инстинкт выживания

Спустя неделю жизни на новом месте Арсений с уверенностью может сказать, что всё ещё не сдох, а это уже лучше, чем он ожидал. Удивительно, как он ещё не спалился по всем фронтам и не оказался аккуратно расфасован по мусорным пакетам, но даже если его окружение слепо-глухо-тупое, это не означает, что можно спокойно спать и не ловить приступы тревоги несколько раз на дню. Панические атаки сошли на нет, и на том спасибо. Хотя, если честно, Арс пересрал не на шутку, когда знакомился с Павлом Алексеевичем — тот был ненамного старше Арсения и где-то на голову ниже, но это не мешало ему одним только крепким запахом сражать наповал и заставлять внутренности связываться узлом. Хорошо ещё, что человеческие запахи не ядовиты, в отличие от их природных аналогов, иначе борец Паши уже бы благополучно свёл всех окружающих в могилу. Производить впечатление Воля умел, только вот вся его напускная грозность быстро рассыпалась, стоило ему оказаться рядом с близкими — весь вечер за ужином он шутил, бесился с детьми, постоянно целовал жену и долго расспрашивал, как и что происходило в его отсутствие. Арсений, тоже включённый во всё происходящее, на какое-то время даже забыл, что имеет дело с одним из самых влиятельных людей страны. Его жена, приехавшая вместе с ним, та самая тётя Ляся, на поверку оказалась милейшей женщиной, хоть и альфой. Одной её улыбки Арсению было достаточно, чтобы понять — он остаётся. Облегчение скрыть было сложно, но Ляйсан лишь мягко коснулась его плеча и с улыбкой кивнула в сторону столовой, где Катя уже заканчивала накрывать на ужин. Никаких допросов и интервью, вопросов о его происхождении, причинах поиска работы и даже отсутствии судимостей. Что же Серёжа такого хорошего об Арсении ей наплёл, интересно, раз омега так легко получил работу мечты, пусть и с нюансами. Правда, задержался Павел Алексеевич дома всего на пару дней, тихо уехал в ночи с личным водителем и небольшим чемоданом, и жизнь продолжила своё ленивое размеренное течение. Очередной день начинается с музыки, льющейся с первого этажа — что-то приятное и мелодичное. Ляйсан включает всякое такое для утренней йоги и растяжки, занимается сама и вовлекает всех желающих — обязаловкой это является разве что только для Антона, которого Ляся шутя называет заскорузлым. Арсений, едва проснувшись и всунув ноги в тапки, спешит вниз, чтобы понаблюдать за этим цирком на выезде — рядом с Ляйсан, этой изящной благородной ланью, Антон кажется неуклюжим медведем, который даже согнуться нормально не может. Детишки на его фоне и то лучше выглядят, пока пытаются повторить все эти позы коров, собак и змей. Тут не только цирк, но и контактный зоопарк в придачу. — Мама Ира! — зовёт Сонечка, когда Ира заходит в гостиную, чтобы вручить Арсению завтрак — боул с гранолой, свежими ягодами и карамелью. Омега благодарно кивает и жадно накидывается на еду, потому что в последние пару дней его одолевает непонятный волчий аппетит, хотя никто его в еде не ограничивает. Катя на его переживания по поводу этого только отшучивается — может, его несчастный организм наконец проснулся и понял, насколько ему не хватает всего и сразу, как знать. Арс в подобные приколы не верит, но не спорит. — Смотри, как могу! — и показывает самый простецкий мостик. — Ух ты! — восхищается Ира вполне искренне и даже хлопает в ладоши. Девочка от такой похвалы сияет, и Арсений думает, как на самом деле мало нужно детям, чтобы чувствовать себя любимыми. Антон тем временем, пытавшийся в тот же мостик, валится на пол с громким да еб…, но благоразумно проглатывает окончание и остаётся лежать на ковре. Малыши смеются, показывая на Шаста пальцами, и тот краснеет — Ира, отсмеявшись тоже, ретируется принести всем труженикам-атлетам холодный чай. — Ну Антош, в самом деле, — причитает Ляйсан, присев перед ним, и помогает сесть, — все конечности деревянные, куда это годится? Арсений умирает от того, как хочется пошутить про бревно в постели, и он даже давится от собственного смеха ни к селу ни к городу, благо никто не обращает на это внимания. Антон фыркает на подобные