Вернуть Эмили

В гостиной поместья Рейнсворт, где свет мягко струился сквозь высокие окна, обнимая позолоченные края тяжёлых портьер, царила тишина, подобная той, что следует за последним аккордом мелодии, когда пальцы ещё дрожат над струнами, но звук уже растворился в воздухе. Здесь, в этой комнате, где каждый предмет — от резного камина до хрустальных подвесок люстры — говорил о величии дома Рейнсворт, три фигуры сидели в раздумьях, словно актёры, застывшие на сцене перед началом нового акта. Шерон Рейнсворт, с её изящной осанкой и взглядом, в котором сочетались мягкость и стальная решимость, восседала в кресле, подобно королеве, чьё сердце хранит тайны, но разум уже устремлён к будущему. Оливия Седли, чьи каштановые волосы, словно тёмные волны, струились по плечам, сидела напротив. И Зарксис Брейк, чья фигура, облачённая в белый плащ, казалась призраком, лениво развалился на диване, вертя в пальцах конфету, словно это был ключ к разгадке всех загадок мира. Тишина, однако, не была пустой. Она была тяжела, насыщена отголосками только что закончившегося разговора, в котором Оз Безариус, Алиса и Гилберт Найтрей, покинувшие поместье всего час назад, обсуждали тревожные слухи о детском доме Фианы. Дом этот, принадлежавший герцогскому роду Найтрей, стал источником мрачных сплетен, что, подобно ядовитым плющам, опутывали умы тех, кто осмеливался заглянуть за завесу светской благопристойности. Дети пропадали в окраинах Сабрие, и тень подозрений падала на Найтреев, чья история, как и история всех великих домов, была соткана из света и мрака в равной мере. Брейк, чей единственный красный глаз сверкал под длинной белой чёлкой, словно рубин, настоял, чтобы Оз и его спутники отправились в Сабрие, дабы разузнать правду. Он не сказал им всего, что знал, — ибо кто он был, если не мастер недосказанности? — но его слова, лёгкие, как пёрышко, и острые, как лезвие, посеяли в их сердцах достаточно любопытства и тревоги, чтобы они отправились в путь. Теперь же, в этой комнате, где время, казалось, замедлялось, подчиняясь ритму их мыслей, Брейк первый нарушил молчание: — Шерон, как ты думаешь, Оз справится в Сабрие? Он храбрый, но порой лезет туда, куда не стоит, — сказал Брейк, вертя конфету в пальцах. Шерон, чьи пальцы легко касались края фарфоровой чашки, ответила с привычной грацией, но в её голосе чувствовалась тень беспокойства. — Господин Оз не так прост, как кажется, и ты это знаешь. Алиса и Гил будут рядом, они сильные и поддержат его. Но ты, Брейк, опять что-то недоговариваешь. Шерон посмотрела на него, словно пытаясь проникнуть сквозь его маску, но Брейк, как всегда, ускользал, подобно тени, что растворяется в свете. — Дом Фианы, — пробормотал он наконец с такой небрежной ленцой, словно произносил не название, а вкус какого-то давно забытого блюда. — Слишком чистый для места, в котором исчезают дети. Шерон слегка наклонила голову. Её голос прозвучал тихо, но в нём ощущалась сосредоточенность: — Ты думаешь, ты сможешь найти что-то в архивах Пандоры? — Возможно, — ответил он, не меняя позы. — Не впервые я ищу то, что другие предпочли бы забыть. Бывает, что правду прячут не потому, что боятся, а потому что она — слишком жестокая, чтобы о ней говорить. Шерон подняла глаза от чашки. — Брейк, ты уверен, что тебе стоит идти туда одному? В последнее время ты часто возвращаешься из Пандоры… не в лучшей форме. Брейк усмехнулся, но не ответил на прямой выпад. Его красный глаз блеснул в полумраке. Он привык к уколам заботы — они были как щекотка: не всегда приятны, но всегда признак того, что он ещё жив. И вдруг Оливия, до сих пор молчавшая, мягко заговорила: — А можно мне пойти с тобой? Вопрос прозвучал почти как просьба ребёнка, но с той внутренней, тихой решимостью с которой человек ищет опору. Брейк замер, бросив на неё взгляд, в котором сквозило больше, чем он хотел показать: недоумение, осторожность… и тончайшая тень надежды. — Ты уверена? — спросил он не сразу. — Там не особенно приветливая атмосфера. Сухие коридоры, чернильный запах, стены, которые слушают. Даже произнося эти слова, он чувствовал, как его сердце, подобно старому механизму, скрипит под тяжестью противоречий. Он хотел отговорить её, защитить от опасностей, что подстерегали в архивах Пандоры, но другая его часть, та, что всё ещё цеплялась за надежду, шептала, что