквозь. Итачи хотелось крикнуть: «А я?! Кто же для тебя я? Удобный брат? Не имеющий на тебя никаких прав?! Ведь я… я…», но он лишь шумно выдохнул. Выдохнул, выдёргивая засевшее в груди древко, и вымораживающим внутренности голосом спокойно сказал:       — Здесь не Лебанон. И даже не Нашвилл. Это Аризона, Саске. И сейчас я несу за тебя ответственность. Мне плевать, что ты думаешь на этот счёт, и на все твои возмущения о том, что я ограничиваю тебя. Когда вернёшься домой — можешь предъявить претензии родителям.       Да. Он для Саске просто… старший брат. Всего лишь.       Губы Саске, до этого сжатые в линию, раскрылись:       — Сколько это будет продолжаться?! Я когда-нибудь стану для тебя достаточно взрослым?!       Итачи долго смотрел, морозя взглядом, а потом как ножом отрезал:       — Никогда, — его голос был глубокий и обволакивающий, но насколько прекрасно он звучал, настолько же слова оказались ужасными. — Ты никогда не станешь для меня достаточно взрослым, чтобы я мог перестать о тебе переживать.       — Да ты издеваешься! — взвыл Саске.       Итачи смотрел на него бездонными глазами, наполненными до краёв ужасающей тьмой. Смотрел сверху вниз и дело было даже не в разнице в росте. Саске чувствовал, что будь он даже выше своего брата, ничего бы не изменилось. Этот взгляд… он подавлял, связывал по рукам и ногами и заставлял подчиняться. И слова, простые слова, сказанные таким тоном, что словно отхлестали по щекам:       — Больше никогда так не делай. Никогда не смей исчезать, не предупредив меня. Иначе мне придётся принять меры. Ты меня понял?       Саске внутренне сжался.       — Ты понял? — повторил Итачи вопрос, не меняя интонации.       — Да, — еле слышно отозвался Саске.       — Завтра возвращаемся в Коронадо.       И никаких возражений попросту быть не могло.

***

      Саске молчал. Молчал весь остаток дня, начало следующего и даже когда сел в машину.       Провожая взглядом удаляющуюся гостиницу в зеркале заднего вида, он думал лишь о своём ужасном старшем брате. Итачи был сущим наказанием — так Саске казалось в этот момент, — и за какие такие грехи оно было ему ниспослано — он не понимал.       Саске действительно ушёл молча лишь потому, что не хотел его будить. Терпел, но голод взял своё и тогда решил, что ничего страшного не случится, если сходит до магазина и обратно. Он просто, возможно даже, что впервые в жизни, решил не быть эгоистом: не дёргать уставшего брата, который отрубился раньше, чем закрылась дверь в ванную комнату.       Саске злился. А ещё было по-детски обидно от несправедливо причинённого огорчения, от всех сказанных братом слов, от того, что не поверил. От того, что отчитал как ребёнка.       Итачи бывал таким крайне редко. Настолько, что Саске успевал позабыть. Да, он мог хорохориться сколько угодно, бунтовать, возмущаться, даже хамить и манипулировать, ведь Итачи это позволял. В своей слепой любви тот закрывал глаза на многие вещи и ещё большие спускал с рук. Но потом неизменно наступал тот самый момент, когда Саске болезненно спускали с небес на землю, напоминая, кто тут старший брат и кого стоит слушаться.       Навигатор предложил маршрут отличный от того, которым добирались в Гранд-Каньон: по сороковой автомагистрали через Кингман, потом вниз на девяносто пятую, а там по десятой до Риверсайда.       Они ехали уже больше двух часов. В машине стояла гробовая тишина. Впереди показалась развязка, и неожиданно Итачи принял вправо, съезжая на обочину; остановился.       — Не молчи, — от голоса брата внутри Саске на секунду всё дрогнуло, но он, упрямо не издав ни звука, продолжил смотреть в окно, хоть ничего интересного там и не было.       — Саске…       Саске приклеился взглядом к холму, который возвышался сразу за обочиной и принялся разглядывать дохлые пыльные кустики, растущие меж камней…       С каждой секундой сердце билось всё быстрее и быстрее.       …и сами камни, и песок, и…       — Я обещал тебе сплав. И раз уж мы уехали, как насчёт плотины Гувера?       — Ты.       Итачи не понял:       — Что?       Саске, продолжая смотреть в окно, уже увереннее поправил:       — Ты решил уехать, не «мы».       Итачи сжал руль.       Саске. Его младший брат, который умел вывернуть всё так, что у провинившегося хотелось просить прощения. С одной стороны это восхищало, с другой — совершенно не скрываемое манипулирование раздражало. Итачи ведь был прав. Был прав в каждом своём слове. Но вот Саске замолчал, а Итачи — остыл, и в голову полезли разъедающие мысли о том, что он перегнул палку. Что обещал ему сплав и не выполнил обещание. К тому же, заканчивать поездку таким образом совершенно не хотелось.       Итачи тяжело вздохнул и сказал:       — Я уехал.       Саске не собирался оправдываться за свой поход в магазин, это было унизительно, но в то же время ему было важно, очень-очень важно, чтобы Итачи знал:       — Ты устал. Я правда не хотел тебя будить. Думал вернусь, ты ещё спать будешь…       — Я тебя услышал, — прозвучало весьма примирительно, но потом Итачи взял его за подбородок и развернул к себе: — Но моих слов это не отменяет.       — Я тебя понял и с первого раза, — нахмурился брат.       — Я рад, если это действительно так.       И вроде бы напряжение между ними должно было спасть, но нет. Каждый хотел примириться, но примирение выглядело как танец в два шага вперёд и один назад. Все эти слова звучали как «мне жаль, но я всё равно прав».       Итачи опустил рычажок поворотника; салон наполнился размеренными несильными щелчками, звучащими в такт миганию зелёной стрелки на панели приборов. Взглянув в зеркало заднего вида и пропустив машины, нажал на газ, выезжая с обочины на полосу.       Впереди была развязка. Навигатор говорил ехать прямо, но неожиданно для Саске брат принял вправо, туда где на зелёном указателе белыми буквами было выведено «Las Vegas».       — Мы куда? — взволнованно поинтересовался Саске.       — К дамбе.       «Маршрут перестроен, — сообщил навигатор. — Через четыреста метров держитесь левее».       Показался перекрёсток, и вновь Итачи повернул направо.       «Маршрут перестроен. Через двести метров развернитесь».       Машина продолжила двигаться прямо.       — Ты знаешь, куда ехать? — обеспокоенно спросил Саске.       — Да, — Итачи спокойно кивнул. — Ехать ещё час, найди пока какой-нибудь отель.       Саске достал телефон.

