Вернуть Эмили

В герцогском поместье Барма, где стены, пропитанные вековой тишиной, хранили тайны столь же тяжёлые, как мрамор, из которого они были сложены, Руфус Барма восседал в своём кабинете, подобно пауку, что плетёт невидимую, но смертельную сеть. Свет одинокой лампы, в которой дрожало пламя, падал на его лицо, подчёркивая резкие черты и глаза, что видели больше, чем позволено видеть другим. Перед ним лежал дневник — старый, с потрёпанными страницами, чья пожелтевшая бумага хранила слова его деда, Алистера Бармы, человека, чья жизнь была посвящена охоте за нелегальным контрактором, что ускользал от всех — Красноглазым Призраком, Кевином Регнардом. Алистер, чей разум был подобен лабиринту, где каждый поворот вёл к новой истине, посвятил множество дней охоте за этим человеком, чьи преступления сделали его легендой ужаса. Дневники, испещрённые его чётким почерком, описывали Кевина — рыцаря Синклеров, чья цепь, напитанная кровью ста шестнадцати жертв, стала символом его падения. Именно эти дневники, сопоставленные с собственными наблюдениями Руфуса, раскрыли ему правду: Шляпник, Зарксис Брейк, был Кевином Регнардом, человеком, чья маска эксцентричности скрывала убийцу, ускользнувшего от правосудия. Барма откинулся в кресле, и его тонкие пальцы замерли на обложке дневника. Недавно он поделился этой правдой перед спутниками Шляпника. Их реакция была непредвиденная: изумление, смятение, но затем — непреклонная защита. Оз, с его наивной верой в людей, говорил о дружбе; Гил, чья преданность была тверже стали, молчал, но его глаза пылали; Алиса, дерзкая и несдержанная, с недоверием смотрела на Барму; Рейм, в своей привычной манере, пытался смягчить конфликт. Руфус ждал раскола, но вместо этого получил единство, что лишь укрепило его решимость держать эту тайну как меч над головой Шляпника. Если правда о Красноглазом Призраке достигнет верхушки Пандоры, его ждёт не суд, а эшафот. Но теперь в его мыслях появилась новая загадка. Слухи, дошедшие до него, гласили, что в поместье Рейнсворт поселилась девушка, спасённая Шляпником во время миссии в Сабрие. Отчёт, поданный самим Брейком, был раздражающе краток: безымянная гостья, спасённая от Баскервилей, ныне под покровительством Шерон. Ни имени, ни прошлого, ни причин, почему Шляпник решил рисковать ради неё. Руфус чувствовал, что эта девушка — не случайный свидетель. Была ли она пешкой в игре Шляпника? Или, быть может, нитью, что ведёт к его прошлому? Он поднялся. Окно, за которым тьма раскинула своё покрывало, отражало его фигуру — высокую, в тёмно-красном сюртуке, с волосами, что струились, как река. Руфус не видел этой девушки, не знал её имени, но в её появлении была какая-то загадка. — Что ты скрываешь, Шляпник? — прошептал он, его голос, низкий и мелодичный, был подобен заклинанию. Он вернулся к столу и взял дневник. Оливия Синклер, упомянутая Алистером, была лишь именем, призраком прошлого, и Руфус не связывал её с безымянной гостьей Рейнсвортов — пока. Он знал, что Шляпник — не просто противник, но и энигма, чьи ходы он должен предугадать. Если эта девушка была его слабостью, его ошибкой, то Руфус найдёт способ использовать её, как использовал правду о ста шестнадцати жертвах, чтобы держать Шляпника в узде. Но в глубине его души мелькнула мысль, что он, возможно, играет с огнём. Кевин Регнард ускользнул от Алистера, от Пандоры, от самой Бездны. И если эта девушка была частью его плана, то игра, в которую они вступили, была подобна танцу на краю пропасти. Руфус улыбнулся, его губы изогнулись в холодной, но азартной усмешке, как будто он уже видел следующий ход. — Мы ещё посмотрим, Шляпник, — сказал он, обращаясь к пустоте, его голос был спокоен, но в нём чувствовалась искра предвкушения. — Твои секреты падут, как карточный домик. Вдруг послышался стук в дверь. Барма отложил дневник, и его холодный взгляд устремился к двери, за которой ждал его слуга, Рейм Лунетт, чья преданность была столь же надёжна, сколь его знания обширны. — Рейм, — позвал Руфус. — Войди. Дверь отворилась, и Рейм шагнул в кабинет. Его очки блеснули в свете лампы, а лицо, как всегда, хранило выражение спокойной собранности. — Ваше сиятельство, — сказал он, слегка поклонившись. — Чем могу служить? — Скажи, — начал Руфус, его