её присутствие рядом может стать ключом к её памяти — к той Оливии, что знала Кевина. — Я всё равно не чувствую себя в этом мире как дома, — тихо сказала она. — Может, если я увижу больше, что-то вспомнится. Или… ты прав, если хочешь, я останусь. Брейк откинулся на спинку дивана, его пальцы замерли на конфете, а кукла Эмили на его плече, казалось, смотрела на Оливию с немым укором. — Да уж, — протянул он, поднимаясь, — было бы крайне невежливо не показать тебе то, как устроена организация, которая следит за Бездной и сама, порой, в неё смотрит. Шерон тоже встала и подошла ближе. — Это хорошая идея, — сказала она, положив руку на плечо Оливии. — Пандора может многое напомнить. А с Брейком ты будешь в безопасности. Брейк склонил голову и с почти пародийной серьёзностью поклонился Шерон. — Моя леди, вы благословляете нашу поездку — и этим предвосхищаете великое потрясение среди мрачных архивов. — Просто не забудь вести себя пристойно, — мягко улыбнулась она. — Даже если снова будешь проходить мимо комнаты с портретами основателей и решишь пошутить об их причёсках. Оливия встала, и луч полуденного солнца скользнул по её лицу, окрасив глаза в глубоко-зелёный, почти изумрудный оттенок. — Когда мы поедем? — Завтра утром, — ответил Брейк, уже повернувшись к выходу. — Когда там будет поменьше людей. — Будьте осторожны, оба. — напутствовала Шерон, её тон был тёплым, но твёрдым. — И, Брейк, я жду твой отчёт. Они вышли из гостиной вместе. Спокойствие окутывало их, как покрывало, обещающее краткую передышку перед дорогой — не столько физической, сколько внутренней. Шерон осталась в тени, глядя им вслед с невысказанным беспокойством. Её взгляд задержался на фигуре Брейка, на той лёгкости в его походке, в которой внимательный глаз мог заметить всё — кроме настоящего облегчения.

***

Вечер, подобно бархатному покрывалу, укутал поместье Рейнсворт, и его тёмные складки, пронизанные серебром лунного света, казалось, скрывали не только очертания комнат, но и те тайны, что жили в сердцах его обитателей. Оливия Седли, чья фигура, хрупкая, но исполненная скрытой силы, скользнула в свою спальню, словно тень, закрыла за собой дверь, и мир, полный голосов и движений, остался позади. Комната, с её тяжёлыми занавесями и одинокой свечой, чьё пламя дрожало, как сердце, готовое выдать свои тайны, стала для неё временным святилищем. Но покой, который она искала, был неуловим. Оливия присела на край кровати. Её пальцы бессознательно теребили край ночной сорочки, и она хотела спать — хотела, чтобы усталость, что тяжелела в её костях, унесла её в забытье, где нет ни вопросов, ни боли. Но мысли, подобно стайке птиц, напуганных внезапным шумом, кружили в её голове, не давая покоя. В центре этих мыслей, как маяк в бурном море, стояла Эмили, чьи золотые кудряшки и наивные голубые глаза всё ещё сияли в памяти Оливии, несмотря пропасть Бездны, что их разделила. Эмили, теперь не ребёнок, а цепь — Беатрис, Королева Пик, — была для Оливии одновременно спасением и проклятием. Контракт, что связывал их, был подобен нити, натянутой между двумя мирами: один — реальный, где Оливия ступала по земле, другой — Бездна, где время и пространство ломались, как стекло под ударом молота. Она чувствовала печать на своей груди, скрытую под тканью, и каждый её вдох, казалось, отмерял время, что оставалось до неизбежного. Беатрис, эта тень Эмили, была её единственной надеждой вернуть сестру. Оливия поднялась и подошла к окну, раздвинув занавесы, чтобы впустить лунный свет. Ночь за окном была тиха, но в этой тишине чувствовалась угроза, как будто сама тьма шептала о тех, кто следил за поместьем — Баскервили, Пандора, или, быть может, нечто более зловещее. Она прижала ладонь к груди, и её голос, мягкий, но дрожащий, как струна, готовящаяся лопнуть, нарушил тишину. — Беатрис, ты слышишь меня? — спросила она, обращаясь к пустоте. — Почему ты молчишь? Неужели ты боишься… Брейка? Слова повисли в воздухе, но ответа не последовало. Оливия закрыла глаза, пытаясь вызвать образ сестры — не той, что стала цепью, а той, что рисовала цветы, смеялась, бегая по лугам Клэр-Холла. Но вместо этого перед её внутренним взором возникла Бездна — то искажённое место, где мебель парила, а зеркала отражали не лица, а кошмары. Там, среди говорящих игрушек и треснувших стен, она впервые встретила