На поражение

День ее выписки выпадает на период аномального понижения температуры. Столицу накрывает настоящей зимой, когда ресницы слипаются от намерзшего инея, а пальцы каменеют даже в шерстяных варежках. Она возится с застежкой наручных часов, сидя на краю заправленной кровати, когда в палату входит Анатолий Борисович. На его руке, согнутой в локте, висит большой чехол для одежды. — Давай я, — Алеников легко защелкивает клипсу и поправляет часы на запястье так, чтобы циферблат оказался по центру. — Я тебе шубу привез, у тебя дома в шкафу нашел. — Прямо как боярыню нарядил, — подсмеивается Павлова, пока Анатолий помогает ей укутаться в шубу. Его ладони на несколько секунд задерживаются на плечах Ирины Алексеевны, и он смазано целует ее в щеку, поправляя воротник. Еще несколько недель назад ей казалось неуместным идти по коридорам больницы под руку с Алениковым: перспектива коллекционировать слухи, быстро расходящиеся по отделению, не радовала. Безусловно, за прошедшее время сотрудники не стали тактичнее и совестливее, зато у нее прибавилось фатализма и равнодушия: вряд ли кто-то еще верил в их деловые отношения после того, как Анатолий Борисович стал регулярно появляться в склифе, проводя большую часть времени в ее палате. — Ирина Алексеевна, — в холле ее окликает Нина, сидящая на привычном месте в регистратуре, — мы вас ждем! Едва они оказываются на крыльце, ее оглушает порыв ледяного ветра. Рефлекторно вздрогнув, Павлова запахивает воротник шубы. — Тебе удобно? — интересуется Алеников, когда машина трогается с места, и Ирина Алексеевна смущенно кивает, откидываясь на спинку сидения. — Кость, сделай печку посильнее. Анатолий Борисович отвлекается на телефонный звонок, односложно отвечая собеседнику: «Да, я приеду к началу заседания». — Слушай, а чего ты мне не сказал, что суд сегодня? — удивленно спрашивает Павлова, едва он сбрасывает вызов. — Я бы сама добралась на такси. — Мы как раз успеваем тебя довезти, да, Кость? — Алеников обращается к водителю, поймав его взгляд через салонное зеркало и многозначительно подняв бровь. Костя утвердительно кивает и подавляет смешок: на деле они безбожно опаздывали.

***

Павлова возвращается в прибранную квартиру, где с порога ее встречает накормленный кот, и сомнений в том, что Анатолий Борисович регулярно здесь бывал, практически не остается. Ее уверенность в этом крепнет, когда она открывает холодильник и обнаруживает там свежие продукты. — Привет, кот, — Ирина Алексеевна рассеянно смотрит на питомца, сидящего возле банкетки в прихожей. — Ты, что ли, тут все убрал? Ага, «ма-ау», — передразнивает она, облокачиваясь на барную стойку, — дождешься от тебя. Вальяжно пройдя к входной двери, кот начинает тереться о ноги Аленикова, кормившего его последние недели, и Павлова не может удержаться от легкого смешка: — Я смотрю, вы подружились. — Путь к сердцу женщины лежит через желудок ее кота, — отшучивается Анатолий Борисович. — Тогда ты на верном пути. — Тебе нужна помощь? — Нет, поезжай в суд, — она возвращается в прихожую и, уперевшись ладонями в плечи Аленикова, подталкивает его в сторону двери. — Вечером приедешь? Вместо ответа следует продолжительный поцелуй. Анатолий Борисович мягко проводит подушечками пальцев по ее щеке, заправляет за ухо прядь светлых волос и замечает, как стремительно сокращается дистанция, которую они упорно держали несколько недель. И ничего не меняется: остается недосказанность и плохо скрываемые обиды, но в моменте вдруг становится немного светлее и проще. — Опаздываешь, — напоминает она, отстраняясь и костяшкой пальца стирая с уголка губ смазавшуюся помаду.

