инстинкт выживания

В какой-то момент Арсений с горечью понимает, что больше не влезает в свои повидавшие некоторое дерьмо домашние треники — те стали ему малы и теперь неприятно давят на заметно округлившийся живот, не говоря уже о бёдрах, которые ожидаемо увеличились в объёме тоже. Привыкший к собственной костлявости, омега до последнего сопротивлялся, пытаясь втиснуться в привычные вещи, но в конце концов сдался, понимая, что его упёртость до добра не доведёт, и заказал себе новый спальный комплект, более свободный и мягкий. Всё бы ничего, только вместе с пижамой ему пришлось купить ещё и халат, чтобы шорты и майка никого не смущали. С повседневной одеждой же он всё ещё отказывается что-то решать, пусть джинсы и брюки оставляют глубокие красные следы, а большинство футболок и кофт уже не сидят так, как должны — Арсений понимает, что это глупо, но наивно уверен: если он не признаёт проблему, значит, её и нет, и не имеет значения, что эта проблема уже много недель растёт не по дням, а по часам. Пока он может её прятать за безразмерными майками и худи на два размера больше, он будет, даже если всё это лишь жалкая попытка отсрочить неизбежное. Арсений уже успел самого себя заебать до тошноты, благо что токсикоз постепенно сошёл на нет — то он корит себя за трусость, не позволившую ему вовремя сделать аборт, то достаёт свою спортивную сумку и прикидывает, какие вещи с собой взять для побега, то рыдает полночи, потому что хочется к Антону, но нельзя. Ему бы определиться хоть в чём-то, чтобы от этого отталкиваться, но даже самая простая и понятная вещь для него загадка — нужен ли этот ребёнок ему вообще. Он смутно помнит из детства, как мама, беременная младшей сестрой, часто говорила с животом, гладила его и что-то спрашивала, будто действительно надеялась на ответ. Арсений пытается тоже, но каждый раз либо одёргивает руки, либо обрывает себя на полуслове — как он может дарить ласку кому-то, чьё существование отрицает и считает ошибкой. Инстинкты могут будить в нём чувство вины за подобное поведение, но крохи здравого смысла всё равно остаются. Сложностей, правда, с каждой неделей становится всё больше, добавляясь к душевным терзаниям, и одна из самых неприятных — Арсений начал балдеть от рыбы и ёбнутых сочетаний в стиле сладких маковых булочек, утопленных в соусе тартар, потому что организм требует одновременно и сладкого, и солёного, а есть Растишку вприкуску с корнишонами ему не понравилось. Даже пытаться спать только на боку, отказывая себе в привычном комфорте, не так страшно, как постоянно наблюдать недоумение на лицах домочадцев, поймавших его за поеданием очередной кулинарной дичи. Как будто Арсений может что-то поделать с непреодолимым желанием макать сырники в чесночный соус. Единственный, кто реагирует спокойно и без подъёбок, это Антон — ему просто всё равно. С одной стороны омега радуется, что хоть кто-то его не дёргает и не шутит о беременности от святого духа, но с другой каждый раз становится тоскливо так, что пропадает всякий аппетит. Хоть они с Антоном и разговаривают теперь чуть больше, Арсению всё равно мало теплоты и внимания, а хранимый секрет камнем висит на шее. Только вот есть ли смысл рассказывать, омега не знает. Вряд ли Антон откажется от них, но хочет ли Арсений ставить его в безвыходное положение — однозначно нет. Правда, вопреки показному равнодушию, Арс не может не замечать долгие взгляды альфы на себе, пока они сидят где-нибудь вдвоём, занимаясь каждый своим — будто тот хочет что-то сказать, но передумывает, вместо этого продолжая готовить или залипать в приставку. Таких моментов между ними становится больше, потому что Катя и Ира