Беатрис. Оливия знала, что должна следовать указаниям цепи, ибо в них, возможно, был ключ к возвращению сестры. Но как следовать, если Беатрис молчала? И как найти путь, если каждый шаг вёл её всё ближе к краю, где Бездна ждала, чтобы поглотить её? Её мысли, однако, не ограничивались одной лишь Эмили. Воля Бездны, та хрупкая девочка с белыми волосами и глазами, полными звёзд, оставила в её душе след, подобный ожогу. «Приведи ко мне мою сестру», — сказала она тогда. Алиса, с которой Оливия познакомилась в поместье Рейнсворт, была той самой сестрой — Черным Кроликом, как она сама себя называла. Но как привести её к Воле? И что это означало? Оливия чувствовала, что просьба Воли была не просто капризом, а частью какой-то великой шахматной партии, где она, Оливия, была лишь пешкой, движимой чужой рукой. Если она выполнит просьбу Воли, вернёт ли та ей Эмили? Или это лишь ещё одна ловушка, сотканная из обещаний, что растворяются, как дым? Она отошла от окна и опустилась в кресло, её пальцы невольно коснулись книги, лежавшей на столике — старого романа, чьи страницы хранили истории о любви и утрате. Оливия любила книги, но теперь они казались ей лишь зеркалами, отражающими её собственную пустоту. В её сердце, как в заброшенном саду, росло чувство, что кто-то важный был вырван из её жизни. Брейк, этот загадочный человек с красным глазом и куклой на плече, вызывал в ней странное чувство — смесь любопытства и необъяснимой тоски. Его шутки, его лёгкость были подобны маске, и Оливия, чья проницательность позволяла ей видеть людей насквозь, чувствовала, что за этой маской скрывается боль, подобная её собственной. Но почему? И почему его присутствие заставляло её сердце биться быстрее, как будто оно знало то, чего не знала она? — Беатрис, — снова прошептала она, её голос был едва слышен, — если ты не боишься его, почему ты не говоришь? Дай мне знак. Я не знаю, что мне делать. Но тишина была единственным ответом, и Оливия, чьи глаза теперь блестели от непролитых слёз, поняла, что ночь не принесёт ей покоя. Она должна была отправиться в Пандору с Брейком, не только ради детей Фианы, но и ради себя — ради той части её души, что, возможно, всё ещё жила в прошлом, которое она не могла вспомнить. И где-то в глубине её сердца, подобно слабому эху, звучала надежда, что Бездна, эта жестокая хозяйка судеб, всё же откроет ей дверь к Эмили — или, по крайней мере, к правде.

***

Утро в Риверре наступило с той обманчивой ясностью, что часто предвещает бурю, скрытую за горизонтом. Небо, чистое, как зеркало, отражало теплый свет, что падал на улицы города, где дома, подобные каменным стражам, хранили молчание о своих тайнах. Карета, везущая Зарксиса Брейка и Оливию Седли, катилась по мощёным дорогам. Пальцы Оливии сжимали край накидки, а зелёные глаза, глубокие и неспокойные, смотрели в окно, но видели не город, а отголоски её собственных сомнений. Напротив неё Брейк, чья белоснежная чёлка падала на лицо, словно занавес, лениво жевал конфету, но его единственный красный глаз следил за ней с проницательностью. — Ты знаешь, что за организация Пандора? Кроме того, что это организация, следящая за правопорядком в городе? — спросил он, его голос был лёгким, почти небрежным, но в нём чувствовался оттенок серьёзности. — Как-то не задавалась этим вопросом. — Это не просто организация, Оливия. Это блюститель, что стоит между миром и Бездной, детище четырёх герцогских домов — Рейнсворт, Безариус, Найтрей и Барма. Они основали её после Сабрийской трагедии, чтобы укротить хаос, что пытается прорваться в наш мир из Бездны через цепи и их контракторов. Но, — он сделал паузу, и его улыбка стала похожа на оскал лисицы, — герцогские дома тоже имеют свои скелеты в шкафу. Оливия кивнула, её взгляд на мгновение встретился с его, но тут же ускользнул, словно боясь, что он прочтёт в её глазах слишком много. Она знала о Пандоре лишь обрывки, услышанные в поместье, но слова Брейка, подобные камням, брошенным в пруд её мыслей, вызывали рябь, что будила воспоминания о Бездне — о её искажённом мире, где голос Воли Бездны звучал, как эхо вечности. Она молчала, но её сердце дрожало от напряжения. День выдался серым, но не угрюмым — утренний туман, ещё не рассеявшийся над широкими улицами Риверры, словно нарочно задерживался у стен здания Пандоры, вкрадчиво проскальзывая