замечания и встаёт с намерением окунуться в бассейн, за ним с радостными воплями увязываются и дети, которые тоже не знают, куда деть себя в жару. Ляйсан же выключает музыку в колонках через телефон, потягивается напоследок и уходит на кухню поторопить Иру, непонятно куда пропавшую. Арс, закинув в рот ещё пару ложек гранолы с клубникой, нашаривает на диване пульт от плазмы и включает первый попавшийся канал — ведущие новостей на федеральном канале рассказывают про очередной зачищенный омежий притон где-то в Ленинградской области. Омеги убиты при попытке к бегству, а альфа, стоявший за всем этим, оправдан в суде — никогда такого не было и вот опять. Дальше показывают репортёра, берущего интервью у одной из активисток за права омег, та возмущается ситуацией в России и на всём постсоветском пространстве, добивая, что даже в арабских странах с омегами не поступают так бесчеловечно. Арсений горько усмехается: конечно, лучше быть бесправной вещью в руках альф, бесплатной рабочей силой, которую нарочно плодят, зато не геноцид по первично-половому признаку. Он переключает канал, чтобы не начать ворчать и возмущаться вслух, и оставляет какой-то третьесортный боевик со смазливым альфой в главной роли. Пусть человечки бегают по экрану и взрывают штуки, всё лучше, чем очередная страшная новость, щекочущая пока дремлющую внутри тревогу. Арсений морщится от очередного громкого взрыва в фильме и чувствует, как виски простреливает болью, а к горлу подступает ком тошноты — видимо, он слишком быстро и много съел, но ещё вчера таких истерик его организм не устраивал, так в чём проблема? Горло внезапно сдавливает спазм, и Арсений стремглав бежит в сторону гостевой ванной, оставив миску на подлокотнике дивана. В глазах мутнеет от слёз, и он не различает, куда бежит, но надеется, что в нужную сторону — один хер собирает все углы и, кажется, врезается в Катю. Он едва успевает добежать, и его рвёт прямёхонько в джакузи, перед которым он успевает упасть на колени, больно ударив их об кафель. Весь его прекрасный вкусный завтрак утекает в канализацию вместе с желчью. — Сень? — с опаской зовёт его Катя, заглянув в ванную, и проходит дальше, опускается рядом с ним, гладит по спине. Арсений тяжело дышит и сплёвывает остатки желчи во рту, выкручивая кран и смывая мерзкую блевоту. — Ты переел, наверное, ничего страшного. У нас осталось Сонино фруктовое пюре на воде, будешь? Арсений только кивает, и его снова тошнит вязкой прогорклой желчью. Уже после, благополучно залив ванну пахучей пеной и заставив Арса прополоскать рот, Катя, как заботливая мамочка, уводит его на кухню и кормит чуть ли не с ложки. Пюрешка же оказывается очень даже ничего, получше магазинных, но заедать ею разведённую смекту всё равно не особо приятно. Поначалу тошнота от подобного варева подступает вновь, но уже скоро отпускает, и Арсений даже решается выпить немного холодного сладкого чая — Ира с Ляйсан вокруг него тоже успевают похлопотать. Арсений даже смущается от такого наплыва внимания. Тошнота, может, и проходит, но голова кружиться не перестаёт. Арс успокаивает девушек, убеждая, что приляжет и как раз к ужину оклемается — вряд ли у него что-то серьёзное. Правда, отказываясь от помощи, Арсений не подумал, что подъём по лестнице окажется пыткой; он чуть ли не ползёт, вцепившись обеими руками в перила, и матерится сквозь зубы. Как назло, на втором этаже никого нет, кто мог бы его встретить: все тусуются внизу, по большей части в саду у бассейна, где прохладнее. Попов тоже с удовольствием бы окунулся и даже не стал бы ворчать на Антона и детей, окатывающих мирно дрейфующего омегу водой. При мысли об альфе тело сводит судорогой, и ноги отказывают, подгибаясь. Арсений не знает, сколько он сидит так на коленях посреди лестницы, но сразу же ползёт дальше, как только чувствует себя немного лучше. У своей двери он топчется дольше обычного, потому что туманная голова не хочет вспоминать, какие махинации нужно совершить с ручкой — ему бы высунуться в окно и попросить помощи, кто-нибудь да поднялся бы, но Арсений боится. Если его состояние связано с омежьей