На поражение

Коридоры следственного изолятора с первых минут кажутся Анатолию Борисовичу угнетающими. Монотонные команды охранников, ведущих заключенных, грязно-серые стены, металлические решетки, на которых местами начала проступать ржавчина — все это вызывает дурноту, и желание уйти усиливается. Связи в следственном комитете впервые оказались настолько полезными: ему мгновенно пошли навстречу и были готовы разрешить свидание с сыном еще вчера, но он отказался. Было неясно, как и о чем теперь говорить с Толиком, и Алеников не раз ловил себя на мысли, что к дальнейшей жизни не помешала бы пошаговая инструкция. Желательно подробная, с картинками. Кое-как обставленная и слабо освещенная комната для свиданий после нескольких минут пребывания в ней начинает напоминать большую коробку. Анатолий Борисович смыкает пальцы рук в замок и наблюдает за тем, как охрана вводит сына. Первое, что бросается ему в глаза, — выражение лица Толика, не изменившееся с момента, когда они в последний раз виделись в коридоре склифа. — Толя, — Алеников прерывает молчание, едва охранник оставляет их наедине. — Я вытащу тебя отсюда… Только сначала ты объяснишь мне, что произошло. — Зачем ты пришел? Мне не нужна твоя помощь. — Знаешь, мне кажется, сейчас тебе как раз не помешает моя помощь, — Анатолий Борисович сдерживается, чтобы не перейти на крик. — Ты мог убить человека. Откуда у тебя пистолет? — Купил. В интернете. Здесь в интернете можно купить все что угодно, — в этих словах Аленикову упорно слышится «здесь не Швейцария». Равнодушие сына не удивляет, но раздражает. Вместе с тем уверенности в том, что Толик понимает, что произошло, и способен испытывать хоть какие-то чувства, становится все меньше. — Тебе просто нужно сказать следователю, что ты выстрелил случайно. Так ведь оно и было, да? Ирина Алексеевна это подтвердит. — Как она? — Толик вдруг в упор посмотрел на отца, и Аленикову даже на мгновение показалось, что в глазах сына промелькнул какой-то огонек. — Жить будет, — отмахивается Анатолий Борисович. Ему вдруг становится тяжело испытывать жалость к сыну, которому он, казалось, дал все, о чем можно было мечтать. Все, кроме любви и поддержки, без которых деньги, элитный университет и ординатура в лучшем хирургическом отделении оказались бессмысленными. Где-то крылась фундаментальная ошибка. Алеников не мог или не хотел понять, в какой момент произошла осечка: когда он попытался переложить ответственность за Толика на Павлову, когда позволил сыну учиться на хирурга или когда после смерти жены ушел глубоко в себя, оставив сына «выплывать» в одиночку. Решив не продолжать разговор, зашедший в тупик, Анатолий Борисович встает и напоследок роняет в пустоту, даже не надеясь быть услышанным: — Я тебя вытащу… А про себя договаривает: «…даже если ты об этом не просишь».