пальцы постукивали по столу, как будто отмеряя ритм его мыслей, — что тебе известно о новой гостье в поместье Рейнсворт? Девушке, которую Шляпник, по слухам, спас в Сабрие? Рейм нахмурился, и его глаза, обычно ясные, затуманились лёгким смятением. — Боюсь, ничего, милорд, — ответил он ровно, хотя и с неким чувтсвом растерянности. — Я слышал о ней, но ни имя, ни обстоятельства её появления мне не известны. Руфус кивнул, его губы изогнулись в тонкой, почти незаметной улыбке, как будто он ожидал именно этого ответа. Молчание Рейнсворт, подобное занавесу, скрывающему сцену, лишь усиливало его подозрения. — Выясни, — сказал он, его голос был низким, в нём чувствовалась сталь. — Имя, происхождение, всё, что сможешь. Шляпник не тот, кто спасает кого-то без причины. Рейм поклонился, его движения были точными, как механизм. — Будет исполнено, — ответил он и, не добавив ни слова, покинул кабинет, оставив Руфуса наедине с его мыслями. Когда дверь закрылась, Руфус вернулся к дневнику. Его пальцы, подобно пауку, скользнули к странице, где Алистер описывал семью Синклеров — тех, чья судьба была переплетена с Красноглазым Призраком. Он открыл отрывок, и строки, написанные старомодным, вычурным языком деда, ожили перед его глазами, как будто Алистер сам шептал ему из прошлого. «В Риверре, где светские залы и тёмные переулки одинаково полны загадок, я не раз замечал Оливию Синклер, старшую дочь графа Романа, чья тень, кажется, всегда была на шаг впереди её самой. Она — девушка семнадцати лет, с лицом, которое заставляет людей задерживать взгляд чуть дольше, чем следует. Я видел её на балу, где она двигалась среди гостей с лёгкостью, выученной в строгих залах аристократии, отвечая на приветствия с улыбкой, которая казалась искренней, но не раскрывалась до конца. В театре Риверры, сидя в ложе, она смотрела на сцену с вниманием, но её пальцы, сжимавшие веер, выдавали нетерпение, как будто она искала ответы не в пьесе, а где-то за её пределами. Я слышал, как дамы обсуждали её как завидную невесту, а мужчины — как приз, который никто ещё не выиграл. Везде, где мне доводилось видеть Оливию — в бальных залах, на улицах Риверры во время процессий, в садах герцогских поместий, — её сопровождал рыцарь, юноша с белыми волосами, именуемый Кевин Регнард. Он, как мне тогда казалось, был лишь слугой дома Синклер, верным и молчаливым, чьё присутствие не вызывало подозрений. Его взгляд, устремлённый на Оливию, был внимателен, но я, не ведая тогда о его будущем, не придал сему значения. Оливия, под его охраной, двигалась с уверенностью, что, как мне мнится, проистекала не только из её воспитания, но и из доверия к сему рыцарю. Я видел его рядом с леди Синклер везде: на балах он стоял в шаге позади, как тень, готовая вмешаться; его рука всё время покоилась на эфесе шпаги; на улицах он шёл рядом с ней, его шаги были бесшумны, но точны, как у охотника. На одном из балов я заметил, как он коснулся её локтя, направляя через толпу, и её взгляд, брошенный на него — не приказ, не благодарность, а нечто, что я не смог разгадать, — был подобен ключу, который не подходит ни к одному замку. Интересно, однако, не только это. На приёме у Карлайлов я видел, как Оливия, стоя у окна, говорила с Кевином, и её рука, сжимавшая бокал, дрогнула, когда он что-то шепнул. Я был слишком далеко, чтобы слышать, но её лицо, обычно спокойное, на миг стало напряжённым, как будто он открыл ей тайну, которую она не хотела знать. Кевин тут же отступил, его улыбка, быстрая и пустая, скрыла всё, но я, привыкший замечать трещины в фасадах, не мог не задуматься: что связывает эту девушку и её рыцаря? Долг? Доверие? Или нечто иное? Но есть ещё одна деталь, что не даёт мне покоя. Несколько дней назад, в саду поместья ван Темпестов, — рода, к которому принадлежал жених леди Синклер, — я стал свидетелем сцены, которой, как мне кажется, не должен был видеть. Оливия и Кевин стояли у мраморной беседки, вдали от фонарей, думая, что тени скрывают их от глаз. Я, задержавшийся у фонтана, чтобы перечитать письмо, заметил их случайно. Оливия говорила тихо, и её руки, обычно спокойные, теребили край платья. Кевин, стоя ближе, чем дозволяет этикет, смотрел на неё, и его лицо, всегда сдержанное, на миг утратило свою броню. Он