стороной его сущности, и об этом узнают, ему пизда. Лучше уж корчиться в коридоре, пока само не пройдёт, надёжнее плана ещё не придумали. Отворив наконец дверь, Арсений вваливается в комнату и запирается, провернув шпингалет для надёжности. Он с облегчением падает на заправленную кровать, выпутывается из тапочек и блаженно прикрывает глаза — вокруг него весь мир больше не кружит. Дико хочется спать, и Арсений не стал бы противиться, но надо бы закинуться болеутоляющими — где бы ещё силы найти на лишнее телодвижение. Короткая дрёма, в которую он незаметно для себя проваливается, прерывается приступом удушья — Арсений хватает ртом воздух, вскакивает от испуга, но тут же едва не заваливается набок, вовремя зацепившись за кованое изножье кровати. Перед глазами у него пульсируют чёрные мушки — воздуха по-прежнему не хватает, и омега на ватных ногах подходит к окну, чтобы открыть его нараспашку, пусть и воздух за бортом тёплый и стоячий. Симптомы странные, с ним такого раньше никогда не было, но чем-то похоже на лихорадку, пережитую ещё в детстве. Закономерно поднимается температура, и вместе с ней приходит мерзкий озноб в летнюю жару — куда уж хуже. Арсений роется в ящике в поисках старой и повидавшей некоторое дерьмо пачки парацетамола, спасавшей его последние пару лет (а о том, что из-за этой покупки он не ел четыре дня, Арс предпочитает не вспоминать), он выпивает сразу две таблетки, разгрызая их и проглатывая на сухую, потому что за стаканом воды просто не дошёл бы. Ещё несколько минут шатается в раздумьях, стоит ли выпить следом подавители на всякий случай, а потом отлежаться час в ванной, натеревшись хозяйственным мылом, чтобы сбить запах. Решение, как бы то ни было, принимается вне его воли — его хватает дотащиться до кровати и забраться под одеяло. Нормально заснуть не получается, Арсений ёрзает, сбивая влажные от пота простыни в ком, не может найти удобного положения и понять, жарко ему всё-таки или холодно. Организм откровенно сходит с ума, и омега вместе с ним. Стрелки на часах же то совсем не двигаются, то перемещаются по двадцать минут сразу — Арс урывками впадает в забытье, почти засыпает, но его будит то затёкшая рука, то крик или лай с улицы, то усилившийся приступ озноба, когда будто все внутренности промерзают. Температура же не спадает ни в какую и спустя несколько часов, наталкивая Арсения на мысль, что что-то не так. Когда он додумывается проверить бельё, то едва не ударяется в слёзы: он потёк, по-настоящему и очень обильно, и всё его ебаное состояние со зверским голодом, тошнотой и температурой — всего лишь внезапно грянувшая полноценная течка, каких он до сих пор не знал, потому что жрал подавители и не ошивался рядом с истинным каждый божий день. — Сука, — сквозь зубы цедит Арсений, с трудом стягивая с себя треники вместе с промокшими трусами, комкает их, отбрасывает в сторону и тянется к заднему проходу, чтобы проверить, насколько всё плохо. Два пальца входят с лёгкостью, и он, сжав зубы, осторожно насаживается на них на пробу — и тут же громко стонет, понимая, что уже бесполезно пить лекарства и натираться пахучим мылом. Его отчаявшийся омежий организм, почувствовав постоянное присутствие рядом альфы, взял всё в свои руки, и сейчас Арсению для полной картины только плаката трахни меня с узлом и обрюхать не хватает. Но всё же, собрав последние силы, Арс решает выпить подавители — хотя бы попытаться немного заглушить течку двойной дозой, чтобы на его манящий запах не прискакал Антон и не начал мартовским котом ломиться в дверь. Футболку он в итоге тоже снимает, потому что жарко, и перекатывает один из сосков между большим и указательным пальцами, ведь возбуждение никуда не девается — Арсений представляет расчленённые трупы, но это в избавлении от ноющего стояка не помогает. Крупные капсулы нечем запить, и омега едва не давится, но в итоге проглатывает и возвращается к кровати — поправляет постельное бельё, встряхивает одеяло и подушки, хоть ноги и едва его держат. Смазка мерзко стекает по ногам, липнет и неприятно стягивает кожу, подсыхая, но идти в ванную Арсений