недавно, уболтав наконец Ляйсан, забрали детей к Чёрному морю и планируют оставаться там, пока не надоест. Арсения тоже звали, но он благоразумно отказался, пусть и упустив возможность проветриться и ненадолго забыться, потому что пляжи и необходимость прятать стремительно растущий живот никак не состыкуются. В доме теперь гораздо спокойнее — никто не дерётся за пульт, не переворачивает всё вверх дном и не пачкает едой ковры и мебель. Компания, правда, заметно уменьшается, но Арсению это даже на руку: большую часть времени он может спокойно ходить в приспущенных с живота шортах и без верха, чувствуя себя при этом восхитительно. Однажды Антон обнаруживает его в таком виде в гостиной, когда возвращается домой раньше, чем Арс рассчитывал; альфа тогда весь краснеет от смущения и заикаясь спрашивает, будет ли Арсений ужинать — получив в ответ кивок, он ретируется так быстро, что едва не врезается в косяк, и омега хихикает, пока натягивает майку обратно. Он идёт за Антоном по пятам на кухню, пока тот рассказывает о прошедшем дне, своих друзьях, с которыми они сегодня с утра пытались починить мотоцикл, смеётся со своих же дурацких шуток, и Арсений даже вздохнуть громко боится, лишь бы не напомнить альфе о своём присутствии и не спугнуть его разговорчивость, по которой Попов успел соскучиться, не отдавая себе в этом отчёта. — ...и короче, Эд в итоге только завёл байк, метров сто проехал и ёбнулся с него, прикинь! — вещает Антон, когда они наконец обосновываются у кухонного острова; Арсений отодвигает себе стул, но не садится, потому что ещё нужно достать посуду, пока Антон будет шариться в холодильнике. Но, к удивлению омеги, Шаст смотрит прямо на него горящими смеющимися глазами, улыбается ярко до еле заметных гусиных лапок и так же возбуждённо продолжает рассказ, залезши в один из подвесных шкафчиков за чаем. — Мы, понятно, испугались все, бежим к нему, Макар там уже скорую набирает, а этот придурок лежит, блядь, придавленный байком, и ржёт! Я думал, Дана его на месте придушит, — окончание предложения он проглатывает, заходясь смехом, но быстро замолкает, будто опомнившись. — Ты прости, я просто... — запинается он смущённо, пока открывает стеклянную банку с сушёной липой, а после вытягивает из холодильника лоток клубники, принесённый с утра Дариной перед отъездом на работу. — Сделай мне тоже чай, — просит Арсений, достав глубокие тарелки — на ужин у них крем-суп, потому что Арс из-за плохого самочувствия не хотел сильно заморачиваться с готовкой, да и незачем теперь переживать, что не съедят. Если дети ещё могут капризничать, взрослым в целом всё равно — а если не зайдёт, всегда есть доставка. Шаст только молитвами курьеров и живёт, когда Катя загорается желанием приготовить что-нибудь необычное — особенно если пан-азиатское и острое. Антон удивляется подобной просьбе, потому что никогда не видел Арсения с чаем в руках, но никак не комментирует, доставая вторую чашку и засыпая в них липу, пока греется вода в чайнике. Они не сговариваясь действуют как единый организм, пока накрывают на стол, делают чай и разогревают суп на плите, потому что — ну бля, Арс, в микроволновке только тарелка и нагревается, нахер надо. Арсений лишь снисходительно качает головой. Ужинают они уже в тишине, сидя напротив друг друга; Арсений крошит немного сыра в тарелку, потому что хочется, предлагает Антону, но тот отмахивается и коротко приказывает умной колонке включить какую-нибудь музычку помелодичнее, чтобы не было скучно. Их Алиса, выдрессированная по голосу определять, кто к ней обращается, тут же послушно запускает какой-то рэп, больше похожий на бубнёж — Шаст чуть покачивается в такт, а Арсений