***

      Они остановились в отеле «Hoover Dam Lodge» — самом удобном для тех, кто решил посетить дамбу Гувера.       — Ты чего? — Итачи оглянулся поняв, что Саске затормозил на входе в номер.       — Ничего. Просто тут всё такое… красное.       Сорок квадратов и все в красно-бежевой гамме, с двумя огромными кроватями, стоящими так близко друг к другу, что между ними влезла только крошечная тумбочка, всю поверхность которой заняла настольная лампа.       Красный ковролин. Красные шторы. Красные одеяла и подушки. Красные полосы на бежевых обоях.       — Убиться, — прошептал про себя Саске. Исходя из увиденного выходило, что у них с братом словно медовый месяц. Не хватало только лебедей из полотенец, лепестков роз на кровати, свечей или чем там было принято украшать номер для новобрачных.       Итачи кинул сумку на «любовное ложе».       — Как насчёт перекусить?       — Ага. Только сначала в туалет схожу, — Саске скривил губы: обстановка комнаты нервировала и смущала одновременно. Интересно, ванная комната впечатлит его не меньше?       К счастью, та оказалась обычной. Ну хоть что-то в этом номере было нормальным.       — Надень плавки, — Итачи сказал это, как только Саске вышел из ванны.       Саске посмотрел на брата — тот сидел, уткнувшись в телефон; поинтересовался:       — Зачем?       — Пригодятся.       Как-то слишком туманно.       — В местное кафе пускают строго в плавках? — хмыкнул.       — Да. Строгие требования, — Итачи наконец оторвал взгляд от телефона. Его лицо выглядело серьёзным, но не стоило так легко обманываться.       — Как-то подозрительно, — Саске сел на кровать. — Что-то не представляю, чтобы хостес при входе всем заглядывал в штаны, проверяя на месте ли плавки. Что ты задумал? Я думал, мы идём есть.       — Идём, — согласились с ним. — Потом — экскурсия по дамбе.       — А потом?       — Потом увидишь.       Оригинальностью местные не отличались, и потому кафе называлось «Hoover Dam Cafe».       Сидя на втором этаже кафе, они поглощали заказанное и смотрели в окно. Вокруг были горы. Опять. Правда, по сравнению с теми в Гранд-Каньоне эти уже не казались большими, так, холмики. Из этих каменных кучек росли огромные металлические ЛЭП, и не то чтобы Саске до этого не видел опоры линий электропередачи, но никогда прежде они не были вмурованы в скалы, и никогда прежде они не были установлены под наклоном градусов так под сорок пять, свисая над обрывом — это впечатляло. Окажись здесь Наруто, наверняка бы болтал о них без умолку.       Серебристые грани стальных профилей бликовали на солнце. Саске скользил взглядом, осматривая окрестности: бежевые горы и в цвет им же двухэтажное здание кафе, в котором они сейчас обедали. Чёрные провода ЛЭП, паутиной исчертившие голубое небо. Белокаменные опоры моста, столпами врезающиеся в землю и такая же белая арка, переброшенная через реку.       С ума сойти.       Итачи допил свой «Dr. Pepper» и поинтересовался:       — Ты наелся? — и, взглянув на часы, добавил: — Нам уже пора.       Саске неопределённо двинул плечами. Не то чтобы салат оказался безумно сытным, но пихать в себя что-то ещё сейчас не хотелось.       Они вышли из кафе в почти что неловком молчании.       Экскурсия началась с просмотра десятиминутного фильма о строительстве электростанции, которая располагалась на дне каньона с юго-западной стороны плотины и к ней тянулись те самые линии электропередач, опоры которых «падали» в пропасть.       Своим названием плотина была обязана тридцать первому президенту — Герберту Гуверу, который начал возводить её ещё в тысяча девятьсот тридцать первом году, чтобы обуздать воды Колорадо, с таянием снегов доставляющие множество проблем. В стране была Великая депрессия и дамба стала точкой притяжения, к которой съезжались отчаявшиеся найти работу.       Условия труда были жесточайшие. Около сотни человек погибло при строительстве: кто-то утонул, кто-то упал, кто-то отравился угарным газом.       Пять тысяч человек возводили сооружение, которое в итоге стало самым большим со времён египетских пирамид.       Саске смотрел на мемориал, посвящённый всем погибшим, и от слов, высеченных на нём, хотелось кривиться.       «Они умерли, чтобы заставить пустыню цвести».       Это было мерзко. Столько людей бежало сюда, ища спасения в адской работе по строительству дамбы, потому что это казалось лучше, чем умереть от голода. Но в итоге, они всё равно платили своим здоровьем, своими жизнями, они дохли, как будто были чем-то незначительным в этом поистине грандиозном замысле, чтобы в итоге дамба стала достижением того, кто всё это время просидел в мягком президентском кресле.       Пять тысяч человек…       Должно быть, этот бетон и эти скалы пропитались чужой болью, слезами, потом и кровью, но стоило строительству подойти к концу, как тут же сюда принялись водить экскурсии: посмотрите, люди, как красиво. Красиво же?       Это был тридцать первый год, и технологии едва ли были лучше тех, с помощью которых когда-то возводили пирамиды. Реку требовалось отвести, и для этого в каменных стенах Чёрного каньона рабочие принялись прорубать туннели диаметром семнадцать метров. Шла работа со взрывчаткой и, подумать только, что тогда впервые начали использовать защитные каски.       Бесспорно, над дамбой инженеры потрудились. Одно только решение с бетонными блоками чего стоит. Не будь его — и раствор в монолитной конструкции остывал бы до требуемой температуры сто двадцать пять лет, и только после этого начал затвердевать. Впрочем, даже с блоками этот процесс всё ещё не завершился.       Их группу сводили в машинный зал гидроэлектростанции, показали музей, провели по одному из тех самых тоннелей, прорубленных ещё в тридцатом году и, в итоге, оставили на смотровой площадке, расположенной на том самом белокаменном арочном мосту.       Саске стоял на мемориальном мосту Майка О’Каллагана-Пэта Тиллмана. Ветер безжалостно хлестал по лицу; его порывы были на столько сильными, что с трудом выходило удерживать телефон в руках. Впереди во всём своём монументальном великолепии раскинулась плотина Гувера, соединив собой скалы в самом узком месте каньона.       Саске не заметил, как к нему со спины подошёл Итачи, как склонился к его уху и, подавляя свист ветра, чётко сказал:       — Впечатляет, да?       — Да, — Саске был не в состоянии отвести от дамбы взгляда.       Двести двадцать один метр в высоту. Опоры ЛЭП, свисающие над пропастью. Крошечные, будто муравьи, машины, неспешно ползущие по дамбе. За ней — водохранилище в стенах всё того же каньона. Над синей гладью высились тёмно-коричневые скалы, по которым у самой воды словно прочертили толстым белым маркером.       — Озеро Мид образовалось при строительстве плотины и его длина составляет сто восемьдесят километров, — экскурсоводу приходилось кричать, чтобы его было слышно. — В ходе строительства эвакуировали несколько населённых пунктов. Руины одно из них становятся виды, когда уровень воды в озере опускается ниже обычного.       — А что за белый ободок на скалах? — спросили кто-то из группы.       — Прежний уровень воды в водохранилище. Из-за засухи озеро продолжает мелеть. Уже сейчас плотина вырабатывает две трети от своей нормальной мощности и если уровень воды упадёт ниже двухсот девяноста метров над уровнем моря, то турбины больше не смогут работать.       — И что будут делать?       — Сейчас озеро эксплуатируется в условиях нехватки воды.       — А сколько воды в нём осталось?       — Тридцать семь процентов.       Повисла тишина.       Тридцать семь процентов. А что будет, когда уровень упадёт ещё?       Из-за засухи и увеличения потребности в воде на юго-западе страны, а главное меняющегося климата, последние двадцать лет озеро медленно, но верно мелело. И если изначально было неприятно думать о людях, в невозможных условиях строивших эту дамбу, то теперь стало страшно. Страшно от мысли, что вся Калифорния, Невада и Аризона медленно и мучительно высохнет. Погибнет флора, фауна, людям придётся бросить свои дома, и произойдёт это не когда-нибудь в далёком будущем, которое, как кажется, никогда не настанет, а сейчас. Уже.       Когда экскурсия подошла к концу, Саске поинтересовался у брата:       — Что дальше?       — Дальше… — задумчиво протянул Итачи. — Нам надо дойти до парковки.       — Может сначала в то кафе? — он указал себе за спину. — Жрать хочу.       — Мы поедим немного позже. К тому же, — Итачи закинул рюкзак на плечо и поправил лямку, — с полным желудком не плавают.       — Чего?! — Саске ошалел.       На это старший брат лишь рассмеялся и, схватив его остолбеневшего под локоть, потащил за собой.