бы ни за что не рискнул, он же не совсем ёбнулся. Мир переворачивается в единый миг: не успевает Арсений устроиться на кровати, как к горлу снова подступает тошнота, и он скатывается с постели, почти на автомате падает перед мусорным ведром в углу и выблёвывает сраные подавители вместе с желчью. — Сука, сука, сука, — частит Арсений, пытаясь отдышаться, и сплёвывает остатки желчи со слюной во рту. Он всё равно что покойник теперь, жаль что живёт только на втором этаже и выход из окна его проблемы не решит. Подбородок начинает чесаться, и омега трёт его, в удивлении обнаруживая влагу — развёл тут сырость, только этого не хватало. Арс отчаянно пытается соображать, но голова не варит, всякую ниточку мысли обрывает желание насадиться на крепкий Антонов член — альфу хочется до слёз, и если это не пиздец, то Арсений не знает, что это. Ему нужно просто перетерпеть, подрочить и постараться уснуть, завтра уже будет легче, он примет лекарства и будет обходить Антона за километр, чтобы жопа на радостях больше не текла. Только сначала всё же надо проскользнуть в ванную, прополоскать рот и подмыться, чтобы смыть засохшую смазку с ног. Арсений на четвереньках подползает к двери, поворачивает шпингалет, но слышит весёлые детские голоса и лай собак снаружи — настораживается и выжидает, но тут вдруг в нос бьёт запах полыни, и омега почти скулит, вжавшись в дверь, потому что так хочется позвать Антона, вжаться в него, всей кровью в нём прорасти. Невыносимо просто. В конце концов он находит в себе силы отползти, забирается на кровать и прячется под одеялом — воет в подушку, свернувшись клубком и крепко прижав колени к груди. От понимания, что, сколько бы он ни бежал и ни прятался, он всё равно остаётся слабым глупым омегой, хочется хорошенько зареветь, но глаза и без того уже саднят и чешутся, а нос забит. Арсений шмыгает и прикрывает глаза в надежде, что ему станет легче. Что он спасётся хотя бы сейчас.

***

Арсений с трудом разлепляет глаза и зевает, сквозь чуткий сон услышав возню за собственной дверью — кто-то упорно возится с ручкой, а после противно скрипит несмазанными петлями. Омега замирает и даже не дышит, упорно делая вид, что спит. Надеется, что кто бы то ни было увидит, что всё в порядке, и оставит его в покое, но не тут-то было, естественно. — Сень? — голос Кати, значит, можно чуть выдохнуть. Она заходит, видимо, прикрыв за собой дверь, включает верхний свет, и Арсений морщится, рефлекторно пытаясь прикрыть глаза, чем себя и выдаёт. — Ты не спустился к ужину. С тобой всё хорошо? — Она садится на краешек его кровати, прикладывает ладонь тыльной стороной к его лбу и вскакивает в испуге, тут же отдёрнув руку. — Ты весь горишь! Я позову Диму, он разберётся, что с тобой. От этих слов Арсения окатывает ледяным ужасом, и он с трудом садится в постели — смотрит на Катю пристально и видит волнение на её открытом добром лице. Как бы он хотел просто позволить кому-то о себе позаботиться, но он не имеет на это права, если хочет жить. — Нет! — почти умоляет её Арс. — Не надо Диму, это просто… просто недомогание… — частит он, запинаясь, потому что мысли по-прежнему не хотят адекватно выстраиваться в голове. Катя внимательно его оглядывает, будто подмечает для себя что-то, и Арсению становится неуютно под её взглядом. — Это Антон? — спрашивает она спустя несколько минут напряжённого молчания, и Арсений в удивлении лупит на неё глаза, не понимая, что она имеет в виду. — Не смотри так на меня. Тебе ведь нужен Антон? Я могу его позвать, он… — Кать, пожалуйста, — сдавленно скулит он, спрятав лицо в ладонях, — просто уйди и никому не говори, что со мной, я в порядке, я правда… Он не может больше ничего сказать, потому что снова перестаёт хватать воздуха. Кажется, Катя что-то поняла, она просто пытается усыпить его бдительность, а сама шепнёт охране, что к ним пробрался омега. В лучшем случае его сразу убьют, хорошо ещё, если не изнасилуют предварительно, но, господи, как же страх берёт. Даже больший страх от осознания, что его альфа не защитит его перед лицом возможных зверств. Катя молча пятится к двери, не сводя