не говорил, но его глаза были полны чего-то, что я не могу назвать иначе, как болью. Она шагнула к нему и обняла его. Регнард не отстранился и обнял её в ответ, но осторожно, словно в первый раз. Госпожа и её слуга обнимались. Для высшего общества это вопиющий поступок. Они разошлись быстро, вернувшись к своим ролям — госпожи и рыцаря, — и никто из гостей, смеявшихся под фонарями, ничего не заметил. Но я, привыкший видеть то, что скрыто, не мог отделаться от мысли, что между ними есть связь, которую они прячут даже от самих себя. Любовь?» Руфус закрыл дневник, и его взгляд замер на пустоте. Семья Синклеров, описанная Алистером, была призраком прошлого, но их связь с Кевином Регнардом, чьи преступления потрясли Риверру, была неоспорима. Оливия Синклер, чьё имя мелькнуло в записях, была лишь тенью, но Руфус, не ведая, что гостья Рейнсвортов — та самая Оливия, чувствовал, как нити его паутины дрожат. Если Шляпник спас девушку не случайно, если она была связана с его прошлым, с теми ста шестнадцатью жертвами, то она могла стать ключом к его падению — или к его тайнам. Он откинулся в кресле, его губы изогнулись в холодной улыбке, как будто он уже видел следующий ход на шахматной доске. Шляпник был игроком, но Руфус Барма был мастером игры, и он не позволит ни одной фигуре ускользнуть из его сетей.

***

Рейм Лунетт вышел из кабинета Руфуса Бармы. Его шаги, обычно размеренные, как тиканье часов, были торопливы, а лицо, скрытое за стёклами очков, выдавало смятение. Он солгал своему господину — солгал, утверждая, что ничего не знает о гостье Рейнсворт, хотя имя её, Оливия, было ему прекрасно известно. Просьба Брейка связала его узами молчания, но ложь, даже во имя дружбы, была подобна яду. Коридоры поместья Барма, освещённые тусклыми лампами, чьи тени плясали, казались бесконечными, и Рейм, шагая по ним, бурчал под нос, а его голос, низкий и раздражённый, был едва слышен. — Зарксис, проклятый ты интриган, — пробормотал он, поправляя очки, что сползли от его резких движений. — Зачем втягивать меня в свои игры? Его сердце забилось в тревоге. Рейм знал, что Шляпник — человек, чьи тайны подобны лабиринту, где каждый поворот скрывает новую ловушку. Он всегда был скрытен, его улыбка, как маска, скрывала правду, что даже друзья, такие как Оз или Гил, не могли разгадать до конца. Но теперь, когда Руфус Барма поручил ему выяснить о гостье Рейнсворт, Рейм чувствовал, как узы дружбы и долга натягиваются, подобно струнам, готовым лопнуть. Он решил отправиться в поместье Рейнсворт, чтобы говорить с Брейком — не как слуга Бармы, но как друг, что жаждет правды. Без неё, как он мог стоять на стороне Зарксиса, когда тени прошлого, что Барма вновь вытаскивает на свет, грозят всё разрушить? Рейм остановился у окна, за которым Риверра, столица, чьи огни мерцали, как звёзды в ночи, раскинулась во всём своём великолепии. Пятьдесят лет назад эти улицы видели кровь, пролитую Красноглазым Призраком. Рейм знал, что Зарксис — тот самый Кевин Регнард, знал, ибо Барма раскрыл эту правду перед ним, Озом, Гилом и Алисой. И всё же, несмотря на ужас его деяний, Рейм не мог отвернуться от друга, чья боль, скрытая за шутками, была ему ясна. Но теперь, когда Барма, подобно охотнику, что чует след, вновь копается в прошлом Шляпника, Рейм чувствовал, что должен предупредить его. Зарксис, конечно, взбесится, но Рейм был готов к этому. Лучше гнев друга, чем предательство. — Если ты не расскажешь мне правду об Оливии, — пробормотал он, — как я смогу защитить тебя, идиот? Он поправил сюртук и направился к выходу из поместья. Путь к Рейнсворт был недолог, но каждый шаг, казалось, приближал его к пропасти, где правда и ложь сливались в одно. Оливия — кто она? Почему Брейк, чьи действия никогда не были случайны, спас её в руинах Сабрие? И почему он, Рейм, должен лгать ради неё? Рейм вышел на тёмные улицы Риверры, где ветер нёс запах угля и ночных цветов. Он хотел верить, что Зарксис доверяет ему, хотел верить, что Оливия — не ещё одна тайна, что погубит их всех. Но сердце его, бьющееся под тяжестью долга, шептало, что правда, которую он ищет, может оказаться тяжелее, чем он готов нести. — Проклятье, Зарксис, — буркнул он, его голос растворился в шуме города. — Ты всегда всё усложняешь.