старательно вмешивает тёртый чеддер в суп, украдкой поглядывая на альфу. — Без тебя догорел мой рай, — напевает Антон чуть слышно, задумчивый взгляд уперев в пространство. — То ли, видать, это был не сон. Омега медленно ест, не зная, стоит ли возобновить ту тень былого общения, что промелькнула между ними — ему действительно хочется говорить с Антоном, обсуждать любую чушь и вместе смеяться с какой-то дичи, которую никто больше не поймёт. Им спокойно вдвоём, как может быть только истинным, вопреки ссорам, недомолвкам и обидам — их связь сильнее попыток Арсения всё оборвать, он и сам это понимает. — И что там с Эдом? — спрашивает вдруг, немного напугав Антона, но его глаза почти сразу загораются; он явно рад продолжить очередную охуительную историю, коих у него гора, и Арсений подпирает подбородок одной рукой, так и не доев и оставив чай остывать. — Не поверишь, он умудрился сломать руку, хотя придавил ногу, — распаляется Шаст, дополняя всю красочность рассказа не менее яркой мимикой. Арсений несдержанно прыскает и тянется за своей чашкой. — Он эту руку несчастную, блядь, восьмой раз ломает, я серьёзно сейчас. Слышал бы ты, как он это Янке, своей альфе, пересказывал. По итогу, правда, мне влетело, что я его не остановил, но блин, ему же не пять лет! Так, громко смеясь и перебивая друг друга, они проводят остаток вечера — и Арсений нежится в этом тепле, ненадолго забыв о скребущемся у него внутри одиночестве.

***

Арсений через силу пытается продрать глаза, смутно понимая, что опять отключился на ровном месте — ещё одной прелестью его незавидного положения практически сразу становится вечная сонливость, от которой он не знает, куда деться. Даже понимая, что его организм сейчас перестраивается и расходует много энергии, он всё равно раздражается, обнаружив, что вновь уснул — и ладно если на каком-нибудь диване, но он умудряется засыпать и за кухонным столом, и на газоне в саду, и даже стоя. Приятного во всём этом мало, но омега лишь в очередной раз вздыхает и хорошенько зевает. Запоздало приходит понимание, что ему адски жарко — настолько, что он вымок весь до белья. От каждого резкого движения сонная голова начинает болеть всё больше, но Арсений упрямо ёрзает, выпутываясь из кокона пледа и подушек, в который же сам себя и спрятал. Инстинктивное стремление к гнездованию тоже его раздражает, но не то чтобы он мог как-то этому противиться — беременным омегам свойственно искать безопасные и укромные уголки, пока альф нет рядом, так они справляются с тревогой и обеспечивают выживаемость потомства. Арсению же приходится справляться с этим в гордом одиночестве — пусть их с Антоном отношения и потеплели после того разговора, они перестали играть в молчанку, но былой близости по-прежнему нет. Попову приходится напоминать себе, что всё так и должно быть, но с каждым днём он всё меньше в этом уверен. Будь Антон обычным рабочим альфой, Арсений мог бы ещё бояться за себя и своего ребёнка, но сейчас у него нет повода — Павел Алексеевич относится к Антону, как к сыну, радеет за его хорошее образование и точно оставит тёпленькое местечко в одной из своих компаний. Так почему он никак не может сдаться своим чувствам? Выпутавшись из своего тёплого кокона, Арсений наконец понимает, почему ему настолько жарко — Антон заснул, сидя на полу у дивана и ткнувшись лицом в бок омеги, для надёжности ещё и приобняв его одной рукой. Арс попросту потёк — изголодавшееся тело так отреагировало на близость альфы. Надо бы осторожно выбраться из-под чужой руки и принять ванну, чтобы натереться чем-нибудь пахучим и подрочить заодно, но уже поздно — Антон заёрзал, просыпаясь, и ткнулся носом в бедро Арсения, прижимая