с него глаз, и быстро уходит — Арсений падает на подушки, стараясь унять приступ тревоги, но это сильнее его. Он ведь только поверил, что получил шанс на новую хорошую жизнь, в которой нет места голоду, изматывающему труду и дюжине замков на двери, чтобы альфы из соседних квартир не заявлялись по ночам. Он хотел выиграть так себе ещё хотя бы пару лет и прожить их на полную, чтобы умирать было не горько, а по итогу всё проебал. За дверью спустя некоторое время снова слышится возня, и омега уже прощается с жизнью, укрывшись одеялом по самую макушку. Принюхивается, пытаясь оценить, кто и в каком количестве за ним пришёл, но слышит только уже ставший родным запах полыни — Антон. К нему пришёл Антон. — Арс? — осторожно начинает альфа, зайдя внутрь, и Арсений чуть улыбается в одеяло. Антон единственный из всех не зовёт его Сеней, однажды заметивший, как Попов ворчит себе под нос из-за этого. — Катя отправила меня к тебе, говорит, тебе плохо. — Я в норме, — хрипит ему Арс, а в мыслях бегущей строкой то уйди-уйди-уйди, то возьми меня-возьми меня-возьми меня. Он всё ещё не понимает, чего хочет больше. Антон, правда, не уходит, приближается и садится на постель, чуть отодвигает одеяло от лица Арсения, а тот упорно сопит в подушку. Ему боязно, но с другой стороны и интересно тоже — почувствует ли его Антон. Тот никак на сладкий омежий запах не реагирует, только прикладывает ладонь к горячему лбу и тихо матерится сквозь зубы. — Ты лежи, я сейчас, ладно? — и в его зелёных глазах столько волнения напополам с лёгкой паникой, что Арсений может лишь кивнуть: Антон не побежит его сдавать. Наверное, даже не понимает, что перед ним его же собственный течный омега, уже на всё согласный и ко всему готовый. Возвращается альфа быстро — приносит тазик с водой и маленькие полотенца вместе со складной табуреткой, устраивается около кровати; старательно вымачивает одно из полотенец, выжимает и, сложив несколько раз, прикладывает к пылающему лбу Арсения. От холодного компресса становится немного легче, мысли перестают носиться вразнобой, и омега наконец может полноценно осознать, что находится в одном помещении со своим альфой, а у того, очевидно, начисто отбито обоняние. Тем временем Антон берёт второе полотенце и тоже окунает в тазик, пропитывая водой, но уже не так сильно отжимает. Арсений наблюдает за ним через щёлочки приоткрытых глаз и самую малость балдеет от наполняющей воздух горькой полыни — этот запах действует на него лучше седативных, вполне естественный эффект, чтобы омега подсознательно доверял своему альфе. Арсений, правда, и без всяких природных механизмов чувствует, что ему не навредят — не Антон точно. Неожиданно Шаст зачем-то стягивает с Арсения одеяло, которым тот пытался прикрыть наготу, и пялится в лёгком и очевидном ахуе. Конечно, ещё бы ему не охуеть от жизни — Арс лежит перед ним расхристанный и горячий с текущей задницей и каменным стояком. Антон краснеет лицом и ушами, мямлит что-то смущённо, и Арсению почти его жаль, но с другой стороны — какого хрена? Почему у Антона ещё не снесло башню с концами? Неужели Арс ошибся в своих предположениях, и никакие они не истинные? — Антон?.. — шелестит Арсений сухими губами, и альфа приходит в себя, принимаясь осторожно водить мокрым полотенцем по разгорячённой коже. — Антон… В следующий миг альфа склоняется к нему, носом тычется в плоский живот и шумно вдыхает, прикрывая глаза. Арсений вплетает пальцы в русые кудри, не в силах удержаться. — Ты так пахнешь, пиздец, — почти хнычет Антон, но отстраняется, и видно, каких сил ему это стоит. Он спокойно продолжает водить полотенцем по испещрённой родинками коже, сгибает ноги Арсения и разводит в стороны, чтобы вытереть засохшую смазку — сам же омега облегчённо выдыхает, понимая: Антон всё чувствует и понимает, но очевидно удерживает себя от того, чтобы наброситься на Арса. — Как же я сразу не понял, что ты… Арсений стонет, когда влажной тканью альфа проходится по ложбинке между ягодиц, приподняв его бёдра, и стирает вновь скопившуюся смазку. Затем он заботливо меняет компресс на лбу, но это едва ли