Вернуть Эмили

Вечер уже плотно укутал Риверру, и, возвращаясь из города, Оливия и Брейк застали поместье Рейнсворт тихим и задумчивым. В окнах гостиной золотился мягкий свет ламп, обещая спокойствие и уют. После шумных улиц столицы это ощущалось почти умиротворяющим — если бы не странное предчувствие, что закралось в Брейка ещё по дороге. Густой закатный свет скользил по мраморным стенам поместья Рейнсворт, окрашивая холлы и коридоры в янтарные тона. Оливия шла рядом с Брейком, чуть приподняв подол платья, чтобы не задеть туфлями ковёр. Она молчала, вглядываясь в тусклый свет хрустальных люстр, а Брейк то и дело бросал на неё короткие взгляды, словно проверяя — не дрожат ли её руки, не подкашиваются ли ноги от усталости. Но она держалась — как всегда. Прямая спина, уравновешенный шаг, а в глазах… всё тот же отблеск печали, что жил там с того самого момента, как он впервые её увидел. Сегодняшняя прогулка к старому району оперы оставила шрамы — хоть и невидимые. Особенно после того, как она произнесла имя, от которого у него всё внутри сжалось. Кевин. Имя, которое эта Оливия не может знать. И всё же — она его произнесла. Брейк невольно сжал кулак, будто хотел удержать себя от возвращения в собственные воспоминания. Они подошли к гостиной. Из-за слегка приоткрытой двери пробивался мягкий свет и доносились приглушённые голоса. Брейк, как обычно, лёгким движением приоткрыл дверь шире и пропустил Оливию вперёд. — Леди вперёд... — пробормотал он с полуулыбкой. Оливия качнула головой, позволив себе лёгкую, и шагнула внутрь. Шерон Рейнсворт, в мягком кресле у камина, подняла взгляд, как только они вошли. Напротив неё, у шкафа с книгами, сидел человек в очках и строгом чёрном костюме. Он был собран и предельно аккуратен. В его взгляде сквозила вежливая внимательность, а на столике перед ним стояла чашка чая, всё ещё дымящаяся. — Ах, вот вы и вернулись, — сказала Шерон с нарочитым спокойствием. — Мсье Луннет зашёл обсудить дела Пандоры. Я подумала, вы не будете против, если он немного подождёт в гостиной. — Конечно, конечно, — протянул Брейк, приподняв бровь. — Я всегда знал, что у вас изумительное чутьё на... нежданных гостей. Рейм недовольно поджал губы, но ответил сдержанно: — Не беспокойся, Зарксис. Это чисто деловой визит. — Ну разумеется, — Брейк склонился в театральном поклоне. — Только и всего! Ведь кто же не мечтает обсудить дела Пандоры в столь уютный вечер? Или всё-таки ты решил поменять амплуа — и теперь посещаешь дома девушек без приглашения? — Брейк, — мягко, но строго заметила Шерон, пряча улыбку за веером. — Не язви, хотя бы при гостье. — Госпожа Шерон оказалась столь любезна, — ответил Рейм спокойным голосом, — что позволила мне подождать вас. Прошу прощения за столь поздний визит. Шерон невозмутимо вздохнула: — Оливия, позволь представить тебе мистера Рейма Луннета, секретаря и члена Пандоры, а также слугу дома Барма. Мистер Луннет, это мисс Оливия Седли, моя новая фрейлина. Оливия опустила взгляд, делая идеальный реверанс. — Приятно познакомиться, господин Луннет, — произнесла она мягко. Голос её дрожал едва заметно, но улыбка оставалась безупречной. Рейм чуть замешкался — возможно, вспоминая все рассказы Брейка о загадочной девушке, о которой он «не должен знать». Затем наклонил голову: — Взаимно, мисс Седли. О вас я уже слышал. Господин Брейк упоминал, что благодаря ему вы избежали большой опасности в Сабрие. Брейк наблюдал за обменом приветствий с тем самым ленивым прищуром, в котором пряталась насмешка и осторожность. На миг ему показалось, что воздух в комнате стал гуще: слишком много невысказанного, слишком