***

      — Не буду я плавать! — шипел ему на ухо Саске, когда они ехали в минивэне вместе с остальными желающими окунуть свои телеса в водичку. Он нервничал и ёрзал на сидении, а не дождавшись реакции от брата, так и вовсе почти что зарычал: — Я не умею!       — Когда-нибудь это должно было случиться, — то ли убеждая, то ли издеваясь.       — Никогда!       Итачи сидел с невообразимо довольным лицом, совершенно игнорируя жаркие, полные отчаянного сопротивления возгласы в своё ухо.       — Ну хватит, Саске. Столько страданий… Я как будто тебя акулам скормить собираюсь.       — Я. Не хочу. В воду, — произнёс чуть ли не по слогам, а потом мстительно ухватил его за бок и больно ущипнул.       Итачи мужественно стерпел.       — Ты меня не заставишь!       — Конечно, Саске.       И всё же, они оказались в лодке. Прогуляться в ней по озеру Саске, в общем-то, был совершенно не против. Прокатиться — не значит искупаться. Ну, в самом деле, не будет же брат его скидывать за борт?       Выбеленные скалы оказались практически перед носом. Отсюда деминерализированная кайма выглядела гораздо внушительнее, чем со смотровой площадки. Подумать только, каким высоким уровень воды был в озере раньше…       Изумрудные воды мерно колыхались. Солнечные блики скользили по крошечным гребешкам волн, перескакивая с одного на другой. Ревел мотор, лодка шла вперёд, лавируя меж изгибов скал и островов, оставляя за собой вспененные полосы воды. Саске спрятал глаза под стёклами солнцезащитных очков и, задрав вверх голову, смотрел на стены каньона.       Вскоре лодка снизила ход, после чего медленно вплыла в пещеру. Саске во все глаза уставился на её свод, оказавшийся так близко над головой, что, казалось, если постараться, выйдет коснуться в прыжке. Внутри было тихо, а когда шлюпка окончательно остановилась и плеск потревоженной воды стих, в образовавшейся тишине отчётливо послышались звуки стекающих и разбивающихся в дребезги капель.       Таинственно.       Вода была чистой. Там, где на неё попадал свет, она имела цвет от изумрудного до золотисто-зелёного, в тени пещеры же казалась тёмно-зелёной, почти что чёрной, от чего Саске сделалось не по себе. Больше вероятности утонуть пугала только неизвестность тёмных вод.       Итачи снял кепку, следом — очки; стянул футболку и шорты.       — Ты куда? — заволновался его младший брат.       — Плавать.       Саске оглянулся: трое остальных членов их небольшой группы занимались ровно тем же: раздевались. Впрочем, на них ему было плевать. Он с силой вцепился брату в руку.       — Что? — спросил Итачи.       Саске ничего не ответил. Секунда, другая и стало очевидно, что разжимать пальцы тот не намерен. Итачи накрыл его руку своей и отцепил от себя, а после, склонившись к виску, тихо сказал:       — Перестань. Не хочешь купаться — я тебя не заставляю, можешь посидеть в лодке.       И вот, Саске действительно остался в лодке. Один. Ну, не считая того мужчины, который ей рулил: тот вытянул ноги и теперь полулежал, уткнувшись в телефон.       — Надолго мы здесь? — поинтересовался у него Саске.       — Где-то на час.       Что?! На целый час?!       Саске тяжело выдохнул, после чего поискал глазами брата. Тот давно выплыл из пещеры и продолжал удаляться, очевидно желая доплыть до противоположной стены каньона. Остальные же члены группы делись кто куда: парень с девушкой у самого входа лезли куда-то наверх, а мужчина и вовсе скрылся из вида, очевидно свернув, как выплыл из-под свода пещеры.       Итачи доплыл до противоположного берега, нырнул, оттолкнулся ногами от отвесной скалы и, разворачиваясь, поплыл обратно. В этом месте было не широко, всего метров сто пятьдесят — не больше, для него это была незначительная величина.       Саске наблюдал за тем, с какой лёгкость брат разрезает водную толщу, за плавными чёткими движениями и игрой мышц на спине. Он словно тёк телом по воде, будто был не человеком вовсе, а каким-нибудь морским существом: красивым и невозможно недостижимым.       Русалкой, может? Соблазнительной русалкой, своим голосом заманивающей в тёмные воды.       Руки брата попеременно взмывали в воздух и погружались в воду, вскальзывали в неё практически без брызг. Голова над водой была видна едва ли, и Саске искренне не понимал, чем Итачи дышит и когда успевает сделать вдох.       Подплыв к лодке, Итачи ухватился одной рукой за борт, свободной же провёл по лицу, стирая ручейки. Поинтересовался:       — Не надумал?       — Я не умею плавать, — раздражённо фыркнул Саске.       — Дело только в этом? Я тебе помогу. Здесь даже дно видно, посмотри.       Саске перегнулся через борт и посмотрел в воду. Действительно, камни было очень даже хорошо видно.       — Ты стоишь? — поинтересовался он.       Итачи оттолкнулся от шлюпки, чуть отплыл назад, и поднял вверх руки, тут же глубже погружаясь в воду. Та дошла ему до подбородка, но он действительно стоял.       Саске сунул руку в воду: прохладная, но не ледяная, как в том ручье, где ему свело ногу. Ладно. Избавившись от одежды, он перекинул ноги через борт. Итачи протянул к нему руки.       — Прыгай.       Страшно.       Саске соскользнул в воду, и тут же вцепился правой рукой в борт, а левой — в плечо брата.       — Отпусти лодку, я тебя держу.       Итачи просил довериться ему, и Саске хотел бы сделать это, но пальцы, вцепившиеся в лодку, отпускать ту никак не хотели. Ноги не чувствовали дна, тревога продолжала нарастать, и Саске готов был вот-вот забрыкаться в попытках вернуться в лодку, как вдруг ладони брата мягко скользнули на бока.       Выдох.       Руки Итачи ощущались как расплавленный металл, и в голове не осталось никаких других мыслей, кроме одной: «Почему вода ещё не вскипела?»       Отпустив борт шлюпки, обеими руками Саске судорожно обвил шею брата. Плевать, что тот подумает. Плевать, как это выглядит со стороны.       Ему до ужаса волнительно.       Вода щекотала подбородок и, то и дело, норовила затечь в рот. Под ногами было совершенно пусто.       — Не бойся.       Саске захотелось истерически хохотнуть. «Не бойся», — говорит ему человек, для которого отсутствие почвы под ногами обычное дело!       Итачи, не убирая рук с боков Саске, попятился, утягивая за собой в глубь пещеры. В темноту. Туда, где вода была чёрной и жуткой. С каждым шагом Саске чувствовал, как вода…       …опускается ниже?       — На самом деле это никакая не пещера. Если вспомнишь фильм — это стена каньона, в которой появилось углубление, потом его затопило водой. У выхода глубже, здесь мельче. Не бойся.       Саске дышал брату в шею и смотрел испуганными глазами.       — Значит там… — голос в гроте звучал непривычно гулко, и пришлось перейти практически на шёпот. — Значит там, где ты плыл… не было дна? То есть до него было метров двести?       — Вроде того.       — Ч-что?!..       Итачи был в каких-то сантиметрах. Держа его за шею и тяжело дыша, Саске слушал плеск воды, ударяющейся о стены, и смотрел на него. На мокрые пряди чёлки, прилипшие к лицу. На капли воды, повисшие на бровях и ресницах. В глаза. Чёрные-чёрные глаза, глядящие из-под этих влажных ресниц.       — Ну как, привык немного?       — Да, — Саске ответил сиплым голосом.       — Первое, что ты должен сделать — научиться дышать. Вдохни ртом и выдохни под воду через нос.       