помогает — первое облегчение от близости Антона совсем скоро сменяется агонией ожидания, что к нему наконец прикоснутся и дадут сполна то, что ему необходимо. Арсений тяжело сглатывает вязкую слюну, приоткрывает рот от духоты, хочет уже сказать, как ему невыносимо, но его чуть не подбрасывает, когда Антон проходится полотенцем по его члену, требующему разрядки. — Бля-я-ядь… — хрипит Арс, вцепившись в руку Антона, и тот смотрит на омегу своими большими испуганными глазами — оленёнок Бэмби, иначе и не скажешь. — Антон, пожалуйста… я не могу больше… Альфа нервно бегает глазами по телу Арсения несколько секунд, будто что-то прикидывая, резко отбрасывает полотенце в тазик с водой, и та расплёскивается прямиком на ковёр. После он сгибается в три погибели, подхватывает Арсения под коленями и лопатками, вырвав у того изумлённый вздох и вынудив цепляться за шею и плечи, чтобы не упасть — а сам садится обратно на постель с омегой на руках, крепко прижимая его к себе и подбородок устроив на его макушке. Арсений едва дышит, оказавшись так близко к Антону, льнёт к его груди, к заполошно бьющемуся сердцу, и его накрывает, как одеялом, ощущением покоя. Он по-прежнему горит в лихорадке, не может ни о чём думать, но его организм наконец успокаивается, перестав требовать необходимое тело и запах ближе-ближе-ближе — ближе уже просто некуда. Антон качает его на руках, как маленького, осторожно гладит чувствительную в данный момент кожу и тихо рычит, когда Арсений губами касается его ключиц, откровенно соблазняя и напрашиваясь — задницей уже чувствует чужой крепкий стояк и знает, что Шаст долго не продержится, если они продолжат в том же духе. — Ар-р-рс, — рокочет Антон с каплей угрозы, оскалившись и показав острые клыки, а Попов только больше заводится, хоть и не рискует зайти дальше почти невинных мазков губами по ключицам и шее — он всё ещё хватается за остатки здравого смысла, краем сознания понимая, какую дичь они творят; после секса, если он у них будет, они в любом случае будут нести на себе запахи друг друга, и уже никакие лекарства не помогут — Антон ничего не потеряет, конечно, но Арсений рискует всем. — Потерпи. Я не хочу подвергать тебя опасности, это не стоит того. — Ты меня не хочешь? — шепчет Арсений в ярёмную впадинку, не желая поднимать глаза на альфу. В пылу возбуждения ему даже в голову не пришло, что Антону может быть мерзко иметь с этим дело, да и многие альфы поколениями даже для общего развития не интересуются механизмами работы гона у омег — в этом нет необходимости, ведь омег истребляют, а у бет гон отсутствует как явление. Арсений ёрзает, пытаясь выпутаться из чужих рук, и едва не падает с Антоновых колен, но его вовремя ловят, усаживая уже по-другому — лицом к лицу, и теперь уже Шаст дышит Арсению в ключицы, пуская по коже мурашки. — Хочу, конечно хочу, — в шёпоте слышится улыбка, и Арсений плавится, руками обвивая Антонову шею. — Я не сразу, но срастил, что ты мой омега. Я тебя ждал, — и припечатывает признание поцелуем в основание шеи, чтобы наверняка. Арс от подобного заявления теряется: ждал? как это, ждал? Они же не в романе Пушкина, в конце концов. В то время союзы истинных не поощрялись церковью, ибо похоть и вообще грех, и у молодых людей было модным сбегать, чтобы пожениться, но сейчас… Истинные если где и остались, то только в фольклоре и литературной классике прошлого. Сейчас их не ищут и не ждут. — Моя мама — омега и встретила истинного уже после того, как у неё появился я. Она постоянно живёт в страхе, но говорит, что любовь истинного того стоит. Я всегда надеялся, что тоже буду для кого-то тем самым, и вот ты сам ко мне пришёл. Арсений в шоке смотрит чуть сверху вниз в эти тёплые и честные зелёные глаза, а руки сами скользят альфе на щёки — немного колючие, но омегу это не останавливает от невинного поцелуя в уголок губ. С такого близкого расстояния он замечает ещё несколько очаровательных деталей: родинку на кончике носа, другой цвет радужки по внешнему краю, а также мелкие веснушки, почти невидимые на загорелой коже. Ладони Антона сжимаются на талии Арсения, и он