***

Архив Пандоры, подобный склепу, где вместо костей хранились тайны, был лабиринтом полок, что тянулись к потолку, укрытые пылью веков. Тусклый свет газовых ламп отбрасывал длинные тени, что плясали на стенах. Оливия Седли стояла у одной из полок, перелистывая страницы старого тома об истории Риверры, которые рассказывали о балах, войнах и интригах столицы. Её глаза с любопытством скользили по строчкам, как будто в них могла скрываться разгадка её собственного прошлого. — Здесь пишут, что Риверра пережила пожар сто лет назад, — сказала она, и её голос, мягкий, но ясный, разрезал тишину. — Это было до разрушения Сабрие… Интересно, как город восстановился? Брейк, стоявший у соседнего стеллажа, где папки с записями о доме Фианы громоздились, как руины забытого храма, бросил на неё взгляд. Его красный глаз задержался на ней чуть дольше, чем нужно, и в его сердце шевельнулась тревога. Он искал не только сведения о доме Фианы, чья тёмная репутация витала в воздухе, но и нечто иное — записи о Синклерах, о той семье, чья кровь была на его руках. Фотографии Оливии, если таковые сохранились в этих архивах, были его тайной целью, ибо мысль, что они могут попасть к Руфусу Барме, заставляла его кровь стынуть. Он не мог допустить, чтобы герцог увидел её лицо, даже на выцветших снимках пятидесятилетней давности, чьё качество, быть может, скрывало её черты. — Риверра всегда восставала из пепла, — ответил он с привычной насмешкой, но с тенью усталости. — Как и её жители. Продолжай читать, может, найдёшь что-нибудь любопытное. Оливия кивнула, её губы дрогнули в едва заметной улыбке, и она вернулась к книге, не подозревая, что мысли Брейка были заняты не только домом Фианы. Он перебирал папки, но сердце его забилось сильнее от страха. Что, если Барма уже нашёл эти записи? Что, если герцог, стоя где-то в тени, ухмыляется, держа в руках фотографию Оливии Синклер, чьё лицо, даже размытое временем, может выдать её? Но Брейк успокаивал себя: снимки тех лет были мутными, как и воспоминания, и Барма, не видевший Оливию, вряд ли узнает её. И всё же, каждый шорох в архиве, каждый скрип половиц казался ему шагами герцога, чья паутина интриг опутывала всё теснее. Его поиски, однако, были тщетны. Вместо фотографий Синклеров он нашёл лишь старые газетные вырезки, чьи заголовки, выцветшие, но резкие, кричали о трагедии. «Убийство старшей дочери Синклеров потрясло Риверру», — гласил один из них, и Брейк, читая, почувствовал, как его грудь сжалась, как будто сама Бездна сдавила его рёбра. Статья, скудная на детали, говорила об аристократке, чья жизнь оборвалась в ночи от руки неизвестного. Оливия Синклер, упомянутая в тех строках, была для мира мёртвой. Он закрыл папку, его пальцы дрогнули, и кукла Эмили на его плече, словно чувствуя его смятение, шевельнулась. Брейк бросил взгляд на Оливию, что всё ещё читала. — Нашёл что-нибудь? — спросила Оливия, и её голос вырвал его из мыслей. Брейк улыбнулся: его маска, как всегда, была безупречна. — Пока только пыль и скучные отчёты, — ответил он, его красный глаз сверкнул. — А ты? Оливия покачала головой, её взгляд, полный любопытства, встретился с его, и на миг Брейк почувствовал, как её присутствие, подобное лучу в тёмной комнате, согревает его. Но он знал, что этот свет может угаснуть, если Барма, чья тень, казалось, витала даже здесь, доберётся до правды. — Ещё нет, — сказала она. — Но ищу. Брейк кивнул. Он вернулся к полкам, но в его разуме, подобно эху, звучал вопрос: сколько времени у него осталось, прежде чем паутина Бармы захлопнется? Через пятнадцать минут поисков Брейк стоял у стеллажа, сжимая тонкую папку, помеченную именем Синклеров. Эта находка, подобная искре в темноте, была тем, что он искал, но её скудное содержимое разочаровало его. Несколько выцветших газетных вырезок и краткий отчёт Пандоры гласили лишь о том, что Оливия Синклер была убита в Риверре пятьдесят лет назад, а спустя месяц её семья — граф Роман и младшая дочь Эмили — погибла при загадочных обстоятельствах. Ни фотографий, ни намёка на правду, что, казалось, теперь жила только в воспоминаниях Брейка. Он знал: Эмили, сломленная потерей Оливии, заключила