Указания немного вернули в реальность. Страх не исчез, но завораживающее марево спало: он на экскурсии, в пещере, под ногами пустота.       Саске чуть сдвинул руки, соскальзывая ладоням по плечам брата и опускаясь ниже под воду; повторил упражнение несколько раз.       — Не страшно?       — Нет.       — Теперь опустись с головой. Закрой глаза. В уши зальётся вода — это ничего страшного. Всё хорошо, я держу тебя. Вот так, — Итачи поощрял. — Теперь постарайся делать выдох медленнее. Ещё. Растяни его. Теперь попробуй открыть глаза, когда будешь под водой.       Вынырнув, Саске судорожно стёр рукой дурацкую воду с лица.       — Не могу.       Он тяжело дышал и часто моргал, стараясь избавится от капель, что повисли на ресницах.       — Попробуй.       Саске снова зажмурился, опустился под воду. Вынырнул и, отплёвываясь, возмутился:       — Да не могу я!       — Обещаю, это не будет больно. Расслабься, выдохни и просто открой.       — Зачем их вообще открывать?!       — Чтобы видеть? — вопросом на вопрос и ещё бровь выгнул в удивлении. О… каким же брат бывал невыносимым!       Итачи зудело научить брата плавать или хотя бы держаться на воде. Не тонуть, не идти камнем на дно, вдруг случайно в ней оказавшись. И пусть опасения эти были скорее всего беспочвенны: Саске просто негде было этим заниматься, — обезопасить его всё же хотелось.       Наверное, это было похоже на импринтинг. Запечатление, которое случилось в тот самый момент, когда Итачи впервые увидел Саске. Тот был крошечный, до невозможного беззащитный, и в голове что-то щёлкнуло: он должен позаботиться о нём.       — Хорошо, откроешь глаза, когда будешь готов, — решил сменить тактику Итачи. — Сейчас упади в воду, ляг на неё, не пытайся держать вертикальное положение. Сделай вдох. Теперь ложись грудью вперёд и, задержав дыхание, просто лежи сколько сможешь.       Саске постарался послушно повторить всё, что брат сказал. Проклятая вода опять затекла в уши. Неприятно.       Итачи держал. Саске старался расслабиться и отдаться воде, но ощущение рук брата на теле не давало это сделать. Ладони Итачи с каждым новым погружением изменяли своё положение, делая поддержку всё менее значительной, и в итоге осталась лишь рука под животом, сильные пальцы которой то и дело давили на мышцы — это отвлекало. Очень. Как можно следить за дыханием, при этом до конца ещё не избавившись от страха утонуть, когда руки брата бессовестно скользят по телу и трогают, трогают, трогают? То там — то тут. То за плечо. То по груди. То по бедру…       Боже, ещё немного и у него встанет.       — Твоя опора в воде — это не руки и не ноги, — говорил Итачи, во время передышки. — Твой надувной матрас — это грудь, — и клал ладонь на его грудную клетку.       Итачи учил его не тонуть, а Саске только и мог думать, что о его пальцах, скользящих по телу и о своих, иногда судорожно вцепляющихся в его тело — тоже.       Итачи был рядом. Итачи держал.       Саске чувствовал себя в безопасности в коконе его рук, чётко понимая — брат не допустит, чтобы хлебнул воды.       — Не устал?       — Нет, — выдох, и воодушевлённым голосом: — Что там дальше?       — Сейчас я отпущу тебя. Не забыл? Выдох в воду, потом поднимаешь голову и делаешь вдох. Тебя держит воздух в грудной клетке, ты не утонешь. Работай руками и ногами, греби.       И Саске делал, делал то, что ему говорили. Итачи же — по-прежнему был рядом, готовый в любой момент подхватить, дать руку, вытащить из воды и позволить передохнуть на своём плече.       — В очках было бы лучше, — говорил Итачи, убирая с его лица налипшую чёлку.       — Ты ещё научишь меня? В Коронадо.       Итачи улыбнулся.       — Постараюсь.       Какой же его брат упрямый мальчишка. Сначала невозможно было уговорить, а теперь попробуй вытащи несмотря на явную усталость.

***

      Когда экскурсия подошла к концу, Саске уже мог без поддержки лежать на воде, задерживать дыхание и открывать глаза. Для Итачи это была победа. По крайней мере безотчётная тревога, грызшая ранее, немного поутихла.       Когда они вернулись в номер, чтобы отдохнуть, то в итоге, не сговариваясь, отрубились каждый на своей кровати. Проснулись же, лишь когда голод взял своё.       Вечерело.       Покончив с ужином всё в том же «Hoover Dam Cafe», Итачи спросил, чем его младший брат желает заняться.       — Может ещё раз искупаемся? — Саске произнёс это как бы между делом, не поднимая глаз и старательно ковыряя вилкой остатки ужина. Было видно, что ему хочется обратно в воду, но признать, что брат был прав насчёт плавания? Да никогда! Упрямый, упрямый мальчишка…       — Да ладно? — Итачи выгнул бровь и протянул: — Не-у-же-ли кто-то наконец распробовал?       Саске фыркнул.       Каменистый пляж встретил их пустотой: желающие позагорать под солнцем разъехались, время для обозревательных экскурсий также прошло, а местные наверняка знали места получше, чем пляж у самой дамбы, который затоптали толпы туристов. К тому же, протяжённость конкретно этого составляла более пяти километров, а в ширину — километра, так что утверждать, что на всём этом великолепном просторе они действительно были одни — не стоило.       Изначально пляж, конечно же, таким не был, но обмеление озера сделало своё, и потому пришлось ехать на машине, чтобы не идти полтора часа в одну только сторону.       Итачи расстелил на камнях одно из выданных отелем полотенец, кинул сверху рюкзак и, подцепив пальцами футболку, потащил её вверх. Саске в этот момент совершенно случайно обернулся, и его взгляд скользнул по показавшемуся животу брата.       Боже.       Он ощутил, как в горле стало сухо, а проклятое, совершенно не уместное сейчас волнение теплом разлилось внизу живота.       Саске смотрел голодными глазами на избавляющегося от одежды брата.       Поджарый торс с чётко выделенным прессом, ниже — красивые косые мышцы живота, выше — выступающие межрёберные и из-за них — широчайшие спины. Раскаченные. Налитые кровью. Сильные. Всё тело брата просто источало маскулинность.       Сердце в груди застучало быстрее.       Итачи был таким взрослым… Не то чтобы это стало новостью, но в первые Саске подумал о нём так. Он ведь запомнил его школьником. Конечно, привлекательным и натренированным, но всё же школьником. Таким, каким сейчас был он сам — подростком. Сейчас же перед ним стоял мужчина, прошедший через армию.       Саске следовало бы равняться на Итачи. На то, что он олицетворял — образ настоящего мужчины.       Армия, как социальный институт, производила, поддерживала и распространяла образ истинной маскулинности. Армия — это про войну и насилие: акты вторжения, захвата и убийства; контроль, доминирование и авторитаризм. Именно в ней мальчики становились мужчинами; воинами. И сколько бы Саске не держал в памяти, что Итачи его брат, несознательно он всё равно подчинялся ему как более сильному, старшему. А ещё…       …ещё он его хотел.       Это было странно. Порой, когда Саске возвращался мыслями к этому, у него начиналась головная боль. Итачи был его родственником — нормально видеть в нём пример для подражания. Итачи был его семьёй — нормально чувствовать к нему тепло. Итачи был мужчиной — испытывать к нему сексуальное влечение нормальным не было.       