между колоннами и стрельчатыми окнами, будто пытался подглядеть, что творится за портьерами мраморной строгости. Карета остановилась у лестницы, ведущей в сердце организации, чьё название уже давно перестало быть только символом порядка и стало словом, за которым скрывались власть, страх и знание. — Добро пожаловать, — произнёс Брейк, подавая руку Оливии, когда та ступила на камень, всё ещё влажный от ночной росы, — в один из тех домов, где всё звучит как истина, но написана ложь. Оливия молча посмотрела вверх: фасад главного штаба поражал тяжеловесной архитектурой, в которой чувствовалась гордость четырёх герцогских домов, основавших Пандору. Штаб возвышался в центре Риверры, и стены его хранили не только знания, но и секреты, что могли разрушить судьбы. Его коридоры, холодные и гулкие, были пропитаны запахом старых книг и воска. Брейк вёл Оливию в свой кабинет, его шаги были лёгкими, почти танцующими. Кукла Эмили на его плече, с её шутовским лицом, казалось, следила за Оливией, и та, несмотря на свою проницательность, не могла избавиться от ощущения, что кукла знает больше, чем её хозяин. Он открыл перед ней дверь, ведущую в его кабинет. Помещение было широким, но без излишков, как личность человека, научившегося жить в постоянной тени собственных компромиссов. Напротив шкафа с архивными папками стоял у стены меч, а на письменном столе лежали аккуратные кипы бумаг, которые, казалось, уже устали оттого, что их никто не читает по-настоящему. Кабинет Брейка был подобен шахматной доске, где каждый предмет — от заваленного бумагами стола до одинокой свечи — был фигурой в его игре. Он сел за стол и принялся перебирать документы, но его взгляд прорезал пространство и остановился на Оливии, что устроилась в кресле напротив. Её каштановые волосы, освещённые слабым светом, струились по плечам, а глаза, полные тревоги, но всё ещё хранящие тепло, смотрели на него с вопросом, который она не решалась озвучить. — Оливия, — начал он, и его голос, хоть и мягкий, был подобен лезвию, — ты знаешь, почему я был в Сабрие, когда мы встретились? Оливия замерла. Она покачала головой, но её глаза, подобно зеркалам, отражали бурю, что поднималась в её душе. — Я был там, чтобы поймать нелегального контрактора, — продолжил он, и на его лице просияла улыбка, слащавая, как конфета. — И этим контрактором была ты. Слова упали, как камни в бездонный колодец, и их эхо разнеслось по комнате, заставив Оливию задрожать. Её сердце, подобно птице, пойманной в клетку, билось о рёбра, а разум, острый, но растерянный, метался между правдой и ложью. Соврать? Признаться? Блефует ли он? Хочет ли он сдать её Пандоре, чьи стены, как он сам сказал, имели уши? Она чувствовала, как печать на её груди, невидимая, но тяжёлая, словно напоминала о цене её контракта с Беатрис. Она наконец подняла взгляд, и её голос, мелодичный, но дрожащий, прозвучал в тишине. — Откуда ты знаешь? Пальцы Брейка небрежно крутили конфету, но его взгляд, острый и неумолимый, не отпускал её. — Я знал с самого начала. Я всегда знаю, за кем охочусь. Оливия почувствовала, как её мир, и без того хрупкий, как стекло, треснул ещё сильнее. Почему он спас её в Сабрие? Почему привёз в поместье Рейнсворт, если знал, что она — преступница в глазах Пандоры? Её разум, привыкший видеть свет в людях, не мог разгадать его мотивов, и это незнание пугало её. Она хотела спросить, хотела потребовать правды, но её голос, как струна, оборвался, и она лишь смотрела на него, её глаза искали в его лице ответ, который он не спешил давать. Брейк, чьё сердце билось в ритме старой боли, наблюдал за ней. Он знал о её контракте, знал о печати, что отмеряла её время, но не знал о Беатрис, не знал, что Эмили, их Эмили, была тем звеном, что связывала их обоих. И всё же, раскрыв ей эту правду, он чувствовал, как его собственная тайна — тайна о Красноглазом Призраке — давила на него, подобно цепям, что тянут в Бездну. Он спас её не ради долга, но ради надежды, что она вспомнит его, вспомнит их любовь, прежде чем его тело, разрушаемое Безумным Шляпником, предаст его. — Почему ты молчишь? — спросил он, его голос был мягким, но в нём чувствовалась тень насмешки. — Неужели ты думаешь, что я сдам тебя? Или, может, ты ждёшь, что я раскрою свои карты первым? Оливия не ответила. Она хотела верить ему, хотела видеть в нём свет, как