контракт с Бездной, и её руки, некогда невинные, обагрились кровью родных. Эта правда была его крестом, который он должен был нести по жизни. Брейк спрятал папку под форму Пандоры. Он не мог оставить её здесь, где Руфус Барма мог найти её и связать с Оливией, что стояла в нескольких шагах, перелистывая том об истории Риверры. Оливия внезапно закрыла книгу, её пальцы замерли на обложке, и её тихий голос с оттенком тоски нарушил тишину. — Знаешь, я всё время думаю, как моя семья пережила мою пропажу, — сказала она, её взгляд, далёкий, был устремлён куда-то в прошлое. — Я хотела бы знать, что с ними стало. Брейк замер, а затем повернулся к ней. Его лицо, как всегда, скрывалось за маской лёгкой насмешки, но он искал в её словах намёк на воспоминания, что могли вернуться. — Какая у тебя была семья? — спросил он с осторожностью. Оливия посмотрела на него, её губы дрогнули, и в её взгляде мелькнула тень боли, что она старалась утаить. — Отец и младшая сестра, — ответила она. — Сестру зовут Эмили, ей одиннадцать лет. Когда мы ехали на поезде в Риверру, я удивилась, что твою куклу зовут так же. Это… забавное совпадение. Она улыбнулась, но улыбка эта была хрупкой, как стекло, и Брейк, глядя на неё, почувствовал, как его душа, пропитанная виной, дрогнула. — Совпадение, говоришь? — сказал он с ноткой шутливости. — Эмили — хорошее имя, не правда ли? Простое, но запоминающееся. А твои отец, сестра — какими они были? Он шагнул ближе, его красный глаз смотрел на неё, как будто пытаясь удержать этот момент, когда она, впервые, приоткрыла ему дверь в своё прошлое. Её слова, её доверие были подобны спасению, что он не заслуживал. Оливия задумалась, её пальцы коснулись книги, как будто ища опору, и её голос, когда она заговорила, был едва слышен. — Отец был строгим, но добрым, — сказала она. — Эмили… она была очень весёлой, всегда смеялась. Никогда не думала, что оставлю ее вот так. Брейк кивнул, его улыбка, тонкая, как тень, скрыла бурю в его душе. Он коснулся куклы Эмили на своём плече, и его голос, когда он заговорил, был мягким, как обещание. — Семья — это то, что держит нас, даже когда всё рушится, — сказал он, и его взгляд, тёплый и тяжёлый одновременно, встретился с её. — Может, очень скоро ты найдёшь ответы, Оливия. Она посмотрела на него, её глаза, полные вопросов, задержались на его лице, и на миг, в тишине архива между ними возникло нечто хрупкое, но живое — доверие, что могло стать их спасением. Брейк, пряча папку под сюртуком, знал, что будет лгать, будет скрывать, лишь бы защитить её от правды, что лежала в этих вырезках, от правды, что он сам был палачом Эмили. Его мысли, подобно вихрю, вдруг вернулись к словам Руфуса Бармы, произнесённым несколько недель назад в коридорах штаба, когда герцог сказал: «Раскрыть Красноглазого Призрака Пандоре, которая так и не поймала тебя, было бы забавно, Шляпник, но мои цели иные, и ты слишком ценен для них». Эти слова, пропитанные насмешкой и угрозой, жгли Брейка гневом. Барма открыто намеревался использовать его. Брейк знал, что должен найти настоящий отчёт об убийстве Синклеров, чтобы дать Барме минимум возможностей разузнать что-то об Оливии. Этот секретный отчёт хранился не в общем архиве, но в личном кабинете одного из герцогов — либо Шерил, чьё доверие Брейк завоевал годами службы, либо Бармы, чей кабинет был подобен крепости, куда путь ему заказан. Брейк вздрогнул от мысли, что Барма мог уже найти этот документ. Но даже если герцог держал в руках правду о Синклерах, он не видел Оливию, не знал её лица, и это было единственным преимуществом Брейка. Он должен был действовать быстро, проникнуть в кабинет Шерил, куда его статус доверенного слуги Рейнсворт открывал двери, и найти отчёт, прежде чем Барма, чья тень, казалось, витала даже здесь, сделает свой ход. — Оливия, — позвал он, и она подняла взгляд, её зелёные глаза, полные любопытства, встретились с его. — Мне нужно ненадолго отлучиться. Сделать кое-что важное. Подожди в моём кабинете, почитай что-нибудь. Там уютнее, чем в этой пыльной гробнице. Оливия нахмурилась, её пальцы сжали папку о Сабрие. — А что ты собираешься делать? — спросила она. — И