Саске следовало равняться на брата в стремлении когда-нибудь его превзойти. Превзойти во всём. Доказать себе и родителям, что он лучший их сын, что его следует признать и гордиться не меньше.       Но всё его существо желало совершенно иного.       Это сводило с ума. Это рушило принятые обществом представления о правильном и неправильном, это заставляло чувствовать себя безнравственным, аморальным.       Этого не должно было случиться. Но это было.       Вместо конкуренции Саске желал партнёрства. Вместо победы — признания. Ему хотелось не братских похлопываний по плечу и дежурных звонков по праздникам, а нежных объятий и бесконечных разговоров. Близости. Интимности.       Саске желал быть единственным в жизни Итачи.       Ноги подгибались. Стоило бы остаться на берегу, пережидая очередной приступ неконтролируемого возбуждения, но Итачи зашёл в воду, и потому Саске пошёл за ним и там, в воде, практически рухнул ему в руки.       — Что ты задумал? — насмешливо поинтересовался старший брат, собирая волосы повыше, чтобы не мешались.       — Покатай меня, — выдохнул Саске ему в спину, сильнее вцепляясь пальцами в выступающие жгуты трапециевидных мышц.       Это было безумием.       Итачи закончил с хвостом, толкнулся ногами, принимая горизонтальное положение, поплыл. Он совершенно не замечал того, что происходило прямо у него под носом.       — Так и будешь бревном висеть? Ну же… Двигай ногами.       Итачи плыл брасом, попеременно совершая плавные движения руками и ногами. Саске держался за его плечи, болтал ногами как мог и взгляда не отводил от мощной спины, находившейся в жалких сантиметрах от его губ. Свободные до этого момента шорты сейчас давили. Кровь шумела в ушах, и всё, что Саске мог — сглатывать быстро скапливающуюся во рту слюну.       Вода толчками оглаживала мускулистую спину брата, набегая до плеч и уползая обратно. В вечернем свете его кожа казалась нежно-золотистой, с ноткой пудровой дымчатости. Звенья цепочки на шеи сверкали мокрым серебром.       Он был русалкой, а Саске — околдованным влюблённым моряком.       Они доплыли до одного из показавшихся из-за обмеления островов и остановились. Итачи тяжело дышал. Саске — тоже, но совершенно по иной причине. Сердце в его груди колотилось так бешено…       — Страшно было? — неверно истолковав чужие расширенные зрачки, спросил Итачи. — Тяжело дышишь.       — А?.. Нет, мне понравилось так плавать.       Хотелось ещё.       Итачи вдруг подарил ему очаровательную улыбку, а после, слегка усмехнувшись, ткнул в лоб, как делал это и раньше.       — Ленивый. Какой же ты у меня ленивый.       — Я не ленивый, — тут же возразил Саске. — Просто плавать не умею.       — Кому ты рассказываешь? — Итачи опустился на камни и теперь смотрел на него снизу вверх. — Ты всегда любил покататься у меня на шее, — и с тихим смешком добавил: — Симулянт.       Его чёрные глаза были прекрасны в подступающих всё ближе сумерках. Шёл «золотой час» — время перед закатом, когда тени становились длиннее и приглушеннее; солнечные лучи, проходя через атмосферу, теряли интенсивность и становились мягче, отчего всё вокруг приобретало приятный красновато-золотистый оттенок.       Сердце в груди Саске то и дело сбивалось с привычного ритма.       Пожалуйста… кто-нибудь… остановите это…       Ослепительно яркая звезда продолжала медленно опускаться к горизонту. Прозрачно-изумрудная ещё днём вода становилась всё темнее.       Итачи, с улыбкой на губах, протянул руку и шлёпнул Саске по бедру чуть выше колена, приводя в чувства.       — Поплыли обратно?       Саске смог лишь кивнуть.       Они снова оказались в воде. Саске был готов вновь обвить плечи брата, но тот неожиданно развернулся к нему лицом и, перехватив за запястья, подтащил к себе, а потом, всё с такой же лёгкой улыбкой, погрузился спиной в воду.       У Саске сбилось дыхание от такой смены позы. Вода хлестнула по губам, в голове странно зашумело.       Он тут же обнял Итачи за шею и закрыл глаза, выравнивая сердцебиение. Тело ощущалось неподвластным: конечности плохо слушались, голова кружилась, а по венам вместо крови давно бежал кипяток. Итачи же, похоже, забавлялся.       Саске плыл на спине и его тело было ближе, сильно ближе, чем в прошлый раз. Он касался грудью груди брата, скользил животом по его животу, и эта непреднамеренная ласка в объятиях воды сводила с ума. Увлёкшись случайными прикосновениями, Саске теперь ловил их специально, нарочно соприкасаясь с Итачи в еле ощутимом трении. Они практически дышали друг другу в рот. Саске не мог отвести взгляда от мокрых губ напротив. Даже осознавая, что брат смотрит и, возможно, всё понимает, — всё равно не мог.       Пусть время замрёт.       Да, Итачи смотрел. Смотрел и видел расширенные в возбуждении зрачки, такие большие, что и радужки не видно; видел глубокий и пристальный взгляд, который не отрывался от его губ, видел всё, но ничего с этим не делал.       Его младший брат просто взволнован новым опытом.       В голове Итачи крутилось не одно такое объяснение происходящему. Их было много, но все они сводились к одному: «Это не то, чем кажется».       Упрямый, упрямый Итачи…       От каждого нового толчка вода била Саске по губам и иногда попадала в нос, но он этого будто и не замечал вовсе. Никакого дискомфорта. Всё, что сейчас чувствовал и всё, о чём мог думать — это шея старшего брата, которую обвивал руками и пульс — толчки крови, циркулирующей по сонной артерии.       Итачи становилось странно. Он перестал смотреть на Саске, отведя взгляд, стараясь зацепиться им за что-то другое, но тот то и дело возвращался, чтобы мазнуть по чёрным глазам, смотрящим с поволокой из-под ресниц; по приоткрытому влажному рту и кончику языка, который то и дело слизывал капли с губ. Внутри нарастало какое-то смятение, рос дискомфорт и становилось душно.       Быстрее бы доплыть…       Саске смотрел на него… Дальше Итачи безжалостно рубил мысль на корню, потому что слишком хорошо знал, что этот взгляд значит.       Глаза, будто затянутые дымом пожара, который разгорается всё сильнее.       Он ловил на себе такие взгляды десятками. Так на него смотрела и Элиан.       Итачи тяжело сглотнул.       Саске не может так на него смотреть. Такого просто не может быть.       Итачи было душно, словно не в воде находился, а на вручении аттестата: безжалостно палит солнце, а он в костюме.       Саске же казалось, что ещё один толчок в перёд и, не удержавшись, всё же поцелует. Сократит жалкие сантиметры и прильнёт к губам на против, прижмётся, выдохнет брату в рот. Не выдержав, он ослабил хватку на его шее и соскользнул ладонями на грудную клетку в надежде, что так будет легче.       Легче не стало.       Несмотря на выдающиеся мышцы груди, двумя холмами лежащие под ключицами, руки то и дело срывались, скользя ладонями по мягким соскам.       Господи.       Саске возвращал руки брату на грудь, скользил выше на плечи и вновь спускался ниже… Раз за разом, снова, ещё, совершенно не в силах прекратить. Хотелось оставить ладони там, куда те постоянно спускались. Хотелось продолжать чувствовать нежные капли сосков, хотелось не скрываясь потрогать их пальцами, погладить, надавить…       Итачи почувствовал, как мышцы живота напрягаются сверх необходимого. Волна мурашек пробежала по телу.       