***

В реанимацию с утра почти никто не заглядывал. Возможно, доктору Брагину удалось убедить коллег в том, что чем меньше людей нарушит покой заведующей пожеланиями скорейшего выздоровления, тем быстрее она восстановится и вернется, тем самым прекратив начавшийся в ее отсутствие хаос. Возможно, сказывалась высокая загруженность отделения из-за внезапного наступления зимы и сильного гололеда. Как бы там ни было, перспектива провести остаток дня в тишине ее более чем удовлетворяла. — Как дела? Справляетесь? — интересуется Павлова, когда Олег Михайлович заглядывает к ней во время обхода. — Зашиваемся, — не без иронии отвечает Брагин. — Без вас, как без рук. — Документы на новые расходные материалы проверили? — Да вы чего, издеваетесь, что ли? — возмущается Олег и тут же понижает голос, виновато посмотрев на заведующую. — Давайте ещё стол операционный тут поставим вместо второй кровати! Будете прямо здесь оперировать… Брагин замолкает и какое-то время наблюдает за показателями на кардиомониторе. — Давление мне ваше не нравится… Так что лежать и болеть! Вам полезно иногда. — Олег Михалыч, — на ее обращение Брагин отвечает невнятным мычанием, — у вас у самого все в порядке? Выглядите неважно. От ее внимания уже не укрывается то, что усталость хирурга, скорее, напоминает хроническую и не имеет ничего общего с парой бессонных ночей. Что-то переменилось в нем за последние несколько дней, и ей пока не удавалось нащупать, что именно. — В полном! — он натягивает улыбку, а про себя удивляется тому, что именно Павлова первой стала обо всем догадываться, даже не увидев весьма «говорящих» рентгеновских снимков. — Я еще заскочу сегодня. Брагин едва не сталкивается в дверях с Алениковым, безуспешно пытающимся на ходу набросить на плечи халат. Короткий кивок хирургу в знак приветствия — и Анатолий Борисович закрывает за собой дверь в реанимационную палату. — Привет, — Ирина Алексеевна чуть заметно улыбается. — Ир, — он игнорирует ее приветствие и сразу переходит к главному, будто боясь упустить что-то важное, — как только тебя переведут в обычную палату, к тебе заедет следователь насчет Толика. Постарайся не сболтнуть ничего лишнего. Может, неосознанно, а может, намеренно она не придает значения тому, что Алеников не доверяет ей и ждет подвоха. — А что там болтать? Расскажу, как было. Пыталась забрать пистолет. Случайно выстрелил. Ну, не убить же он меня хотел, правда? Другой вопрос — что у меня в отделении делал человек с оружием… — А правда, как он пистолет-то пронес? — не вдумываясь в смысл сказанного, спрашивает Анатолий Борисович. Он устойчиво упирается локтем в согнутое колено, склоняет голову и, приложив ладонь ко лбу, начинает ритмично массировать виски подушечками пальцев. — Ты не хуже меня знаешь, что у нас проходной двор: все ходят, где хотят, и проносят, что хотят. Я год до главного не могу достучаться, что в приемное нужна постоянная охрана. Что вот я сейчас следователю скажу? Что у меня в лучшем хирургическом отделении страны вместо охраны Нина на восьмом месяце за стойкой? Она замечает, что Алеников безуспешно борется со сном. Кажется, он не отключался ни на минуту с того вечера, когда в отделении неотложной хирургии прогремел выстрел. Кофеин уже не бодрил, а сознание переодически давало сбои. — Ира, если бы я знал, что все так серьезно… Столкновение с отчаянием всегда давалось ей тяжело. За несколько лет в неотложке она так и не научилась полностью отстраняться, не чувствуя на себе чужие раны и не проживая чужую боль. А отчаяние, которое отчетливо слышится в голосе Анатолия Борисовича, отзывается тянущей болью где-то в груди, и держать дистанцию просто не получается. — Он же работал здесь, у тебя на виду… Неужели ты не видела? — Нет, я не видела! — вдруг вспыхивает Павлова, слегка приподнимаясь на кровати. Его руки молниеносно оказываются у нее на плечах. Не давая Ирине Алексеевне совершать резких движений, он мягко и вместе с тем довольно настойчиво помогает ей вернуться в привычное положение. — Здесь неотложная хирургия, — выдержав паузу и найдя в себе силы говорить дальше, продолжает она, — здесь людей спасают. Я не могу головой отвечать за моральное состояние каждого ординатора! — Он ведь не просто ординатор. Он мой сын. Я просил тебя… — И что, что он твой сын? — дыхание перехватывает, и Павлова с трудом справляется с приступом кашля. — Прости, — переходит на шепот, — я подумать не могла, что все так… — Тебе нельзя столько разговаривать. Они почти одновременно замечают, что играют друг против друга, а правда у каждого своя — и говорить вдруг становится не о чем. Поднявшись, Анатолий Борисович наклоняется к ней, чтобы поправить подушку. Ирина Алексеевна плавно проводит ладонью по его шее, заставляя склонить голову еще ниже, и они замирают, соприкоснувшись лбами. За спиной Аленикова уже была ночь, проведенная в предоперационной, двое суток практически без сна, визит в следственный изолятор и поездка до квартиры Павловой, чтобы брошенный на произвол судьбы кот не умер от голода. Силы оставались только на то, чтобы добраться до дома и забыться хотя бы на несколько часов. Однако, уходя, он не забывает заглянуть на пост дежурной медсестры и напомнить о том, что через полчаса пациентке во второй реанимационной палате нужно добавить обезболивающего.