плывёт, продолжая выцеловывать лицо напротив — подбородок, линию челюсти, скулы. Именно в этот миг всё обретает смысл — и бесконечные прятки, и смертельный риск, и жалкое существование последних нескольких лет. Всё это нужно было затем, чтобы Арсений сейчас сидел на коленях своего истинного и млел от его тепла. Возможно, это всё и правда стоит того. Антон стоит того. — Пожалуйста, — выдыхает Арс в самое ухо Антону, чуть приподнимаясь с его колен и придвигаясь ближе, предварительно раздвинув ноги пошире. Ладони альфы спускаются к бёдрам, чуть сжимают и перемещаются на ягодицы, аккуратно разводят их в стороны — Арсений стонет, когда пальцы собирают скопившуюся у входа смазку, но Антон медлит, и ожидание уже сводит с ума. — Ты не в себе, — сопротивляется альфа и звучит при этом едва ли не виновато, — я не хочу, чтобы ты потом пожалел об этом, а ты пожалеешь. — Не пожалею, — твердит своё Арсений, и сейчас он Антону что угодно скажет, лишь бы его выебали наконец, освободив от этого жара, плавящего внутренности. Он сжимает бёдра Шаста своими ногами, а руками уже вовсю дёргает за полы свободной футболки, готовый стянуть её через голову. — Возьми меня. И эти слова срабатывают, как спусковой крючок — Антон сдаётся. Свой первый поцелуй он оставляет на плече Арсения, по-прежнему осторожный и несмелый, будто не верит в данное ему разрешение. Омега хватает ртом воздух, ёрзая от нетерпения, и сжимает в пальцах ткань Антоновой футболки, пытаясь подгадать момент, чтобы её снять; Шаст же не даётся, перенеся всю свою нежность на голодную до прикосновений бледную кожу — чуть прикусывает клыками, зализывает ранки и целует, не давая Арсу даже мгновения передышки. Всё это напоминает какой-то до одури счастливый и нереалистичный сон, лихорадочный бред, но пусть так — омега почти вслепую пытается найти губы Антона своими, влажно мажет мимо, но тот целует первым сам, крепко обхватив за поясницу и позволив Арсению уронить себя на смятую постель. Омега довольно улыбается, щурясь, задирает на Шасте футболку и оглаживает пальцами худой живот — тот рефлекторно втягивает его и запрокидывает голову, пытаясь не засмеяться. — Бля, Арс, щекотно, — хихикает Антон, раскрасневшись, и чуть сжимает в ладонях бёдра гадёныша, придвигая его ближе. Арсений же усаживается текущей задницей прямиком на стояк альфы, пусть и через два слоя ткани, но тот напрягается, поджав губы; смех мгновенно затихает. Антон резко переворачивает их, подмяв Арсения под себя, и нависает над сжавшимся омегой, тяжело сглотнув. Он часто моргает и тяжело дышит, уже весь потный от окончательно накрывшего его гона — кудрявая чёлка липнет ко лбу и на верхней губе собирается влага: вид не самый сексуальный, но Арсений ещё никого красивее не встречал, о чём и говорит вслух, едва дыша. Это срывается непроизвольно, на эмоциях, но Арс смотрит глубоко и серьёзно и видит растерянность на лице Антона. Тот шумно поднимается, отворачивается, и омега резко садится на постели, в непонимании сведя брови на переносице и сжав в ладонях сбитую простыню. — Ты уходишь?.. Альфа снимает футболку и поворачивает к нему голову, мутным вожделеющим взглядом оценивая открывшуюся перед ним картину, и качает головой. Медленно расстёгивает джинсовые шорты и стягивает их вместе с боксерами, болезненно простонав — у него и правда крепко стоит, и от одного вида крупного налитого кровью члена у Арсения во рту скапливается слюна. — Куда я от тебя уйду, — шепчет Антон, возвращаясь к омеге и вновь роняя его на кровать, как бы Арс ни цеплялся за его бёдра в надежде сначала отсосать, но рассчитывать на это явно не приходится. — Я теперь никуда от тебя. Альфа удобнее устраивается между ног Арсения, пошире их раздвинув и устроив на собственных плечах, а после дразняще проводит членом по ложбинке между ягодиц, заставляя омегу выгнуться. Он глядит на Антона с мольбой снизу вверх, но Шастун упорно продолжает доводить его до отчаяния, непонятно зачем распаляя и без того готового кончить омегу. — Издеваешься, — шипение переходит в тихий стон, когда головка задерживается у истекающего смазкой входа и давит на