его к себе покрепче. — Не уходи, — хрипит альфа полусонно, явно не до конца осознавая, что творит, и Арсений замирает, боясь рыпнуться. Антон и раньше, бывало, заснёт рядом, используя омегу вместо подушки, но теперь это ощущается иначе — куда острее и ярче, и мерный жар желания распространяется по телу, вызывая дрожь. — Арсень, не... Антон не договаривает, видимо, вновь провалившись в сон, но Арс не пользуется возможностью, чтобы уйти — вместо этого он зарывается пальцами в свалявшиеся от пота кудри альфы, массирует кожу головы, заставляя его едва не мурчать сквозь дрёму. Ласковое прозвище до сих пор звенит в ушах, потому что Антон не называл его так уже очень давно, и сердце предательски сбивается с ритма. Арсений хотел бы остаться в этом мгновении навсегда, но ему действительно нужно вымыться и сменить бельё, пока остальные не вернулись. Он аккуратно склоняется над Антоном, незаметно придерживая живот, и шепчет ему в самое ухо: — Антон, Антон, просыпайся. Шаст мычит недовольно, но спустя пару секунд открывает мутные со сна глаза, и Арсений буквально видит, как они загораются осознанием — Антон так быстро отодвигается, что едва не заваливается на спину, но вполне бодро встаёт на ноги, очаровательно помятый и с засохшей дорожкой слюны на щеке. Арсений улыбается, глядя на него, и сбегает, набросив на плечи плед, раньше, чем Антон успевает что-то сказать. Хорошо, что тот всегда спросонья немного заторможенный. Арс выдыхает, только оказавшись на втором этаже, приспускает плед с плеч, потому что жарко, и направляется прямиком в ванную, начисто забыв, что собирался зайти за сменными вещами. Это сейчас не так важно, а ему нужно сбросить напряжение, пока ноги ещё держат. Только ухватившись за дверную ручку, он наконец замечает, как дрожат его руки, и целое мгновение тратит на то, чтобы сделать глубокий вдох. В ванной же его вновь окутывает тепло, обычно приятное, но сейчас скорее давящее на и без того разгорячённое тело. Арсений, отложив плед скомканной кучей на верхнюю полку стеллажа, резко выкручивает кран с холодной водой, плещет ей себе в лицо и тянется к затычке на полке, мимоходом подумав, что ему самому чем-нибудь пропитанная пробка в заднице бы не помешала, но у него есть только собственные руки. Вода набирается быстро, и омега продолжает хлопотать дальше — чуть добавляет горячей воды к потоку холодной, чтобы не прыгать в совсем уж Северный Ледовитый, находит бутылёк с детской пеной с запахом поярче и щедро льёт в ванну, чтоб наверняка. Сильно это на его запах не повлияет, но добавит неприятную для обоняния выбивающуюся нотку, даже если всего на несколько часов. Пока пена поднимается, Арсений стягивает с себя одежду и задерживается на трусах, проверяя их — действительно мокрые. Пальцами он собирает немного натёкшей смазки с ложбинки и внутренней стороны бедра, смывает под краном и с тяжёлым вздохом забирается в ванну, успевшую наполниться только наполовину — она размером, кажется, с маленький пруд, но в этом есть и свои плюсы, по крайней мере Арс может спокойно вытянуть длинные ноги, а не пялиться на свои колени, сложившись буквой зю, как это бывало на старой квартире. У них там стояла скорее не ванна, а керамическая детская ванночка, и каждая попытка помыться превращалась в сущее мучение с угрозой затопления соседей. В первые секунды его обжигает холодом, но он быстро привыкает, добавляя ещё немного кипятка, и задумчиво водит взглядом по воде и пене, постепенно закрывающим его ноги, и думает уже потянуться к члену, чтобы не терять времени, но вдруг замечает красный след от резинки трусов, окольцовывающий живот, и прослеживает его пальцами с неясной тяжестью на