мало доверия. Оливия подняла глаза. На мгновение между ними повисло напряжение. Она заметила боковым зрением, как Брейк чуть повернул к ней голову, но молчал, позволяя продолжить. — Да, — ответила Оливия. — Это правда. Мне повезло встретить Брейка в нужный момент. Если бы не он, в Сабрие от меня, скорее всего, ничего бы не осталось. А госпожа Шерон согласилась приютить меня. Бездна выбросила меня в незнакомом месте и времени, и всё вокруг оказалось чужим. Я... потеряла многое. Брейк почувствовал, как в груди неприятно кольнуло. Она сказала это просто, без драматизма, но эти слова, брошенные так легко, резали его сильнее любого укора. Оливия посмотрела на Брейка, а тот, неожиданно для себя, отвернулся — слишком быстро, чтобы скрыть короткую вспышку эмоции в оставшемся глазу. Рейм, как человек тонкий, заметил это. И уловил странную тень, пробежавшую между ними — некую недосказанность, невидимую нить, связывающую двух людей, слишком тихо и бережно, чтобы быть случайностью. Рейм вздохнул, поправляя очки. — История действительно необычная, мисс Седли. Как вам живётся теперь? Дом Рейнсворт всегда славился гостеприимством. Шерон кивнула с мягкой улыбкой: — Конечно. Мне очень приятно, что Оливия теперь с нами. Она быстро освоилась. — Мне здесь очень спокойно, — ответила Оливия, сдержанно улыбнувшись. — Госпожа Шерон доброжелательна, а поместье очень уютное. Это всё, что мне нужно. Брейк, слегка откинувшись на спинку дивана, бросил на неё косой взгляд. Она говорила слишком осторожно, будто шагала по тонкому льду — и он понимал, почему. — Видишь, Рейм, — сказал он, поднимая чашку. Его голос звучал легко, почти лениво, но в глазах зажглось что-то настороженное, — всё чудесно. Даже скучно, я бы сказал. Так всё-таки скажи, зачем ты пришёл, Рейм? Неужели в Пандоре что-то стряслось? Или ты просто решил проверить, жив ли я? — Я бы сказал, и то, и другое, — сухо ответил Рейм. — Но в основном первое. Брейк изобразил лёгкую улыбку, хотя внутри всё похолодело. Конечно, не просто визит вежливости. Рейм никогда не тратит вечер на чайные разговоры, если за ним не стоит чей-то приказ. Он перевёл взгляд на Оливию: та сидела спокойно, но напряжение выдавала слишком прямая осанка. «Да, всё ясно. Он пришёл из-за неё». Брейк знал этот настойчивый интерес, узнавал в нём тень Руфуса Бармы. «Барма, старый лис. Он знает, что я — Кевин Регнард. Знает, что я когда-то служил при дворе... но ведь в этой реальности я не был связан с Синклерами. Значит, для него картинка всё ещё не складывается. Пока». Он почувствовал, как губы непроизвольно сжались. В голове закрутились варианты: «Барма мог приказать Рейму наблюдать. Остается надеяться, что Рейм на моей стороне». — Ты странно тих сегодня, — заметил Рейм, будто между делом. Брейк моргнул, как будто очнулся. — Просто думаю, сколько ещё ты будешь скрывать суть визита, мой дорогой друг. Или это новое твоё развлечение — приходить в гости и пугать невинных девушек своим выражением лица? Рейм на секунду позволил себе усталую улыбку. — Я пришёл с новостями. — Новостями? — приподнял бровь Брейк. Рейм кивнул. — Да. Речь идёт о доме Фианы. Господин Барма поручил мне передать тебе кое-какую информацию. Брейк застыл. Имя Фианы оказалось неожиданным. В глазах мелькнула тень беспокойства, но он быстро спрятал её под привычной насмешкой. — Ах, Руфус Барма, — протянул он. — Он никогда не теряет хватки. Наверное, снова решил напомнить, что держит всех нас на коротком поводке? Рейм лишь пожал плечами. — Не совсем. Думаю, тебе стоит выслушать. Рейм отставил чашку, словно она внезапно показалась ему слишком