На поражение

После ранения Павлова какое-то время оставалась в сознании. Она слышала голоса, различала слова и интонации, узнавала людей. В память врезалось лицо Ивана Николаевича: морщины, вдруг ставшие заметнее и глубже, и взгляд, в котором читался испуг. «Что-то идет не так» — она почему-то обратила внимание на эту мысль и запомнила ее. Позже стало казаться, что ее поместили в вакуум. Ватное тело больше не принадлежало ей. Боли не было — был только неприятный холод в области живота, как если бы ее обкололи сильными анальгетиками. До нее доносились приглушенные звуки. Они обрывались на половине и возникали вновь в разных точках пространства: «в первую операционную», «УЗИ будем делать на месте — не дай бог крупные сосуды задеты», «здесь полный живот крови». Оказавшись по другую сторону баррикад в каком-то бесформенном, изолированном от мира пространстве, Ирина Алексеевна вдруг вспомнила, как сама не раз шла к операционной рядом с каталкой, на которой лежал «безнадежный» пациент. Вспомнила свои привычные слова: «Сейчас мы вас прооперируем. Не бойтесь, все будет хорошо. Вы даете согласие на операцию?» Никто не сказал ей ничего подобного и не спросил о согласии. «Значит, по жизненным показаниям» — коротким импульсом промелькнуло в голове. Она вспомнила, как покалеченные пациенты судорожно вцеплялись в ее запястье то ли от страха, то ли от боли, но не смогла сделать то же самое, потому что едва чувствовала руки. В какой-то момент ей начало казаться, что она стоит чуть поодаль от операционного стола и наблюдает за происходящим со стороны. Она видела непривычно серьезного и сосредоточенного Брагина, слышала неровное пищание кардиомониторов. Никто не шутил, не рассказывал анекдоты и байки — хирурги лишь перекидывались короткими отрывистыми фразами: «пережми», «выделяю аорту», «ушиваем». А потом все оборвалось. Ее как будто выключили на неопределенный промежуток времени: исчезли все цвета, формы, звуки и чувства. Она не расскажет никому удивительную историю о перенесённой клинической смерти, потому что не видела бога или давно ушедших родителей, а перед ее глазами не вспыхивал яркий свет и не проносились фрагменты прожитой жизни. В подсознании все остановилось так же, как на экране кардиомонитора.

***

Ее выбрасывает на поверхность волной нестерпимой боли, которую, несмотря на многолетний опыт оперирующего хирурга, не удаётся локализовать. Мир выглядит куда более реалистичным: цвета становятся насыщеннее, а звуки — пронзительнее. Ирина Алексеевна успевает понять, что жива, увидеть размытый силуэт, узнать в нем Брагина, задумчиво вглядывающегося в экраны приборов, — и проваливается снова. Во второй раз боль дает о себе знать настойчивее. Павлова открывает глаза с намерением остаться в сознании подольше и узнает вторую реанимационную палату своего отделения. — О, Ирина Алексеевна, — Олег Михайлович широко улыбается, но ей не составляет труда заметить, насколько он устал и насколько вымученная его улыбка. — С возвращением на наше болото! Брагин неудовлетворенно вздыхает, записывая показатели с приборов, и прокручивает в голове заготовленную для заведующей гневную речь, оканчивающуюся чем-то вроде: «…да чтоб вы еще раз полезли на амбразуру до приезда полиции!» Прокручивает и не говорит ни слова, потому что сам поступил бы так же. Вместо этого Олег Михайлович сочувственно спрашивает: — Болит? Сейчас подколю обезболивающее. Попутно Брагин открывает жалюзи, и через межкомнатное окно становится видно все, что происходит в коридоре. В том числе и Анатолия Борисовича, стоящего недалеко от двери, ведущей в палату. Она замечает Аленикова боковым зрением и гадает, зачем он здесь: обвинять или сочувствовать? Долгое пребывание под анестетиками мешает непрерывно оставаться в контакте с происходящим. От ее внимания ускользает момент, когда Брагин покинул палату, а на стуле возле кровати расположился Анатолий Борисович. У нее не возникает сомнений в том, что Алеников трезв, вопреки привычке «запивать» проблемы. Его взгляд — то ли осуждающий, то ли стыдливый, то ли испуганный — скользит по палате, но как будто намеренно избегает ее. Анатолию Борисовичу очень хотелось, чтобы в случившемся был виновный. Чтобы было кого засудить, лишить должности, кому перекрыть кислород или набить морду за то, что состояние Толика осталось без должного внимания. Сильнее ему хотелось только одного — не быть виноватым самому. А обстоятельства складываются так, что формально никто не виновен: даже его сегодняшний разговор со следователем оканчивается тем, что, скорее всего, удастся квалифицировать случившееся как причинение тяжких телесных по неосторожности. Однако тот мир, который он с трудом выстроил заново после гибели жены и в котором жил последние несколько лет, вдруг развалился практически на его глазах. Решительно протягивая руку к ее ладони, Алеников в последний момент осекается, понимая, что больше не знает, как к ней прикасаться и можно ли. Ирина Алексеевна неловко цепляется за его запястье, давая понять: можно, и он мягко берет ее за руку. — Закрой глаза, — в устоявшейся тишине находится место для его тихого шепота. Видя, как болезненно щурится Павлова, он без слов понимает, что свет, постоянно горящий в реанимационной палате, оказался слишком ярким для нее. Уголки ее губ дрогнули: забота была одновременно неумелой и трогательной. — Не уходи, пожалуйста, — такими были первые слова, произнесенные ею после возвращения в сознание. — Мне очень страшно, — с трудом выговаривает она и, кажется, сама удивляется своему севшему, неслушающемуся голосу. Ей отчаянно хотелось зацепиться за кого-то и отойти подальше от края, за которым начиналась параллельная реальность. Речи о вечной и чистой любви, обещаниях и предложениях руки и сердца уже не шло — достаточно было чувствовать на своей руке тепло чьей-то ладони и напоминать себе, что все позади.