Нет, не может быть…       Саске бросало то в жар, то в холод и он вообще забыл обо всём на свете: о том, что под ногами нет земли, о том, что держаться в воде научился только сегодня и ничего не мешало от переизбытка чувств, потеряв опору в виде брата, камнем на дно пойти.       Саске чувствовал дикое влечение — об этом шептало, говорило, кричало, срывая голос, всё его тело. Зародившийся однажды сексуальный интерес вызрел в непреодолимое желание, от которого не получалось отмахнуться.       Ещё немного и взорвётся.       Голова не соображала, вся кровь давным-давно отлила от неё и устремилась вниз, туда, где сейчас так мучительно больно стояло. Пальцы на груди брата дрогнули, прошлись по тёмным ареолам, Саске подался вперёд и, желая выплеснуть из себя хотя бы каплю возбуждения, укусил за плечо.       Почувствовав, как зубы сомкнулись на коже, Итачи дёрнулся и они почти сразу же провались глубже, хлебнув немного озёрной воды.       Скользнув рукой по спине Саске, Итачи сделал сильный рывок, возвращая обоих в исходное положение. Прохрипел:       — Саске, прекрати, — а потом добавил ещё: — Держись нормально. За шею.       Перестань делать то, что делаешь.       Саске, отфыркнувшись от ударившей в нос воды, на просьбу наплевал. Ему хотелось ласкать своего брата и быть заласканным им. В голове звенела пустота, все запреты смыла вода, все ограничения давно утонули. Саске гладил Итачи неумело, но так искренне. Ему хотелось трогать, и он трогал. Ещё, ещё. Больше, дальше. Ниже.       Итачи лёг на спину и откинул голову назад. Выбившиеся из-под резинки волосы давно намокли и липли к лицу.       Надо успокоиться. Срочно. Абстрагироваться. Отвлечься от ощущений, водоворотом закручивающихся внизу живота.       Это Саске. Его пальцы не специально нежат грудь. И тяжело дышит в ключицы он тоже не специально. И трётся давно не по-детски твёрдым животом…       Нет!       Всё совершенно не так, как ощущается!       То, о чём говорила та девчонка — как её? Хантер? — не правда! Саске просто дурачится, да-да, всё совсем не так!       Неотвратимо темнело. «Золотой час» закончился, закончился и «синий», когда от остаточного сияния почти погрузившейся за горизонт звезды, на время всё приобрело синие краски. Итачи смотрел в светлое от городских огней небо и вспоминал непроглядную черноту йеменской пустыни. Небо над озером, увы, не было тёмным: его подсвечивало искусственное освещение дамбы, огни Боулдер Сити и Лас-Вегаса, и потому звёзды тоже казались тусклыми. Те же, в Йемене, горели сказочно красиво в густой непроглядной темноте, так ярко, как никогда не будут сверкать близ городов.       Здесь не было тех звёзд, зато был Саске.       Итачи хотел бы показать ему те слепящие огни на невозможно чёрных небесах. Хотел бы познакомить с ночью, в которой невозможно отличить, где закончилась земля и началось небо. Хотел бы обнять со спины, чтобы не было страшно от теплого дыхания пустыни, приносящего с собой непонятные звуки. Саске задавал бы вопросы один за другим, ни на минуту не умолкая, а он — обнимал его за плечи, сцепив руки на груди и дышал родным запахом, уткнувшись в макушку.       Но они были не в пустыне. И поэтому для любования годились даже тусклые из-за светового загрязнения звёзды.       Но ведь главное, что вдвоём?..       Саске обнимал за шею. Итачи чувствовал его пальцы и вспоминал те детские ручки, что с трепетной любовью обвивали её раньше.       Ладони Саске скользили по плечам и что-то в груди испуганной птицей вспархивало в ответ, трепеща крыльями и кругами волнения разбегаясь по телу словно от брошенного в воду камня. Маленький Саске любил подлезть под руку и, прижавшись щёчкой к груди, вырисовывать пухлым пальчиком по коже одному ему ведомые узоры — совершенно невинное детское поведение.       Но сейчас повзрослевший и другой Саске, одной ладонью спускался ниже на живот, и от этого у Итачи перехватывало дыхание.       Руки Саске обхватили бока, и Итачи, наконец, возразил резко и отрезвляюще:       — Ты решил утопиться? Держись нормально.       — Я и так держусь нормально, — пробормотал еле слышно брат, на больше просто не способный.       Пахло водой и горами.       Пахло любовью и ностальгией.       Пахло горячим возбуждением и неутолённой жаждой близости.       Спроси кто Итачи о том, как он с братом доплыл до берега, и он вряд ли бы ответил что-то вразумительное.       — Хочу ещё, — прохрипел Саске уже на берегу.       Итачи бы соврал, сказав, что не хочет вернуться в номер. Но он, все же, без слов развернул Саске спиной, прижал к себе, и они вместе упали в воду.       Саске судорожно замолотил руками по воде, забарахтался, пока не услышал:       — Расслабься. Я держу. Просто ляг на меня и двигай ногами.       Под спиной Саске ощутил бёдра брата, его рука легла ему на грудь, придерживая. Осознание, что он действительно лежит сейчас на нём, обожгло тело волной, прокатившейся от кончиков пальцев ног и до макушки, заставив щёки вспыхнуть.       Итачи плыл на спине, работая одной рукой, а второй придерживая брата: пальцы то и дело скользили по его напряжённому животу — просто с ума сойти. Саске казалось, что он сейчас умрёт; во всём теле было так горячо…       Он упирался затылком Итачи в грудь и тяжело дышал. Периодически поднимал подбородок, желая увидеть лицо, отчего выгибался сильнее и в эти моменты ладонь Итачи нервно дрожала, чувствуя движение мышц живота и пульсацию крови в брюшной аорте.       Кожа Саске была мягкой, гладкой, но вместе с этим чувствовался рельеф натренированных мышц. Господи, его младший брат так быстро вырос… Слишком, слишком быстро. Почему он заметил это только сейчас?       Саске как мог постарался расслабиться. Прикрыл глаза.       Внутри так горячо, так жарко, что вода, соприкасаясь с кожей, кажется, вот-вот закипит. Действительность сузилась до крошечного мира, в котором было место только для них двоих, для плеска воды, для шума частого и тяжелого дыхания.       — Нравится? — сипло спросил Итачи, сам не замечая, как пальцы начинают поглаживать чужое солнечное сплетение.       — Да. Сколько… — Саске сглотнул, — сколько ещё способов ты знаешь?       Как же двусмысленно прозвучало…       — Способов чего?       Вздох.       — Плыть вместе. Это уже третий.       Тихий смешок и ответ:       — Ещё несколько, но мы ограничимся этими. Саске… — рука Итачи огладила его вздымающуюся грудь. — Скажи мне, почему ты так дышишь?       — Как? — еле слышно спросили губы.       — Тяжело. Гребу я, а тяжело дышишь ты.       Что он мог сказать? Что дышит так, потому что у него стоит до боли? Потому что всё тело, каждая, даже самая маленькая мышца в нём напряжена, и он не может заставить их расслабиться? Что все мысли только о нём, а сердце бьётся так, будто сейчас убежит, дезертировав? Что у него, кажется, вот-вот случится гипертонический криз, потому что перед глазами уже давным-давно стемнело?       Саске казалось, что вот-вот разрыдается, а потом просто позволит себе утонуть.       Он больше не мог.       Перестав грести руками, он погрузил их в воду, а потом, расфокусировано глядя в небо, схватил Итачи за бёдра и соединил их тела.       