сердце. Он ещё не чувствует ничего — ни пинков, ни даже каких-то шевелений, но от одной мысли, что ему там внутри может быть тесно и больно, Арсения затапливает чувством вины. Он ведь так и не заказал новое бельё, решив, что это подождёт ещё пару недель. Вода и пена постепенно поднимаются ему по грудь, и омега съезжает чуть ниже, по самый подбородок, расслабленно выдыхая и прикрывая глаза. Рука же так и остаётся покоиться на животе, осторожно его поглаживая одним только большим пальцем, и ни о каком снятии напряжения речи уже не идёт; возбуждение спало, оставив после себя лишь зияющую пустоту и ком всех тех чувств, которые Арсений так долго подавлял. Он сам не замечает, как начинает касаться нежной кожи живота чуть смелее, выводя на ней узоры и легонько щекоча. Из крана хлещет вода, заглушая мысли, и он отдаётся этому, впервые, кажется, что-то почувствовав — тонкую связующую ниточку, ещё хлипкую, но вполне реальную. Он не один, и одно осознание этого взметает вихрь эмоций у него внутри — грудь и лицо печёт, Арсений шумно вдыхает носом и, открыв глаза, пытается проморгаться из-за слипшихся мокрых ресниц. Рука замирает, полностью накрыв нижнюю часть живота, и омега грустно улыбается. — Прости меня, — произносит едва слышно, но почему-то уверен, что его слышат и понимают. Вроде бы, на этом сроке у ребёнка как раз формируются ушки. — Просто... я так боюсь, — слова звучат уже громче, отдаваясь слабым эхом во влажном воздухе. Раньше Арсению казалось, он будет чувствовать себя по-идиотски, обращаясь к едва сформировавшемуся эмбриону, но на деле испытывает лишь небывалое облегчение, что вообще говорит об этом хоть с кем-то, кроме собственной поехавшей головы. — Я не хочу, чтобы тебе пришлось пройти через то же, что и мне, с этим врождённым страхом, паранойей и мнительностью. Этот мир тебя не заслуживает, — добавляет он, чуть усмехнувшись, накрыв второй рукой живот уже сверху. Кожа на кончиках пальцев начинает морщиться, но Арсений даёт себе ещё пару минут полежать так и насладиться этим лёгким трепетом под рёбрами. С неохотой он пытается сначала сесть, что выходит довольно неуклюже, потому что он неистово скользит, затем встаёт и, переключив поток на душ, вынимает пробку. Мочить волосы изначально он не хотел, но потоки воды бьют ему прямо по макушке, и Арсений не отскакивает, лишь отплёвывается от попавшей в рот воды и зачёсывает мокрую чёлку назад, чтобы не заливало глаза. Пена щекотно скользит по ногам, пока он спокойно стоит, всё ещё оттягивая момент. Если здесь, наедине с собой, он нашёл какую-то гармонию, то в мире за этой дверью есть Антон, которому тоже нужно объяснить всё. Арсений лишь надеется, что тот поймёт. Прощать не обязательно. Закончив смывать пену и ополоснув ванну из лейки душа, омега хорошенько вытирается полотенцем, запоздало жалея, что так и не зашёл за сменным бельём; он конечно мог бы замотаться в полотенце и перебежать до комнаты, но натыкаться на Антона в подобном виде хочется меньше всего. Поэтому он влезает в те же трусы, не забыв приспустить резинку, чтобы та не давила, и пижаму. Плед он почти забывает, но быстро за ним возвращается, чтобы вернуть на диван в гостиной. Арсений хоть и боится, но так хочет наткнуться на Шаста, что даже расстраивается, не увидев его ни в гостиной, ни на кухне, ни в саду, где уже автоматически зажглись фонари и гирлянды. Если его нет внизу, скорее всего он ушёл в свою комнату — разобрать стирку там или забрать что-то, и Арсений с заполошно бьющимся сердцем возвращается на второй этаж. Из-под нужной двери в полутёмном коридоре приглашающе горит свет, но омега не решается зайти в страхе отвлечь или застать Антона за чем-то, что