На поражение

За четыре дня, проведенные в реанимации, из памяти стерлось все то, что, казалось, должно было еще долго являться ей в ночных кошмарах. Мгновенно обрывались любые ниточки, связывавшие ее с недалеким прошлым — будь то воспоминания о путешествии в параллельную реальность под действием общего наркоза или об агонии первых суток после операции, когда из-за низкого болевого порога на нее плохо действовали анальгетики. Быть пациентом оказалось непросто. С первых дней остро чувствовалась нехватка административной работы и хирургической практики, но к моменту перевода в обычную палату Павловой стало настолько скучно, что она была вынуждена начать читать какой-то унылый детектив, принесенный Алениковым. — Убийца — садовник? — вошедший Брагин по-кошачьи улыбается, мельком посмотрев на обложку книги в руках заведующей. — Ирина Алексеевна, к вам тут товарищ… Она снимает очки и кивком дает понять, что следователь может войти.

***

— Я вам еще раз повторяю: это произошло случайно! Наш сотрудник перенервничал, достал где-то пистолет… — Где он мог достать оружие? — следователь скучающе смотрит по сторонам, будто заранее зная, каким будет ее ответ. — Откуда мне знать? — скрывать раздражение становится труднее. — Я же не слежу за сотрудниками в нерабочее время, правда же? — мельком посмотрев на подполковника юстиции, Павлова делает вывод, что он прекрасно все понимает, но все-таки был обязан задать этот вопрос. — Продолжайте. — Анатолий никому не угрожал, никого не брал в заложники. Я просто хотела ему помочь, забрать оружие, — она намеренно умалчивает о несостоявшейся попытке суицида. — Он стал сопротивляться и случайно нажал на курок... — Вы сказали, что хотели помочь Анатолию, — ответом служит утвердительный кивок. — Что вы имеете в виду? Вам что-то было известно о его проблемах с психикой? — Да ничего мне не было известно! Знаете, как бывает… Анатолий несколько лет назад потерял мать. Потом, вот, недавно в центре Москвы на него напали, избили, ограбили. Ну, сломался человек… Подполковник мысленно перебирает варианты, за какие заслуги завотделением защищает непутевого ординатора, но ее истинный мотив — из любви к отцу непутевого ординатора — так и остается для него тайной. — И все-таки, Ирина Алексеевна, как случилось, что к вам в штат был принят психически нездоровый сотрудник? Вы же здесь за жизни людей отвечаете. В последней фразе она читает легкий укор и мысленно огрызается: «А как я могла его не взять, с отцом-то в Минздраве..?», но вслух произносит: — Да, отвечаем, — сразу дает понять, что надавить на чувство вины следователю не удалось. — Во-первых, я принимала Анатолия полгода назад. У него была полностью пройдена медкомиссия: все специалисты, включая психиатра. Во-вторых, вам известно, что Анатолий — ординатор. Прием, осмотр, первая помощь — пожалуйста, но в операционную он мог входить только в качестве ассистента. Здесь никто, как вы выразились, не отвечает за жизни людей без моего разрешения! «С моих слов записано верно», подпись в протоколе — и следователь покидает палату, с улыбкой произнеся: — Всего хорошего, Ирина Алексеевна. Выздоравливайте! А про себя усмехается: «Огонь-баба».

***

Каждый последующий день напоминал предыдущий. Казалось, что она попала в какую-то временную петлю и теперь вращается по кругу. Единственным поводом для беспокойства был доктор Брагин, периодически навещавший ее: даже вымученная, натянутая улыбка все реже проскальзывала на его лице. Ей хотелось списать все на дополнительную нагрузку в виде административной работы, которая свалилась на него из-за незапланированного больничного заведующей, но было что-то еще — что-то, о чем не принято спрашивать напрямую. Одним из вечеров он заглядывает к ней в палату с большим конвертом в руках. — Ирина Алексеевна, есть минутка? — Для вас даже пять, — она пытается отшучиваться, предчувствуя неприятный разговор. — Я больше не могу оперировать, — быстро произносит Олег Михайлович, но Павлова успевает заметить, как он переступает через что-то внутри себя, говоря это в слух. — Что так? — голос сам собой сжимается до хриплого полушепота. Вместо ответа Брагин извлекает из конверта рентгеновские снимки и подает ей. В абсолютной тишине проходит минута. Ирина Алексеевна напряженно вглядывается в снимки и не сразу находит в себе силы снова посмотреть хирургу в глаза. Он улыбается так, что в ее горле застревает ком и она с трудом сдерживает слезы. — Химия? — Брагин кивает. — Сильно ломает? — ответа не следует, но она знает, что да. Иначе бы он сейчас сюда не пришел. — Марина Владимировна в курсе? — Конечно. — Вы можете оставаться на административной должности? — Избавиться от меня хотите? Не выйдет! — он снова переводит все в шутку, и это никогда не раздражало Павлову так сильно, как сейчас. — Ну, я тогда пойду? — Олег Михайлович отшагивает в сторону двери и, уже выходя, вспоминает: — Надо только хирурга на мою ставку найти. Она поджимает губы и тихо усмехается, отрицательно мотая головой. «Заменить Брагина» звучит для нее как анекдот. — Не надо. Просто перекроим график, — отрезает Ирина Алексеевна и, встретив его вопросительный взгляд, поясняет: — Потому что вы вернетесь. Слышите меня? Небольшой паузы хватает для того, чтобы горечь в ее голосе сменилась твердой уверенностью и теплом. — Ты вернешься, Брагин, и будешь оперировать! — Есть, мой генерал! — Олег Михайлович размашистым движением руки отдает честь, а она лишь удивляется тому, что даже в такие моменты ему удается самозабвенно играть какую-то из своих ролей, будто перед ним многочисленная публика.

***

Анатолий Борисович навещал ее почти каждый день. Он был немногословен, но Павлова видела его насквозь и точно знала, что он боится снова ненароком обвинить ее в случившемся. Она не могла отрицать то, что ему хорошо удавалось любить поступками. За все время пребывания в хирургическом отделении в качестве пациентки Ирина Алексеевна не услышала от Аленикова ни слова о чувствах, но именно на его плечи она опиралась, когда в первые разы вставала с кровати и стонала от боли. Он же всегда помогал ей удобнее облокотиться на подушку, поправлял смявшуюся больничную рубашку и привозил новую порцию детективных романов, чтобы было не так скучно коротать время. Как-то вечером из-за неплотно закрытой двери до нее донесся отрывок телефонного разговора. Алеников был вежлив и вместе с тем непреклонен, говоря собеседнику: — Андрей Петрович, не руби с плеча. О проблемах Толика она ничего не знала, — Анатолий Борисович сделал небольшую паузу и горько усмехнулся, мол, «я и сам не знал». — Не давайте делу ход! Странным образом именно после этого разговора ей позвонили из министерства, пожелали скорейшего выздоровления и не забыли упомянуть, что ждут ее возвращения к работе на прежней должности. Все это очень ее трогало, но где-то глубоко внутри был какой-то болезненный нарыв, напоминавший о том, что для Анатолия Борисовича в случившейся истории она осталась виноватой и это уже не исправить.