почему я не могу пойти с тобой? Брейк улыбнулся, его красный глаз таинственно сверкнул в полумраке. — Потому что туда, куда я иду, посторонним вход запрещён, — ответил он. — Это кабинет герцогини Рейнсворт. А я, знаешь ли, её доверенное лицо. Если тебя там увидят, будут проблемы, а я не люблю объясняться. Оливия посмотрела на него, её взгляд, внимательный и пытливый, как будто искал трещины в его маске, но затем она кивнула, её губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Хорошо, — сказала она с тенью доверия, что грела сердце Брейка. — Я подожду в твоём кабинете. Но не задерживайся, ладно? Она взяла с собой папку о Сабрие, её движения были плавными, как будто она пыталась скрыть собственную тревогу, и направилась к выходу из архива. Брейк смотрел ей вслед. Он знал, что не может взять её с собой — не в кабинет Шерил, где правда о Синклерах, о его собственных грехах, могла лежать, подобная мине, готовой взорваться. Когда Оливия исчезла за дверью, Брейк поправил форму, его пальцы снова коснулись куклы Эмили, что сидела на его плече, и его взгляд устремился вглубь коридоров Пандоры. Кабинет Шерил Рейнсворт был недалеко, но каждый шаг туда был подобен игре с судьбой. Если отчёт там, он заберёт его, спрячет, уничтожит, если нужно, чтобы защитить Оливию. Если же он у Бармы… Брейк стиснул зубы, его гнев вспыхнул при мысли о герцоге, чья насмешка всё ещё звучала в его ушах. — Пора играть по моим правилам, — пробормотал он, его голос, низкий и холодный, растворился в тени. С папкой Синклеров под формой и решимостью в сердце, он направился к кабинету Шерил, зная, что каждый шаг приближает его либо к спасению, либо к пропасти.

***

В коридорах Пандоры царила тишина. Каменные стены, холодные и серые, словно стражи веков, поглощали звук шагов, и лишь редкие масляные лампы, мерцавшие в полумраке, отбрасывали дрожащие тени на пол. Оливия шагала по этому лабиринту. Папка, которую она держала, была тяжёлой — не столько весом бумаги, сколько грузом истории Сабрие, что лежала в ней. История, которую она не могла до конца понять, но чувствовала её странное, почти личное эхо в своём сердце. Её движения были уверенными, и всё же в них сквозила едва уловимая осторожность, словно она ступала по краю пропасти. Она не знала, что за ней следят. Не знала, что в тёмных углах Пандоры другой человек уже ждал её в коридоре. Винсент Найтрей, чья фигура словно выросла из полумрака, появился так внезапно, что Оливия, погружённая в свои мысли, не заметила его. Их столкновение было лёгким, почти театральным: её плечо задело его руку, папка выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на пол. Оливия ахнула, её щёки вспыхнули лёгким румянцем, и она наклонилась за папкой, но Винсент опередил её. Его длинные пальцы, затянутые в чёрные перчатки, подхватили папку с ловкостью, которая выдавала не только учтивость, но и привычку к точным движениям. — Прошу прощения, миледи, — произнёс он, и его голос был мягким, как бархат, с лёгкой насмешливой ноткой, которая, однако, не оскорбляла, а завораживала. — Кажется, я помешал вашему путешествию по этим мрачным катакомбам. Оливия подняла глаза и встретилась с его взглядом. Винсент Найтрей был красив той опасной красотой, что заставляет сердце биться быстрее, но разум — насторожиться. Его длинные золотые волосы, стянутые в низкий хвост, сияли даже в тусклом свете, а глаза — один красный, другой — янтарный, — смотрели на неё с любопытством. — Это я виновата, — ответила Оливия, её мелодичный голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я задумалась и не заметила вас. Спасибо, что помогли. Она протянула руку за папкой, но Винсент не спешил её отдавать. Он небрежно листал её, словно случайно, и Оливия заметила, как его взгляд задержался на заголовке: «Трагедия Сабрие». Её сердце пропустило удар. — Сабрие, — задумчиво протянул Винсент, возвращая папку с лёгкой улыбкой. — Тёмная страница в истории, не правда ли? Столько боли, столько загадок. Вы интересуетесь историей, мисс…? — Седли, — ответила Оливия, её голос был ровным, но пальцы крепче сжали папку. — Оливия Седли. И да, история… помогает понять, почему мир