видела в других, но его слова и знание о её тайне, были подобны клинку, что висел над её головой. И всё же, в глубине её сердца, там, где жила память, которой она не могла коснуться, что-то шептало, что этот человек, с его красным глазом и куклой на плече, был не просто охотником, но кем-то, чья судьба была связана с её собственной. Его слова — «Я знал с самого начала» — всё ещё звучали в её ушах, подобно эху колокола. Теперь, когда правда о её контракте была произнесена вслух, она ощущала себя загнанной в угол. Брейк, чья фигура, облачённая в чёрный костюм Пандоры с белым шейным платком, слегка напряглась, смотрел на неё. Его сердце встрепенулось от вида её смятения, и он, человек, чья жизнь была шахматной партией, где каждый ход мог стать последним, чувствовал, как его маска эксцентричности трещит под напором чувств. И всё же, раскрыв ей правду о её контракте, он боялся, что этот шаг утянет их обоих в бездну. Оливия, чьи пальцы, сжимавшие подол платья, дрожали, хотела задать ему тысячу вопросов. Почему он спас её? Что движет им — жалость, долг, или нечто иное, что она не могла понять? И почему его взгляд заставлял её сердце биться быстрее, как будто оно знало то, чего не знала она? Но её голос отказывался подчиняться. Она открыла рот, но слова остались внутри, и тишина заполнила пространство между ними. — Ты не ответишь? — спросил Брейк, его голос был мягким, и в нём была лишь тень усталости, что выдавала его собственную борьбу. — Я думал, ты захочешь знать, почему я молчал. Оливия подняла взгляд, и её глаза, полные смятения, но всё ещё хранящие искру той доброты, что делала её Оливией Синклер, встретились с его. Она хотела спросить, но какие-то невидимы тиски останавливали её. — Почему… — начала она, но её голос дрогнул, и она замолчала, её пальцы сжали ткань сильнее, как будто это могло удержать её от падения в пропасть вопросов. Брейк наклонился чуть ближе, и его белые волосы, падающие на лицо, скрывали пустую глазницу, но не могли скрыть того, что жило в его взгляде — смеси боли, надежды и чего-то еще. — Я не сдам тебя, — сказал он наконец, и его голос, лишённый привычной лёгкости, был подобен шёпоту ветра, что предвещает бурю. — Но я хочу знать, Оливия… что ты скрываешь? Что связывает тебя с Бездной? Его вопрос, острый, как клинок, но произнесённый с мягкостью, что граничила с нежностью, заставил её сердце пропустить удар. — Я… не знаю, что сказать, — прошептала она дрожащим голосом. — Почему ты спас меня, если знал, что я конрактор? Брейк смотрел на неё, и в его взгляде была тоска, что он не мог выразить. Он спас её, потому что любил её, потому что каждый её взгляд, каждое её слово возвращали его к той Оливии, что жила в его прошлом. Но он не мог сказать этого, не мог открыть ей правду о Кевине Регнарде, чьё имя всё ещё вызывало страх в Пандоре. Вместо этого он улыбнулся, но улыбка эта была горькой. — Потому что так надо, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. Оливия замерла, её дыхание сбилось, и в её сердце, подобно искре в сухой траве, вспыхнуло нечто, что она не могла назвать. Его слова, лишённые шуток, были подобны мосту, что соединял их, но она боялась ступить на него, боялась, что он рухнет под тяжестью их тайн. Брейк, чья фигура, чуть сгорбленная от усталости, но всё ещё хранящая грацию воина, был неподвижен. — Ты всегда говоришь загадками, — Оливия наконец нарушила тишину. — Как будто ты знаешь обо мне что-то, чего не знаю я сама. — Так и есть, — ответил Брейк, но в его словах чувствовалась тяжесть, как будто каждое слово стоило ему усилий. — Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. И да, я помог тебе в Сабрие не просто так. Эти слова прозвучали почти буднично, но в них было то же, что в выстреле по стеклу: оно остаётся целым — но трещина уже пошла. — Тогда скажи мне… почему? Почему ты помогаешь мне? Брейк слегка улыбнулся, но не ответил. — Кто я для тебя, Брейк? Оливия замерла. Она хотела спросить, хотела потребовать, чтобы он объяснил, но она лишь смотрела на него в ожидании. Брейк наклонился чуть ближе, и белые волосы закрыли его глаз. — Не всё можно объяснить сразу, — сказал он, и его голос был тих, но твёрд. — Есть вещи, которые я не могу тебе сказать. Пока не могу. Оливия смотрела на него, и её сердце билось в ритме вопросов, на которые не было ответов. — Я