***

Ее неглубокий сон прерывается от настойчиво повторяющихся трелей дверного звонка. Несколько секунд уходит на то, чтобы вспомнить, как она задремала на диване в гостиной под какую-то мелодраму по телевизору — и Павлова встает, нащупав ступнями домашние тапочки. — Кто там к нам пришел? — подавляя зевок, она обращается к коту, сопровождающему ее в прихожую. Распахнув входную дверь, Ирина Алексеевна сильнее укутывается в домашний кардиган и нажимает на выключатель. Вошедший Алеников неуклюже приземляется на банкетку и стягивает ботинки. — Как заседание? Как Толик? — интересуется Павлова, щурясь от яркого света. — Отпустили, штраф большой присудили… — Где ты так долго был? Ты что, выпил? — по обонянию ударяет запах спиртного, и она понимает, что смысла спрашивать не было. — Я немного, — уверенно сообщает Анатолий Борисович. Нетвердым шагом он проходит вглубь квартиры, не снимая пальто, и опускается на пол у стены рядом с барной стойкой. — Толя, не надо здесь, я не смогу тебя поднять, — Павлова осторожно нагибается к нему и, не встретив сопротивления, отнимает початую бутылку коньяка, которую Алеников вынул из-за пазухи. Он настойчиво тянет Ирину Алексеевну к себе, вцепившись в плечо, и ей приходится плавно опуститься на колени рядом с ним. Она пресекает его попытки поцеловать и брезгливо отворачивается, про себя огрызаясь: «Вот это ты называешь “немного”?» — Ты Толика домой отвез? — Алеников смазано кивает. Решив воспользоваться моментом и уязвимостью Анатолия Борисовича, Павлова тихо спрашивает: — Ты понимаешь, что ему нужна помощь? Давай я завтра позвоню своему знакомому? Он хороший психиатр… Резким движением руки Алеников грубо хватает ее за подбородок. В первые секунды Ирина Алексеевна цепенеет от ужаса, мгновенно пожалев о том, что завела этот разговор. Он с трудом фокусирует взгляд, и в его глазах она встречает животную ярость. — То есть в твоем отделении… У тебя на глазах мой сын чуть не отстрелил себе башку… — Анатолию Борисовичу становится все сложнее формулировать мысли. — А ты предлагаешь мне телефон хорошего мозгоправа? — Руку убери, — не совершая резких движений, она крепко сжимает его запястье, пытаясь постепенно высвободиться. Его хватка становится сильнее. — Я тебе единственного сына доверил! Ты даже с ним не справилась… — Замолчи! — вскрикивает Павлова, на мгновение утратив чувство самосохранения. Она была готова даже к размашистому удару по лицу, но никак не к тому, что он резко отдернет руку. От неожиданного грубого толчка Ирина отворачивает голову в сторону и, рефлекторно ощупав ладонью подбородок, начинает массировать ноющую челюсть. Устойчиво оперевшись свободной рукой о край барной стойки, она осторожно поднимается и отрешенно бросает: «До дивана сам дойдешь». Две минуты спустя, уже сидя на кровати в спальне и поглаживая дремлющего кота, Ирина Алексеевна снова начинает чувствовать боль в животе, в том месте, где теперь был большой шрам после лапаротомии. Она восстанавливалась медленно, продолжала сидеть на анальгетиках и за последние несколько недель успела привыкнуть к тому, что внутри что-то постоянно неприятно ноет, однако на время этой сцены в гостиной все ощущения и чувства как будто приглушили. Ей не сразу удается принять то, что его истинное отношение к ней стало явным именно сейчас. Трогательная забота в больнице, сохраненная должность и утренний поцелуй, которыми, как теперь ей казалось, Алеников замаливал грехи за сына, разом меркнут. Теряются за большим ярлыком «до первой бутылки коньяка». Правда скрывалась в мелочах. В неловко брошенных словах и случайных движениях, которые хотелось из раза в раз списывать на усталость, стресс и пару лишних рюмок крепкого алкоголя. Однако в перемены уже не верилось: ей было хорошо известно, что чудеса бывают только на операционном столе и здесь не тот случай.

***

Утро проходит в тишине. К своему сожалению, Алеников не забывает произошедшее накануне, но сильнее всего его разочаровывает то, что Ирина Алексеевна вчера была трезвой и тоже помнит все в подробностях. Анатолий Борисович не просит прощения и не клянется, что такого больше не повторится, даже не потому, что взыграла гордость, а потому, что это было бы неправдой. Молча завтракая, они периодически переглядываются, но никто так и не решается начать разговор. По обоюдному безмолвному согласию сторон эта сцена как будто вычеркнута из вчерашнего вечера и не подлежит обсуждению. — Слушай, ты там знакомого психиатра предлагала… — Алеников составляет грязную посуду в раковину и как бы невзначай обращается к Ирине Алексеевне, стараясь придать голосу естественный, будничный тон. Для него протрезвевшего она оказывается права, но от этого уже не легче. Павловой хочется истерически рассмеяться, но она сохраняет спокойствие и с едкой иронией замечает: — Надо же, помнишь… Я пришлю, — коротко кивает в сторону смартфона, лежащего на краю барной стойки.