На поражение

— Ну куда ты лезешь? — Ирина Алексеевна осторожно отпихивает в сторону кота, стирая пыль с журнального стола в гостиной. — Смотри, везде теперь твои следы. Лучше бы помог… Успев привыкнуть к тишине и монотонным ритмичным движениям, Павлова вздрагивает, когда раздается звонок в дверь. «Что-то быстро» — бормочет она, припомнив, что проводила Аленикова на встречу не больше полутора часов назад. — Ух ты, — посмотрев в глазок, Ирина Алексеевна растерянно оглядывается на кота, дважды проворачивает дверной замок и впускает гостя. — Анатолий… — Алеников-младший явно застает ее врасплох, и в голове не всплывает ни одно приветствие. — Проходи. Она провожает Толика в гостиную, жестом указывая на диван, и мельком бросает взгляд на свое отражение в зеркале, запоздало вспомнив о том, что одета не лучшим образом. — Я слушаю, — Павлова останавливается у дивана, скрещивает руки на груди и выжидающе смотрит на Толика, давая понять, что на долгий откровенный разговор рассчитывать не приходится. — Отец настоял, чтобы я зашел и попросил у вас прощения, — он выдерживает паузу, будто подсмеиваясь над чем-то с самим собой. — Ну, такое ведь не прощают? Случайно встретившись с Толиком взглядом, Ирина Алексеевна замечает, как равнодушие к нему постепенно сменяется жалостью. На несколько секунд она задумывается о том, можно ли вообще «починить» человека, у которого внутри не осталось ничего, кроме груды мелких, как песчинки, осколков. — Да, ты прав. Не прощают, — признает Павлова, чувствуя, как голос становится стеклянным. — Но нам же не обязательно с тобой дружить, правда? — в ее планы не входит со временем стать для Толика хорошей мачехой, и она предпочитает не давать ложных надежд. — Вы злитесь на меня, — Толя констатирует факт, чуть кривя губы в улыбке, от которой Ирине Алексеевне становится не по себе. — Да, я злюсь! Ты мне в живот пулю всадил, а я оправдываюсь перед твоим отцом за то, что плохо за тобой присматривала, — голос срывается, и уже через секунду ей хочется забрать все сказанное обратно. — Извини, — с шумным выдохом добавляет она. — Не извиняйтесь. Повисает неловкая пауза, за время которой Павлова успевает подобрать, на ее взгляд, нужные слова, а потом исподлобья посмотреть на Толика и понять, что никаких «правильных» слов можно было не искать. Рушить было уже нечего. Она все-таки садится на диван рядом с ним, чуть горбит спину и опирается локтями на согнутые в коленях ноги. — Ты же понимаешь, что ты не можешь оперировать? Диагностика, консультативная медицина, терапевтическое — что угодно, только не хирургия… — А я вообще ничего не могу. Знаете… Я думал, что неотложная хирургия в склифе — это прямо школа жизни, «святая святых»… — Так и есть, — отрезает Павлова. — А оказалось… — Толик продолжает, будто не услышав ее. — Бои без правил какие-то. Ты спасаешь человека, а тебе в благодарность нахамят и матом трехэтажным покроют! И коллектив… Со странностями. — Толя, — Ирина Алексеевна сочувственно смотрит на него, прервав «поток сознания». — Знаешь… Я много лет проработала в Бурденко. В плановой медицине. Там оперируют только после полного обследования, всегда достаточно времени, где-то даже право на ошибку есть. А здесь… Может, у тебя есть пять минут, может — двадцать, а может — час. Но знать об этом заранее ты не можешь. И да, у тебя под руками умирает больше людей. А ещё ты можешь спасти человеку жизнь, а ему это не понравится… Но больше тех, кто жить очень хочет, и вот им ты можешь помочь. Вот в этом смысл. Она прерывается, смотря в одну точку и поглаживая кота, вернувшегося из прихожей за время ее монолога. — А коллектив… По-моему, только у этих людей и можно чему-то научиться. У людей, которые оперируют по трем словам в анамнезе и не ошибаются, — ее губ касается легкая усмешка. — Я вот до сих пор учусь… — И вам не хотелось вернуться в плановую хирургию? — вдруг спрашивает Толик, и Павлова убеждается, что он слушал ее все это время. — Нет. Это отделение я ни на что не променяю, — кот перебивает ее тихим мяуканьем. — Вон, кот не даст соврать. Разговор исчерпывает себя, и Толик, поднявшись, направляется в сторону прихожей. Уже застегивая пуховик, он вдруг снова заглядывает в гостиную и окликает Павлову, так и оставшуюся неподвижно сидеть на диване: — Ирина Алексеевна, вы… Будьте осторожнее с отцом. — В каком смысле? — Это он сейчас такой… — Толик замолкает, надеясь, что она поймет с полуслова. — Какой? — Павлова щурится, талантливо играя непонимание. — Заботливый, внимательный. С мамой так же было, — Алеников опускает взгляд, отгоняя ненужные воспоминания. — Просто это не навсегда. В памяти моментально во всех подробностях всплывает вчерашний вечер, и ей становится не по себе, а челюсть как будто снова начинает неприятно поднывать. — Спасибо, я учту, — Ирине Алексеевне остается только небрежно отмахнуться, прозрачно намекнув Толику, что с личной жизнью она в состоянии разобраться без помощи ординаторов второго года. Захлопнув дверь за нежданным гостем, Павлова задерживается у зеркала и замечает красноватое пятно, проступившее на щеке, вероятно, оттого, что Алеников накануне не рассчитал силы. «Докатилась» — мысленно заключает она, ощущая, как необъяснимое, но обжигающее чувство стыда волной проходит через все тело.