Итачи тут же дёрнулся, как ошпаренный. Отстранился, практически оттолкнув, потому что что едва спина Саске коснулась промежности, как он с ужасом осознал, что у него стоит. Он почувствовал своё возбуждение, которое упёрлось-прижалось младшему брату где-то между лопаток, и это был конец.       Птица в груди заметалась, забилась о прутья клетки.       — Отпусти, — выдавил из себя Итачи. — Убери руки.       Он не хотел, только не этого, господи, да это же его брат!       Пульс подскочил так сильно, что большого труда стоило удержаться на плаву.       Саске, упрямо игнорируя происходящее, мёртвой хваткой вцепился в бёдра и продолжал прижиматься.       Блять. Блять!       Итачи схватил его за плечо, столкнул с себя и прежде, чем тот успел нахлебаться воды, подтянул обратно: они оказались лицом к лицу. Саске одарил его взглядом взбаламученных чёрных вод, обвил шею руками, подался вперёд и…       На миг они оба ушли под воду, и потому их губы соприкоснулись уже там. Это было мягкое касание, совершенно невинное, но кровь в венах Итачи забурлила так, словно это был самый развратный поцелуй в его жизни.       В ушах слышался стук сердца. К как же хорошо, что под ногами оказалась твердь! Итачи коснулся дна, сделал рывок и вот уже они оба могли стоять.       Саске дышал заполошно. Итачи — тоже. И не понятно, от чего больше: от того, что хлебнул воды или от чувств, мутящих разум, отключающих голову напрочь, деморализующих, толкающих к запрещённой, порицаемой обществом и самим господом богом…       …связи.       Боже.       Хотя, стоило ли сейчас его поминать?       Итачи злился. Ему хотелось закричать, узнать, какого чёрта происходит, и он шагнул к Саске, нырнул рукой за шею, забрался в волосы и сжал. Потянул вниз, заставляя запрокинуть голову, чтобы смотрел в глаза.       Саске не сопротивлялся. Лишь послушно вскинул подбородок и посмотрел. В мгновение, когда из его рта вырвалось что-то жалобное, Итачи тут же ослабил хватку. Этот звук — запретная зона, от него внутри всё стягивалось в узел и неприятно ныло.       Нет.       Он любил своего младшего брата истово, бесконечно, иногда даже ревностно. Любил с первого мгновения, как увидел. С той самой секунды, когда всё вдруг изменилось: до этого существовал только он, а теперь появился младший брат. У него появился младший брат.       Огромные чёрные глаза смотрели сквозь, не фокусируясь. Чёрная копна волос, похожих на пух, выглядела маленькими ураганистыми завихрениями. Носик постоянно морщился. Маленький ротик — причмокивал. Крошечные пальчики схватили Итачи за палец, сжали в кулачке и потянули в рот.       — Сас-ке, — Итачи попробовал на вкус его имя. — С-а-с-к-е.       И с первым всхлипом, быстро переросшим в плач, Итачи понял, что сделает всё, что угодно, станет для брата тем, кем тот захочет: другом, защитником, семьёй…       Итачи быстро взобрался на постель, лёг рядом с Саске, обнял его ладонью и начал укачивать, тихо мурлыча:       — Ш-ш-ш… Саске, всё хорошо, я никуда не уйду. Я всегда буду рядом. Спи. Не плачь. Ш-ш-ш…       Я всегда буду рядом.              Сейчас, такой взрослый Саске стоял рядом. Чёрные водовороты глаз медленно и неотвратимо высасывали душу, тянули в свои адские глубины и, утопая в них, Итачи склонился и соприкоснулся губами с его лбом.       Боже милостивый.       Он всё ещё держал Саске за шею. Пальцы сжимали в кулаке непослушные волосы, но в этом всём уже не было и капли боли, лишь невозможное отчаяние, полное муки, и попрание себя самого. Как старший брат, он понимал, что необходимо что-то сказать, но как на зло в голове была звенящая пустота.       Его поцеловал младший брат.       Бум-бум-бум, — стучало в висках.       Он не знал, что с этим делать.       Бум-бум.       Почему он не испытывает отвращения?       Бум.       Его нравственность — как трижды проклятая дамба Гувера, стены которой со временем должны были лишь набирать прочность, но что на деле? Волна, которой было далеко до цунами, легко пробила защиту, нашла брешь и хлынула в неё.       «Это ужасно, — первая трезвая мысль, и тут же следом: — Но ведь это Саске…»       Мысль о том, что в эту самую секунду его член стоял — была самой омерзительной, потому что… Итачи не хотел своего младшего брата. Да, он был возбуждён, но совершенно иными вещами: физиология, чёртова физиология предала его. Как оказалось, достаточно телу изголодаться по близости, как оно готово реагировать даже на то, на что реагировать не следует.       Итачи поцеловал Саске в лоб, желая выразить, что любит, вложить губами всю ту нежность и заботу, что скопились внутри. Саске тут же боднул по подбородку носом и припал губами к шее в жарком, совершенно отличном от предыдущего поцелуе.       Его губы обожгли.       Итачи потянул его за волосы, отстраняя от себя, и с сильной тревогой посмотрел в лицо.       — Саске, что происходит? Что… чего ты хочешь? Скажи. Ты скажи…       У Саске не было нужных слов. Он вздохнул раз. Ещё раз. Зажмурился и словно через боль прошептал:       — Поцелуй меня.       Его Саске хотел поцелуя.       Итачи всё ещё пребывал в замешательстве. Сильное волнение, тревога даже, от борьбы противоречивых чувств не давали ясно мыслить и разрывали тело на части.       Если Саске чего-то хочет — это надо дать.       Его Саске захотел от него поцелуя. Значит… он должен это сделать? Ведь так?       Итачи склонился и поцеловал его в переносицу.       — Ещё, — на выдохе, умоляя, потребовали от него в полустоне. — Поцелуй меня ещё.       Губы коснулись виска. Закрытого века. Щеки. Дыханием прошлись по коже и прижались к спинке носа, к кончику носа. Замерли над приоткрытым ртом.       Саске тяжело дышал, стискивая пальцами его плечи; коротко стриженные ногти впивались в кожу, вызывая дискомфорт, даже делали больно, но по сравнению с происходящим это было столь незначительным…       Итачи застыл в мгновении от его губ; потом коснулся едва-едва, на самом кончике ощущения поцелуя. Губы Саске оказались такими испуганными и нежными. Они — как лепестки на едва раскрывающемся бутоне. Саске — его цветок, его сокровище, которое он так любил и берёг.       С ума сойти…       Саске не дышал.       Итачи сдвинулся в сторону, огладил губами уголок его рта, щёку, выдохнул в ушко.       Саске же обвил шею брата руками, прижался ближе и попробовал вернуть ласку. Его несмелые трепетные прикосновения к коже мутили Итачи голову похлеще текилы на голодный желудок. Белый шум заполонил голову, стирая все лишние мысли, и не осталось ничего, кроме действий.       Итачи осторожно касался невыразимо мягких пугливых губ. Невинные, ещё не вкусившие разделённого на двоих удовольствия, — и это досталось ему, первый опыт и первый поцелуй.       Голова закружилась, конечности онемели. Хотелось продолжать, продолжать до бесконечности эти осторожные пугливые касания.       Итачи осторожно провёл по губам Саске своими и поймал тихий замученный стон — как ошпарило, отбрасывая всё дальше за границы дозволенного. Пальцами он заскользил по его шее от ключицы до самого подбородка и даже выше, забираясь кончиками в короткие волосы, ладонь второй руки легла на щёку. Итачи поцеловал в уголок рта. Поцеловал следом холмики верхней губы. В ямочку под подбородком и сам подбородок.       