хочу понять, — сказала она, её голос стал твёрже. — Если ты что-то знаешь про меня, почему ты не расскажешь мне всё? — Потому что правда, — сказал он, и его голос был почти шёпотом, — может многое разрушить. Но я обещаю, Оливия, когда придёт время, ты узнаешь всё. Оливия молчала, её глаза искали в его лице ответ, но находили лишь новую загадку. Она чувствовала, что его слова — не ложь, но и не вся правда. Она хотела верить ему. Но страх — страх перед Бездной, перед Беатрис, перед тем, что он мог знать о ней, — держал её, и она не могла сделать шаг навстречу. — Я не знаю, что тебе известно обо мне, — сказала она наконец, её голос был тих, но в нём чувствовалась решимость. — Но я хочу верить, что ты не мой враг. Брейк лишь кивнул, и его взгляд был единственным намёком на то, что он скрывал. Руки Оливии, сцепленные на коленях, дрожали, выдавая смятение, что бушевало в её душе. Брейк, чья фигура за столом казалась неподвижной, внимательно смотрел на неё. Он хотел защитить её, но правда, что он знал о ней и о их прошлом, была слишком тяжела, чтобы открыть её сейчас. Тишина между ними, тяжёлая, как воздух перед грозой, прервалась его голосом, лишённым привычной насмешки. — Оливия, как часто ты использовала свою цепь в Сабрие? — спросил он осторожно, как будто ступал по тонкому льду. Её глаза опустились, словно она пыталась скрыться от его взгляда. — Иногда… — её голос слегка дрогнул. — Временами она выходила из-под моего контроля. И несколько раз... мне пришлось дать ей волю. Я... я не справлялась. Я совсем не умею контролировать её. Брейк кивнул. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались, но он не стал спрашивать о жертвах, что могли быть на совести цепи Оливии. Он знал, как такие вопросы ранят, знал, как кровь, пролитая цепью, становится кандалами для души. Вместо этого он наклонил голову, его голос стал тише, но в нём чувствовалась забота, которую он редко позволял себе показывать. — Какая она, твоя цепь? — спросил он, и в его тоне была не только любопытство, но и тень тревоги, как будто он боялся ответа. Оливия подняла взгляд. Она чувствовала, что этот вопрос — ещё одна нить, что связывала их, и всё же она боялась, что правда о Беатрис, об Эмили, сделает её уязвимой. — Её зовут Беатрис, — сказала она, её голос был тих, но твёрд. — Королева Пик. Но в последнее время она молчит. Может, это и к лучшему. Брейк не сводил с неё взгляда, в его глазах мелькнула слабая тень беспокойства. Он знал, что молчание цепи могло быть как благословением, так и проклятием. Но он не мог оставлять её в неведении о том, что её ждёт. — Оливия, — сказал он серьёзно, его голос стал глубже, как будто каждое слово было взвешено. — Ты понимаешь, что Беатрис — часть твоего контракта? Чем чаще ты её используешь, тем больше поворачивается стрелка печати. Каждый нелегальный контракт имеет свою цену. И эта цена — полное поглощение Бездной. Оливия вздрогнула, её рука невольно коснулась груди, где скрывалась печать, что отмеряла её время. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, её голос дрожал, но в нём была решимость, как будто она искала правду, даже если та пугала её. Брейк, раздираемый виной, хотел крикнуть, что он не позволит Бездне забрать её, что он найдёт способ спасти её, как не смог спасти Эмили. Но вместо этого он лишь покачал головой, его голос был тих, но твёрд, как клятва. — Каждый раз, когда ты призываешь и используешь цепь, стрелка печати поворачивается, — сказал он. — И когда она завершит полный оборот, Бездна заберёт тебя. Это судьба всех нелегальных контракторов. Ты не исключение. Она молчала, но ее взгляд был полон страха. — Почему ты мне это говоришь? — спросила она наконец, её голос был едва слышен, как шёпот в ночи. — Если я обречена, зачем ты пытаешься мне помочь? — Потому ты не заслуживаешь того, чтобы быть брошенной в Бездну, — сказал Брейк, и его искренний голос был подобен обещанию. — К тому же, есть один способ избавиться от цепи. — Какой? — Убить её. Но это нужно сделать, пока стрелка печати не прошла половину круга. После этого связь становится слишком сильной — цепь и контрактор умирают вместе. Оливия замерла, как будто его слова были ударом, что пробил её хрупкий мир. Она сжала руки, её пальцы побелели, и в груди, где скрывалась печать Беатрис, что-то сжалось, как будто сама цепь почувствовала