таков, каков он есть. Её слова были простыми, но в них сквозила та же скрытая печаль, что порой мелькала в её зелёных глазах. Винсент заметил это, и его улыбка стала чуть шире, словно он поймал нить, за которую можно потянуть. Он шагнул ближе, его тень упала на неё, и в этом жесте было что-то одновременно учтивое и угрожающее. — Оливия, — повторил он, словно смакуя имя. — Прекрасное имя для столь очаровательной молодой леди. Оливия слегка покраснела, но тут же сдержала себя, не желая показывать смущение. — Понимание мира — благородная цель, мисс Седли, — продолжил Винсент, слегка наклонив голову. — Но, знаете, мир часто скрывает свои ответы за масками. Как, например, наш общий знакомый… Шляпник. Вы ведь с ним сюда пришли? Не поймите меня неправильно — я просто заметил вас у входа вместе, только и всего. Оливия слегка нахмурилась, её пальцы дрогнули на папке. Она знала, что Брейка в Пандоре называют Шляпником — за его эксцентричные манеры и цепь. Но в тоне Винсента было что-то, что заставило её насторожиться. Она не знала Брейка близко, но его присутствие в её жизни было странным, почти болезненным. Он смотрел на неё так, будто знал её всю жизнь, но молчал, скрывая свои мысли за шутками и конфетами, которые вечно жевал. — Господин Брейк… весьма загадочная личность, — осторожно ответила Оливия, её голос был мягким, но твёрдым. — Но он добр ко мне. — Добр, — повторил Винсент, и его глаза блеснули. — О, Шляпник умеет быть добрым, когда ему это выгодно. Ах да, простите мою невежливость, мисс Седли, — сказал он, и его голос был мягким, как шёлк, с лёгким намёком на игривость, которая не позволяла отвести взгляд. — Я так и не представился. Винсент Найтрей, к вашим услугам. Он слегка поклонился, и его золотые волосы, струящиеся, как жидкое золото в тусклом свете ламп, качнулись. Винсент взял её руку — движение было быстрым, но мягким, как прикосновение перышка, — и поднёс её к губам. Его поцелуй был лёгким, почти неощутимым, но в нём было нечто, что заставило Оливию замереть. Её щёки вспыхнули, и она быстро отвела взгляд, стараясь скрыть смущение. — Господин Найтрей, — ответила она с ноткой осторожности. — Рада знакомству. — О, поверьте, удовольствие моё, — сказал Винсент, выпрямляясь. Его улыбка была тёплой, но в ней таилась тень, которую Оливия не могла расшифровать. — Я, как и господин Шляпник, состою в Пандоре. Правда, без его… громкой славы. Брейк, знаете ли, имеет талант привлекать внимание. Оливия невольно улыбнулась, представив Брейка с его неизменной куклой Эмили на плече и горстью леденцов в кармане. Его эксцентричность была одновременно раздражающей и обезоруживающей, и всё же в его присутствии она чувствовала странное тепло, как будто он был частью её мира, которого она не могла вспомнить. Но Винсент, стоящий перед ней, был другим — его обаяние было отточенным, как клинок, и она не могла не заметить, как он внимательно следит за её реакцией. — Но скажите, мисс Седли, что привело вас в эти архивы за такой… тяжёлой ношей? Он кивнул на папку, и Оливия почувствовала, как её руки похолодели. — Господин Брейк попросил меня помочь с некоторыми документами для леди Рейнсоворт, — ответила она, её улыбка была вежливой, но холодной. — Я новая фрейлина леди Шерон. Меня еще мало кто знает. Винсент рассмеялся — тихо, почти нежно, но в этом смехе было что-то, что заставило Оливию почувствовать себя пешкой на шахматной доске. Он отступил на шаг, давая ей пространство, но его глаза не отпускали её. — Вот оно как, — сказал он. — Работа фрейлины. Но позвольте заметить, мисс Седли, вы не совсем похожи на обычную фрейлину. В вас есть… нечто большее. Быть может, в вашем прошлом скрыта интересная история? Оливия замерла. Его слова были лёгкими, почти шутливыми, но в них скрывалась игла, готовая уколоть. — Что вы, господин Найтрей. Какая история может быть у простой фрейлины, пусть она и служит герцогскому дому? Я в доме Рейнсворт совсем недавно, и всё, что было до него, не стоит внимания. Оливия стояла, крепко сжимая папку с надписью «Трагедия Сабрие», её зелёные глаза всё ещё следили за тенью, куда отступил Винсент Найтрей. Его внезапное появление, словно из