видеть не стоило бы. Сделав глубокий вдох, он проворачивает наконец ручку, дверь едва слышно скрипит, но в комнате пусто; горит лампа, на разобранной кровати пузом к верху спит Батон, но большего ничего странного и выбивающегося. Арсений, сникнув, отступает назад и прикрывает дверь с намерением подняться выше — омега пропадал в ванной примерно с час, Антон вполне мог взять что-нибудь похрустеть и пойти доигрывать в очередную фифу, пока остальные не вернулись. — Арс? — раздаётся у Арсения за спиной, и он вскрикивает от испуга, резко развернувшись на звук, но видит только Шаста, на лице которого читается тень удивления. — Ты чего тут? Попова будто парализует на долгую секунду, и он подвисает, глядя снизу вверх на Антона, неспособный выдавить хоть слово. Взгляд альфы темнеет и серьезнеет, он настораживается, считав и переняв страх своего омеги. — Ты меня искал? Что-то случилось? — задаёт уточняющие вопросы, помогая Арсению собраться, но тот, очевидно, сшит из частей, и те разваливаются, никак не желая держаться вместе. Он видит в глазах напротив столько волнения и готовности разбираться с любой грозящей Арсу опасностью, что может лишь сделать шаг навстречу Антону, ткнуться ему плечо и позволить жару в своей груди наконец пролиться слезами. Трясущимися пальцами он сжимает пёструю мягкую футболку, тихо скуля, и чувствует, как его обхватывают за талию крепкие сильные руки, прижимая к себе, перенимая на себя всю боль и ужас. Арсению становится так тепло и спокойно впервые за долгое время, и он благодарен самому себе, что перестал отказываться от того, что ему необходимо — кто ему необходим. — Я всё никак не мог... — икнув, начинает Арс, но сбивается почти сразу и только разжимает руки, отпуская Антона. — Я так отвратительно себя вёл, Антон. — Ш-ш-ш, всё нормально, — шепчет альфа, поглаживая его напряжённую спину, и невесомо целует в макушку. У Арсения внутри лопается струна, потому что нет, не нормально, Антон не должен так просто забывать об этом. — Если я что-то сделал не так, ты мог просто сказать. — Нет! — вскрикивает омега, резко отстранившись, и теперь отчаянно бесстрашно смотрит в растерянные глаза Антона. — Ты ничего не сделал! Я просто не хотел, чтобы ты тратил на меня время, не хотел добавлять тебе проблем, а ты же баран упёртый. Антон тепло усмехается, покачав головой, пока Арсений шмыгает носом, чтобы сопли не потекли по лицу, такого позора его хрупкое эго точно не выдержит. — Упёртый, потому что ты — моё, — говорит альфа как что-то само собой разумеющееся, будто Арсений всё это время отрицал простую истину. Шаст тянется к его лицу, стирает слёзы большими пальцами и гладит его щёки так, словно боится его сломать. — И я не трачу своё время. Знал бы ты, как я рад, что нашёл тебя. Хотя скорее это ты меня нашёл. Арсений поднимает руку к лицу, накрывает ладонь Антона и отстраняет её, тихонько сжав. Думает, что был бы не против найти Изумрудный город и попросить у Гудвина храбрости, но отступать уже некуда, а отмалчиваться бессмысленно. Нужно сказать и скинуть наконец этот камень со своей шеи, как бы ни было страшно. — Антон, я... — голос ломается, и омега прочищает горло, уговаривая себя не расплакаться снова, иначе выйдет совсем уж жалко, а жалко, как известно, у пчёлки. — Я забеременел. — Что? — глупо спрашивает Антон, совсем потерянный и явно подобного развития событий не ожидавший, и Арсений почти жалеет, что начал это. — Я жду ребёнка. Твоего, — слова даются непросто, и Арс едва не давится ими, но что пугает сильнее всего, так это смятение в зелёных глазах. Действительно, и на что он рассчитывал? — Уже двенадцать недель. — И давно ты узнал? — Антон