угрозу. Она не могла говорить, не могла даже дышать, ибо мысль об убийстве Беатрис, а точнее Эмили, была невыносима. Но она молчала, боясь, что правда о её сестре сделает её слишком уязвимой перед этим человеком, чьи мотивы она не могла понять. — Ты знаешь, где сейчас твоя стрелка? — спросил Брейк, его голос был мягким, но в нём чувствовалась тревога, как будто он боялся ответа не меньше, чем она. Оливия покачала головой, её дрожащий голос был едва слышен. — Нет… я не использовала цепь с тех пор, как мы вернулись из Сабрие. Я не знаю. Единственный красный глаз Брейка мелькнул той смесью заботы и боли, что делала его загадкой. Он знал, что печать проявляется только при использовании цепи, и без этого они не могли оценить, сколько времени у неё осталось. Он боялся, что она, возможно, уже переступила черту. — Тогда нам придётся ждать, — сказал он, его тон был спокойным, но в нём чувствовалась решимость. — Печать видна, только когда ты призываешь цепь. Если стрелка ещё не прошла половину, я… я найду способ освободить тебя. Оливия вздрогнула, её глаза, полные ужаса, встретились с его. Убить Беатрис? Убить Эмили, её сестру, чьи голубые глаза всё ещё жили в её памяти, чей смех звучал в её снах? Она не могла, не хотела, даже если это означало её собственную гибель. Она не могла раскрыть, что Беатрис — её единственная связь с прошлым, её единственная надежда. Её губы дрожали, но она молчала, и её молчание было громче любых слов. Брейк заметил её страх и то, как её лицо побледнело, как её руки сжались сильнее. Он не понимал, почему идея убить цепь так ужаснула её. Он хотел протянуть руку и успокоить её, но его собственная тайна держала его, как верёвка, обмотанная вокруг горла. — Почему ты боишься? — спросил он, его голос был мягким, почти нежным, как будто он пытался коснуться её души, не нарушая её границ. — Это твой шанс, Оливия. Шанс избежать Бездны. — Я… не могу, — прошептала она, её голос был хрупким, как стекло, готовое разбиться. — Это не так просто. Брейк смотрел на неё, и его взгляд был полон вопросов. Он хотел спасти её, хотел дать ей шанс, которого не дал ей в прошлом, но её реакция, её ужас, были для него загадкой. — Я не заставляю тебя, — сказал он наконец, его голос был тих, но в нём чувствовалась клятва. — Но я не хочу, чтобы ты стала жертвой Бездны. Оливия молчала. Его забота и слова, были подобны лучу света в тёмной комнате. — Спасибо, — сказала она, её голос был едва слышен, как шёпот в ночи. — Мне пока сложно решить, как правильнее поступить. Брейк кивнул. Он хотел сказать, что сделает всё, чтобы спасти её, но время, как и его тело, предавало его, и он знал, что момент истины ещё не пришёл. — Тогда просто держись рядом, — сказал он. — Мы найдём ответы вместе. Оливия кивнула. Брейк посмотрел на неё, и его взгляд задержался на её лице чуть дольше, чем нужно. — Скажи мне, Брейк, что ждёт нелегального контрактора, если Пандора его поймает? — спросила Оливия. Брейк откинулся в кресле, его пальцы замерли на краю стола, и его голос, лишённый привычной лёгкости, был честным, как клинок, что не скрывает своей остроты. — Если стрелка твоей печати не прошла половину, «Пандора» может уничтожить контракт. Цепь убьют, а тебя отправят в тюрьму. Если же стрелка миновала половину, — он сделал паузу, его взгляд стал тяжелее, — они избавятся и от цепи, и от контрактора. Навсегда. Оливия сжалась. Она знала, что её контракт — это тайна, что может стоить ей жизни, но слова Брейка, такие прямые, были подобны холодному ветру, что пробирает до костей. — Тем не менее ты скрываешь меня, — задумчиво произнесла она, и в её словах была искра любопытства. — Ты член Пандоры. Есть и другие контракторы, но ты не помогаешь им. Брейк улыбнулся, но улыбка эта была вымученной. Он хотел сказать, что она — не просто контрактор. Но правда, как и его прошлое, была слишком тяжела, и он выбрал уклончивость, как щит. — Я помогаю тем, кому считаю нужным, — ответил он. — Знаешь, Оз тоже нелегальный контрактор. Его цепь — Черный Кролик. Но Пандора видит в нём реинкарнацию Джека Безариуса, так что они его охраняют, а не охотятся. Оливия нахмурилась, как будто эта новость была ещё одной нитью в запутанном клубке её мыслей. Она вспомнила Алису, её дерзкую улыбку, и слова Воли Бездны, что просила привести сестру. — А ты? — спросила она. — Кто твоя