стенки, но Антон не толкается глубже, и Арсений раздосадованно скулит, не понимая, за что ему такие муки. — И в мыслях не было, — невинно отвечает Шаст, хитро сверкнув при этом глазами, и наваливается на омегу, осторожно наполняя его до упора. Арс зажимает себе рот руками, чтобы не закричать, и смаргивает выступившие на глазах слёзы — Антон медлит, выжидая, дышит рвано и ласково оглаживает голень на своём плече. Постепенно он набирает темп, находит ритм, и Арсений несдержанно дрочит себе, пытаясь подстроиться, но постоянно сбивается. У него давно не было секса, а если вспомнить, какой был, то тогда даже вполовину не было так хорошо, как сейчас; будто Антон давно уже его изучил, каждую чувствительную точку на его теле, и теперь был весь для него и ради него. Арсений никогда не чувствовал себя таким любимым. — Тебе больно? — взволнованно спрашивает Антон, толкнувшись до упора и остановившись. Арс промаргивается и смотрит на него глупо, продолжая себя ласкать и уже чувствуя, как подбирается к оргазму. — С чего ты взял? — отвечает вопросом на вопрос в искреннем недоумении и подаётся бёдрами вперёд, чтобы насадиться на член и тот снова хорошенько дал по простате. — Ты плачешь. Арсений давится воздухом и тянется свободной рукой проверить — действительно чувствует влагу и наскоро трёт глаза, от чего его останавливает Антон, перехватив руку за запястье, и целует бледную тонкую кожу. И в этом простом жесте всё: и принятие, и уверение, и нежность, от которых омегу окончательно ведёт. Он кончает со сдавленным вскриком и ждёт, пока Шаст его догонит, наращивая темп и вбиваясь всё жёстче под конец; спускает затёкшие ноги с его плеч и обхватывает ими поясницу, притягивая ближе и не давая отстраниться, когда Антон уже собирается. — Арс, ты… — только и успевает бормотнуть альфа, правда сцепка уже начинается, и узел приятно давит изнутри. После оргазма ужасно клонит в сон, но Арсений упорно держит глаза открытыми, видит, как Антон опускается рядом с ним, чувствует поцелуй в волосы и счастливо вздыхает, проваливаясь в короткий безмятежный сон, и только слышно приглушённое, ласковое: — Сладких снов, Арсень. И впервые за долгие годы ему снится блаженное ничего без единого кошмара — и Арсению хочется думать, что это Антон отгоняет их своим теплом. *** Утром Арсений едва может продрать глаза, а потому лишь лениво перекатывается на другой бок, сладко причмокивая губами, в святой уверенности, что ещё довольно рано. Благодаря шторам солнце не бьёт в лицо, но омега всё равно зарывается в подушку, приятно пахнущую полынью, и почти засыпает вновь, но тут на его бедро ложится чья-то ладонь, мягко сминает, подушечками пальцев щекотно скользит к ягодице, а в следующий миг он чувствует слабое давление у ануса — сон как рукой снимает, но он продолжает лежать, не шелохнувшись, и выжидать. Помимо пальцев, он чувствует горячие губы у себя на плече и основании шеи, тихо стонет и поворачивает голову, уже зная, кого там увидит. Вчерашняя ночь не была лихорадочным бредом или сладким сном, Антон действительно лежит рядом, ласкает его и целует, щекоча кожу ресницами. Весь взъерошенный и сонный — трепетно-хрупкий в приглушённых лучах солнца и такой родной. Арсений льнёт к его груди, и вскоре пальцы сменяются членом и мягкими толчками. Такое доброе утро ему более чем по душе. — Ты останешься со мной? — еле проговаривает Арс и пытается подавить зевок, иначе как-то совсем не романтично получается. Шаст за его спиной смеётся, уперевшись лбом в загривок, и его дыхание приятно щекочет шею, вызывая мурашки. — Останусь, — отвечает уверенно, приобняв за талию. — Я теперь никуда от тебя, помнишь? Арсений не то чтобы помнит, но кивает всё равно, решая не рушить их маленький личный рай, вновь отдаваясь всей душой и телом, но уже куда более осознанно, нежели прошлой ночью. Сейчас нет того бреда, жара, отчаяния и боли — есть только нежность, поделённая на двоих. Он уже сейчас знает, как тяжело будет отпускать Антона в будущем для его же блага, а потому позволяет себе забыться. Омега чувствует крылья за спиной, и больше ничто не имеет значения.