хмурится, напрягшись, и Арсений больше не может на него смотреть — но не отводит взгляд, парализованный. Запоздало он кивает в ответ, так и не найдя в себе сил сказать вслух, и подбирается весь в ожидании реакции. В глазах альфы мелькает растерянность, граничащая со страхом, он рвано вздыхает, бегая взглядом по коридору, сжимает кулаки, но быстро расслабляется — и поспешно уходит к лестнице, ведущей вниз. Арсений остаётся стоять посреди коридора, чувствуя себя брошенным на крохотной льдине в суровом океане. Антон действительно просто взял и ушёл, и он не может до конца в это поверить. Арсений обнимает себя за плечи, продолжая смотреть вслед давно исчезнувшему из вида Антону, чуть пятится, чтобы обрести опору, и упирается спиной в косяк двери. Омега промаргивается, запрокинув голову, и говорит себе, что не имеет права рассыпаться здесь — нужно дойти до комнаты, лечь, и тогда уже предаваться отчаянию. Правда, ноги ватные, но ему хватает пары шагов, и вот он уже цепляет ручку, дёргает её и, кажется, ломает окончательно — зато открылась без проблем. В комнате прохладно из-за открытого окна, но Арсений не тратит силы на то, чтобы разворошить постель, ложится на бок прямо на одеяло, вдыхая не самый приятный запах порошка — морозная свежесть, больше отдающая дешёвым вонючим мылом. Одной рукой он накрывает живот, чтобы всепоглощающее одиночество не давило так сильно на плечи, но всё равно срывается от понимания, что теперь защитить его некому; как он и думал — не стоило сбрасывать на Антона такую ответственность. Нужно было сделать аборт, пока была возможность, и жить с этим самому, никого не обременяя, но уже поздно. — Ничего не бойся, — едва слышно шепчет он в темноту комнаты, не понимая до конца, кого успокаивает, кроху или себя, но это и не важно. — Я всё сделаю, чтобы ты был счастлив. Арсений сворачивается клубком, насколько возможно поджимая колени к груди, и глубоко дышит забитым носом. Запоздало он вспоминает, что переживания ему вредят, и потому пытается успокоиться — благо после недавнего всплеска в душе блаженная пустота. Он не чувствует течение времени, слишком поглощённый своими переживаниями, и не знает, сколько уже лежит так, когда дверь вдруг открывается, впуская немного света из коридора — Арсений щурит привыкшие к темноте глаза и тут же их закрывает, притворяясь спящим, но пришедший никуда не уходит. Полынь в воздухе будоражит рецепторы, и Арсений терпеливо ждёт, что же будет дальше. Свет пропадает вновь — дверь закрывается, и он уже думает открыть глаза, но внезапно кровать рядом с ним прогибается под чужим весом, и Арсений чувствует исходящее от Антона тепло. Тот прижимается как можно ближе, чтобы не свалиться с полуторки, касается лба омеги своим, а после накрывает ладонью его руку, покоившуюся на животе. От него пахнет сигаретами и дождём — видимо, выбегал покурить и проветрить голову, но это ничего не значит, правда? Сейчас он скажет, что всё это ошибка, ему это не нужно, Арсению лучше уехать подальше... Он ждёт этих слов, как удара под дых, заранее готовый защищаться, но Антон ничего не говорит; он лишь нежно поглаживает живот Арсения и целует его в переносицу, будто ничего и не было до этого. — Милые мои, — шепчет наконец, когда Арсений уже готов умереть от волнения и ожидания, и его дыхание сбивается — он только надеется, что не совсем бессовестно палится, но он не хочет ничего обсуждать сейчас, он слишком устал, и Антон, видимо, чувствует это, ничего не требуя и просто находясь рядом. Арсений придвигается чуть ближе, упирается в тёплую грудь и позволяет себе заснуть, окончательно вымотанный, но почти счастливый — Антон рядом, и пока этого более чем достаточно.