Сладко. И не от конфеты во рту, а от чего-то другого. Сладко не на языке, а где-то внутри. Эта сладость заставляла слизнуть ещё. Ещё раз провести по нежным губам своими, втягивая в себя чужой жаркий выдох.       Саске вцепился в его предплечья, теряя себя, его лицо было полно муки и неизлившегося желания, которое продолжало изводить.       Они всё ещё стояли в воде, под ногами были неровные камни, но это казалось таким незначительным, таким не важным сейчас. Гораздо важнее — этот невообразимо прекрасный ад, что творился меж ними. Гораздо важнее невозможно тяжёлое, заполошное дыхание Саске, которое тот не в силах был скрывать.       Ощущение падения, оглушающая пустота в голове; Итачи целовал лицо младшего брата и не мог остановиться. Лоб, висок, щека, линия челюсти и снова щека. Ушко. Шея. Небольшой холмик кадыка. Изгиб плеча. Ключица.       Его брат хотел поцелуя. Или поцелуев? Главное, что Саске чего-то хотел, а он, как старший, должен был сделать это. Сделать так, чтобы его сокровищу стало хорошо.       Саске дышал часто-часто, подставляясь под ласки.       — Поцелуй меня в губы, — хрипло простонал он, вцепляясь в бедро Итачи. — Хочу в губы. Хочу. Ещё.       Итачи провёл носом по его шее и, не давая себе подумать ни одной мысли, поцеловал именно так, как Саске хотел.       Губы младшего брата оказались нежными лепестками маков, мягкими шапками пионов, и Итачи касался их так бережно, словно собирал пыльцу. Саске — его нежный мальчик. Итачи любил его невозможно, так что иногда даже страшно становилось, и потому никогда не сделал бы больно. Только приятно. Только сладко. Только так, как он попросит.       Губы Саске были отзывчивыми, а тело — глиной, напоенной водой. Он льнул к нему, стекал в руки, жался, часто-часто дышал и не мог ничего сказать, а глаза — держал закрытыми. Поцелуи выходили ломкими и несуразными в своей робости и неопытности, — это пробуждало внутри что-то невероятное, впервые ощущаемое и очень-очень страшное. Пальцы Итачи поползли по щекам Саске, чтобы обхватить его лицо и направить, подсказать, помочь.       Вот так. Надо вот так.       Итачи хотелось сказать «не дыши так часто». Хотелось сказать «не торопись». Но он молчал и ловил губами невозможно стыдливые, но полные страсти губы напротив, что были податливы, как бутоны первоцветов.       Саске тяжело дышал, мычал ему в рот, и от этого в ушах у Итачи шумело, а перед глазами плясали разноцветные пятна. Саске хотел большего, хоть пока и не осознавал, чего именно.       Вздох, — и Итачи пробрало до кончиков пальцев.       Никогда ещё не было так: остро и невинно одновременно. Всего лишь губы касаются губ, а душу уже давно вышибло из тела.       Итачи мягко обхватывал губы Саске, чередуя верхнюю с нижней и слегка посасывал. Саске задирал голову выше, подавался вперёд, заполошно дышал и, кажется, медленно умирал в его руках.       — Итачи… Ещё… — выдохнул Саске на секунду отстраняясь. Облизал губы. — Поцелуй меня, — сказал так, будто и не было ничего до, будто в ожидании самого первого.       Глаза Саске были по-прежнему закрыты. У Итачи же перед зрачками всё плыло, руки мелко дрожали, а тело испытывало что-то новое, совершенно блаженное, и о том, что оно запрещенное, думать не хотелось.       Тяжело сглотнув, Итачи наклонился и поцеловал: пальцами скользнул по шее, осторожно забрался в волосы и, удерживая голову, подарил брату глубокий медленный поцелуй с языком.       И Саске выгнулся в его руках. Выгнулся, прижимаясь грудью, задрав вверх голову и весь подавшись к нему. И застонал, так сладко застонал, что пробрало до дрожи.       Окситоцин с эндорфином жгли кровь, хотелось больше, чем было сейчас, ближе, сильнее, глубже и дольше. Саске практически замер, раскрыв рот и позволяя целовать себя брату. Он был невозможно покорным, просто-таки шёлковым в руках Итачи, и это жгло, как удары плетью по спине.       Итачи хотелось поцеловать его душу. Не только лицо, не только рот — этого было недостаточно в свете тех эмоций, что вырывались наружу. Душа и ни каплей меньше — вот что было нужно.       Его цветок, первые лепестки которого он раскрыл сам. От этих мыслей Итачи замер, пережидая острую вспышку возбуждения.       Только не думать, не думать сейчас.       Саске был неумелым, но зато весь его. Весь. Полностью. Итачи чувствовал, что Саске принадлежит ему, что бы это ни значило.       Итачи отпустил его сладкие истерзанные губы, чтобы перевести, наконец дыхание. Выровнять немного, продышаться. Саске открыл глаза и впервые за это сумасшествие посмотрел на него. Зрачок заполонил всю радужку, лицо было бледным в свете выползшей на небосвод луны, а губы — напоенными кровью, словно соцветия бегоний.       Итачи провёл пальцами по его щеке, обрисовал губы, и Саске посмотрел так, что захотелось распять себя на месте.       — Поцелуй меня ещё…       — Хватит, — он еле выскреб эти слова из горла. Дамба рушилась — наконец-то хоть одна здравая отрезвляющая мысль!       — Я хочу… — Саске шагнул ближе, прижимаясь к его бедру, — …ещё немного… чуть-чуть… пожалуйста, мне очень надо… Сейчас… Очень…       Боже…       Итачи судорожно выдохнул. Крепко сжал челюсти, не в силах пошевелиться и выдавить из себя такое правильно, такое нужное сейчас слово «нет». Слово, которое поставит заплатку на давшую течь дамбу и спасёт их пошатнувшееся будущее.       Это чудовищная ошибка.       Осознание когтистой лапой проскребло по спине.       Саске продолжал смотреть. Упрямо, умоляюще, взглядом накладывая запрет на отказ.       Итачи сглотнул ком.       Саске хочет. Саске хочет… Я не могу… Я должен…       Итачи прикрыл глаза, склонился и коснулся его губ. Лишь единожды, тут же перетекая на щёку, на шею, лаская за ухом и сжимая губами мочку. Кончиком носа потёрся о висок, невесомо коснулся губами там же.       От этих ласк, Саске застонал отчаянно и ярко, вцепился в его руку, сжал кисть, прижался к бедру сильнее и едва ощутимо потёрся.       У Итачи сердце пропустило удар.       Что они творят?..       Саске ломало, он хотел кончить, но как это сделать здесь в воде с братом — не знал. Он инстинктивно прижался сильнее, ещё ближе, двинул бёдрами и…       Итачи закрыл его рот своими губами, потому что боялся, что ещё несколько таких стонов — и с ним самим что-то случится; скользнул руками по спине и прижал к себе. Прижал крепко, чтобы член упирался в твёрдое бедро и Саске было удобно тереться.       Он всего лишь поможет. Просто поможет снять напряжение, ведь его сокровищу сейчас так тяжело…       Итачи мягко подтолкнул к движению на себя, надавив Саске на спину. Вот так. Сильнее. Вверх, вниз, вверх… Ещё раз. Ещё. Чуть быстрее и всё, всё-всё будет.       Саске был напряжён как струна, и совершенно ясно, чего он хотел. Он судорожно выдохнул брату в рот вместе с тем, как уже самостоятельно потереться членом о его бедро.       Раз, второй, четвёртый.       Ещё несколько толчков, быстрых и рваных, и его тело содрогнулось, а рот замер в немом крике. Саске застонал, стискивая пальцы на плече брата и вжимаясь лбом в его грудь, напрягся ещё несколько раз, до звёзд зажмурив глаза, неспешно елозя излившимся членом по ноге, прижался к груди и затих.       Луна равнодушно смотрела на то, как плещутся чёрные воды. В тишине тяжёлое дыхание слышалось криком.       Итачи смотрел перед собой и не видел ничего.       Что. Я. Наделал.