складок самого мрака, оставило в её душе лёгкий диссонанс, как нота, сыгранная не в той тональности. Она хотела продолжить свой путь к кабинету Зарксиса Брейка, но Винсент, словно почувствовав её намерение, шагнул вперёд, перекрывая дорогу с грацией, которая казалась одновременно случайной и тщательно выверенной. — В таком случае, вы, должно быть, первый раз в этих архивах, — продолжил Винсент, небрежно кивнув на папку в её руках. — Пандора — настоящий лабиринт знаний. Здесь можно найти ответы на вопросы, о которых даже не подозреваешь… или, наоборот, наткнуться на тайны, которые лучше оставить в покое. Его слова были лёгкими, почти шутливыми, но в них сквозила приманка, тонкая, как паутина. Оливия почувствовала, как её сердце забилось чуть быстрее. Она знала, что папка, которую она держит, — не просто сборник исторических заметок. — Архивы и правда впечатляют, — ответила Оливия, её голос был мягким, но в нём чувствовалась сдержанность. — Я не так давно здесь, но уже поняла, что Пандора хранит больше вопросов, чем ответов. Винсент рассмеялся — тихо, мелодично, и этот смех был словно музыка, которая манит, но не обещает безопасности. Он шагнул чуть ближе, и его тень, длинная и тонкая, легла на пол, словно указывая на невидимую границу между ними. — О, мисс Седли, вы даже не представляете, сколько историй скрыто в этих пыльных папках, — сказал он, его голос понизился, став почти заговорщическим. — Я сам провёл немало часов в архивах, выискивая… любопытные детали. Знаете, иногда прошлое говорит с нами, если знать, где слушать. Я был бы рад как-нибудь рассказать вам о том, что нашёл. Если, конечно, нам посчастливится встретиться снова. Оливия подняла взгляд, и её зелёные глаза встретились с его — гетерохромными глазами. В его предложении было что-то заманчивое, как аромат запретного плода. Она не могла отрицать, что её тянуло к тайнам — не только Пандоры, но и её собственного прошлого, которое казалось разбитым зеркалом, где отражения были смутными и болезненными. — Это было бы интересно, — ответила она, её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я люблю истории. Особенно те, что помогают понять. Винсент улыбнулся, и на этот раз его улыбка была почти искренней — или так казалось. Он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, словно он делился секретом, предназначенным только для неё. — Тогда позвольте мне дать вам небольшой совет, мисс Седли, — сказал он. — Не упоминайте нашу встречу Шляпнику. Он… как бы это сказать… любит всё контролировать. Если он узнает, что мы с вами беседовали, он может решить, что я мешаю его планам. Да и по каким-то причинам он меня недолюбливает. А я бы очень хотел продолжить наш разговор. Оливия нахмурилась, её пальцы крепче сжали папку. В словах Винсента была логика, но что-то в его тоне заставило её насторожиться. Она не знала Брейка достаточно хорошо, чтобы понять, какие отношения его связывают с Винсентом, но его просьба звучала как вызов — или как ловушка. И всё же его обаяние, его лёгкая улыбка и мягкий взгляд делали его слова почти убедительными. — Я… подумаю, — ответила она, стараясь сохранить нейтральный тон. — Но я не привыкла скрывать что-либо от тех, кто мне доверяет. Винсент кивнул, словно ожидал такого ответа, и отступил на шаг. Его взгляд скользнул по папке в её руках, и на миг Оливии показалось, что он видит больше, чем говорит. — Вы мудры, мисс Седли, — сказал он, его голос был лёгким, но в нём чувствовалась тень угрозы. — Пандора любит мудрых. До скорой встречи. С этими словами он повернулся и исчез в полумраке коридора, его шаги были бесшумными, как у призрака. Оливия осталась одна, её сердце билось чуть быстрее, чем обычно. Папка в её руках казалась тяжелее, чем прежде, а слова Винсента эхом отдавались в её мыслях. Она не знала, почему он просил молчать о их встрече, но чувствовала, что его интерес к ней был далеко не случайным. И где-то в глубине её души, там, где жили смутные воспоминания о золотых кудрях и детском смехе, она ощутила укол страха — и надежды. Она повернулась и продолжила свой путь к кабинету Брейка, задумавшись о том, каким странным был этот короткий разговор.