цепь? — Моя цепь — Безумный Шляпник. Он не такой, как другие цепи. Его сила… уничтожать и отрицать всё, что связано с Бездной, но, — он сделал паузу, его взгляд стал тяжелее, — эта сила имеет цену. Каждый раз, когда я призываю его, моё тело платит за это. Оливия внимательно слушала, как будто боялся нарушить хрупкое равновесие между ними. — Вот как, — произнесла наконец Оливия, её голос был тих, но в нём чувствовалось желание выяснить правду. — Значит, твоя цепь разрушает тебя. Брейк хотел сказать, что рассказывает ей это, потому что хочет, чтобы она доверяла ему. Но вместо этого он улыбнулся, и в его улыбке, впервые за их разговор, мелькнула тень его привычной лёгкости. — Да, моя дорогая Оливия. Но если ты всё же решишь избавиться от своей цепи, — сказал он, и его голос стал чуть насмешливее, как будто он снова надел свою маску, — можешь смело обращаться ко мне. Безумный Шляпник сделает это быстро и безболезненно. Ну, или почти безболезненно. Оливия вздрогнула, её лицо побледнело, а рука невольно коснулась груди, где скрывалась печать Беатрис. Она лишь покачала головой. — Я… не уверена, что хочу этого, — сказала она. — Но спасибо, что рассказал. Брейк кивнул, его улыбка угасла, и в его взгляде снова мелькнула тоска. Он знал, что её страх, её молчание скрывают что-то большее, и ему оставалось лишь надеяться, что Оливия откроется со временем. И всё же, глядя на неё, он чувствовал, что их пути, связанные Бездной, уже не разойдутся. — Раз у тебя легальный контракт и ты не стареешь, — с любопытством продолжила Оливия, как будто искала в его словах ключ к его загадке. — Сколько же тебе лет? Брейк посмотрел на неё, и уголки его губ дрогнули в привычной насмешливой улыбке. Он откинулся в кресле, его пальцы коснулись куклы Эмили на плече, как будто она могла защитить его от правды, что жила в его прошлом. — О, я так стар, что мои кости скрипят громче, чем двери в этом штабе, миледи, — сказал он, и его лёгкий и насмешливый голос замер, как только слово «миледи» сорвалось с его губ. Он на мгновение застыл, его взгляд впился в её лицо, ожидая реакции. Это слово, такое знакомое, такое родное, было эхом их прошлого, когда он, Кевин Регнард, смотрел на неё с тем же трепетом, что всё ещё жил в его сердце. Оливия молчала, но в её глазах что-то мелькнуло — тень прошлого, как будто это слово, «миледи», коснулось струны в её душе, что давно молчала. Она смотрела на него, её сердце дрогнуло, но она не знала, почему, и её губы остались сомкнуты, как будто боялись выдать её смятение. Брейк, заметив её напряжение, кашлянул, прикрыв рот рукой, и продолжил, отведя взгляд. Его голос стал серьёзнее, но в нём чувствовалась горечь. — Эта так называемая вечная молодость, — сказал он, — только хуже для тела. Каждый раз, когда я использую Шляпника, моё здоровье ухудшается. Пальцы Оливии вновь сжали подол платья, и её голос, когда она заговорила, был полным тревоги. — А может ли нелегальный контракт… стать легальным? — спросила она, её глаза искали в его лице надежду, что, возможно, есть путь спастись от Бездны, не теряя Эмили. Брейк покачал головой, его взгляд стал тяжелее, как будто он нёс на себе весь вес её вопроса. Он хотел дать ей надежду, хотел солгать, но правда, как и его собственная судьба, была неумолима. — К сожалению, нет, — сказал он. — Нелегальный контракт — это сделка с Бездной. Её нельзя изменить. Единственный выход — уничтожить цепь… или умереть вместе с ней. Оливия сжала губы. Она лишь смотрела на Брейка, словно искала в нём ответ, которого не было. Брейк поднялся из-за стола — его движения были лёгкими, но в них чувствовалась усталость, как будто его тело, разрушаемое Шляпником, напоминало о цене его контракта. — Пойдём в архив, — сказал он. — Я поищу информацию о доме Фианы. А ты… может, найдёшь там что-нибудь интересное для себя. Оливия кивнула, всё ещё смотря на него, как будто она пыталась разгадать, почему его слова, это неожиданное обращение «миледи», вызвали в ней эхо чего-то утраченного. Она медленно поднялась, как будто боялась, что каждый шаг приближает её к правде, которую она не готова была принять. — Хорошо, — сказала она. — Пойдём. Брейк посмотрел на неё и кивнул, и его взгляд, потянутой завесой тайны, был единственным намёком на то, что он скрывал. — Тогда не отставай, — сказал он. — Архивы Пандоры полны тайн.