***

Три недели спустя В который раз проскальзывая взглядом по названиям блюд в меню ресторана, Анатолий Борисович неслышно постукивает подушечками пальцев по основанию пустого винного бокала. Очередной разговор коллег о слиянии отделений и оптимизации работы в центральной клинической больнице уже не представляет для него интереса, и, слыша свое имя, Алеников всякий раз бормочет: «Абсолютно согласен». К его удивлению, эти слова неизменно оказываются кстати и полностью удовлетворяют собеседников. Телефонный звонок заставляет чиновника включиться в происходящее, подняться из-за стола и негромко сказать: — Простите, я буквально на минуту. Это срочно. Неизвестный номер, высвечивающийся на экране мобильного, не говорит ему ни о чем, и в любой другой момент он бы сбросил вызов и перевёл телефон в беззвучный режим. Однако сейчас он готов выслушать даже предложение взять кредит на выгодных условиях или поучаствовать в опросе: настолько утомляла демагогия высокопоставленных лиц Минздрава. — Анатолий Борисович, вы просили позвонить насчёт вашего сына, — неизвестным абонентом оказывается психиатр Толика. — Да, я вас слушаю, — Алеников с опаской оглядывается на коллег, продолжающих обсуждать что-то уже без его участия, и отходит подальше. — В общем, картина не такая уж безнадежная. Все можно скорректировать медикаментозно. Но есть ещё кое-что… — выдержав небольшую паузу, врач продолжает: — Анатолию пошла бы на пользу смена обстановки. Кардинальная и как можно быстрее. Вы ведь раньше жили в Швейцарии? Кажется, там ему было значительно лучше. — Да, я вас понял, — автоматически отвечает Алеников, хотя осмыслить услышанное удается не сразу. — Давайте я перезвоню вам часа через два? Вернувшись за стол, он наливает себе полбокала вина, залпом выпивает и немного ослабляет галстук, туго стягивающий шею. Голоса коллег теперь кажутся помехами, доносящимися откуда-то издалека, и Анатолий Борисович уже не пытается понять, насколько далеко продвинулся разговор в его отсутствие. Ему как будто нужно принять какое-то очень важное решение, сделать выбор между единственным сыном и любимой женщиной, но он не может отрицать того, что все уже решено. Остаётся только признаться себе в одной вещи: он любил Ирину Алексеевну в том иллюзорном мире, где его сын смог принять смерть матери, не страдал психическими расстройствами и был, как ему казалось, под постоянным и надежным присмотром. В реальности же, с которой все-таки пришлось столкнуться, Аленикову было уже не до чувств к Павловой. Хотелось любыми способами снять с себя вину в случившемся, и переложить ответственность на Ирину Алексеевну было проще всего.

***

Тем же вечером Павлова встречает его в прихожей, и Анатолий Борисович невольно замечает, как много деталей ускользало за пределы его внимания в последние недели. Ее домашний серый костюм, волосы, заколотые в аккуратный пучок на затылке, лёгкий поцелуй в уголок губ вместо приветствия — все это вдруг становится очень важным незадолго до прощания. Расположившись на диване, Алеников наблюдает за тем, как она возится на кухне, расставляет посуду на журнальном столе и прогоняет кота, пытающегося подобраться к блюду с горячим рагу. — Чего ты на меня так смотришь? — Павлова с подозрением прищуривается, садясь рядом с ним. — Что-то не так? — Ир, я вообще поговорить хотел… — Так, — она кивает, давая понять, что слушает, и начинает раскладывать еду по тарелкам. — Ира, — Анатолий Борисович вынимает посуду у нее из рук, отставляет в сторону и, встретив ее непонимающий взгляд, сообщает: — Мы с Толиком едем в Швейцарию. — Надолго? — наивно спрашивает Ирина Алексеевна, не желая читать между строк. — Насовсем, — и повисает тишина. В первую минуту она как будто получает второе проникающее ранение за два месяца. И если после первого ее зашили, обезболили, и, кажется, можно было продолжать жить, то сейчас разорвалось что-то, что не оперируется. Спонтанное фатальное кровотечение, время смерти 21:14. — Да ладно? — за продолжительной паузой следует ее болезненный смешок, а в мыслях у Павловой проносится: «А чего не в Израиль?» — Нет, я сам не собирался, — начинает Анатолий Борисович, то ли оправдываясь, то ли заранее выстраивая оборону на случай возможного нападения, — но психиатр сказал, что для Толика так будет лучше. — А-а, ну, раз психиатр сказал, — она смотрит на Аленикова не осуждающе, но с разочарованием. — Знаешь, это меняет дело. На место боли приходит что-то среднее между горечью и смирением. В кругах мужчин бросать ее и уезжать за границу, судя по всему, уже становится доброй традицией, и Ирине Алексеевне остается только отметить флажком очередную точку на воображаемой карте мира. — Спасибо за ужин, — она кивает в сторону тарелок с едой, к которой никто так и не притронулся, и, поднявшись, медленно проходит в сторону спальни. — Ну, ты тогда у себя сегодня переночуешь, да? — Ира… — дверь в спальню захлопывается, прежде чем он успевает что-то сказать.