тяжёлой. — Руфус поручил мне рассказать тебе об одном... деле, — начал он медленно, не глядя прямо на Брейка. — По достоверным источникам стало известно, что в доме Фианы проводят эксперименты над цепями. В комнате повисла тишина. За окнами едва слышно шумел дождь, и потрескивание камина казалось теперь чересчур громким. — Эксперименты над цепями? — переспросила Шерон. — Но разве это не запрещено Пандорой? Рейм слегка пожал плечами. — Запрещено, да. Но все герцогские дома этим занимаются — в той или иной форме. Просто не все оставляют после себя свидетелей. — И что же такого особенного в доме Фианы? — спросил Брейк. Рейм взглянул на него серьёзно: — Они используют детей. Слова прозвучали просто, без эмоционального надрыва, но от этого только холоднее стало в груди. Оливия замерла, не поднимая взгляда. — Детей... — повторила Шерон тихо. — Ради экспериментов? — Да, — подтвердил Рейм. — По всей видимости, для привлечения одной конкретной цепи. Брейк прищурился. — Какой? Рейм помедлил. Даже его ровный голос дрогнул. — Шалтай-Болтай. Оливия подняла голову. — Что это? — Цепь, — пояснил Рейм. — Говорят, она способна разделять бремя печати между несколькими контракторами. И стирать плохие воспоминания. Поэтому дети, участвующие в опытах, выглядят счастливыми. Почти все они — сироты, и никто из них не помнит, что с ними делали. Брейк фыркнул. — Стирать плохие воспоминания? Очередная сказка. — Это подтверждено, — резко возразил Рейм. Несколько мгновений никто не говорил. Тишина казалась почти осязаемой, и лишь огонь в камине шептал о чём-то своём. — Это... чудовищно, — наконец произнесла Шерон. Её голос был твёрже, чем обычно. — Использовать детей ради силы — это преступление. Они ведь даже не понимают, что делают. Люди, способные на такое, уже потеряли всё человеческое. Как можно смотреть на ребёнка и видеть в нём инструмент? Рейм отвёл взгляд. — Возможно, они считают, что цель оправдывает средства. Шерон покачала головой. — Нет цели, ради которой стоит отнимать чьё-то детство. Оливия молчала, руки её были сцеплены в замок. Она словно боялась пошевелиться. В её глазах мелькнуло что-то едва уловимое — не страх, а глубокое, глухое сочувствие. Тема детей всегда глубоко отзывалась в ней — из-за Эмили. Брейк наблюдал за ней краем глаза. «Интересно, что теперь делают Оз, Гил и Алиса. Может, они уже нашли следы этих экспериментов в Сабрие? Если да — мы все ближе к тому, чего никто не должен был знать». — Значит, цепь действительно существует, — задумчиво произнёс Брейк, наклоняя голову и наблюдая, как отблески огня скользят по стеклу его монокля. Он знал, что Барма не стал бы лгать о таких вещах, — Тогда всё не так просто. Такие контракторы не держатся на виду. — Признаться, я не знаю, откуда господин Барма это узнал, — ответил Рейм, осторожно подбирая слова. Брейк усмехнулся. — Наш лохматый герцог знает всё, что не должен знать. Если он раскрыл даже малую часть своих сведений, значит, в этом есть выгода. Он посмотрел на Рейма исподлобья, и уголок губ изогнулся в улыбке, лишённой радости. — Думаешь, он ждёт, что я уничтожу цепь? — Скорее всего, — тихо сказал Рейм. — Барма лишь передал, что избавиться от Шалтая-Болтая можно, уничтожив первого контрактора. Похоже, он надеется, что ты справишься лучше, чем Пандора. Брейк фыркнул. — Какая честь. Поручение от самого герцога Бармы — устранить древнюю цепь, играющую с человеческой памятью. Не слишком ли щедрая честь для старика вроде меня? Рейм невольно улыбнулся, но в его взгляде мелькнула тень. — Пандора тоже ждёт результатов. Если мы разберёмся с Фианой, возможно, удастся вывести Найтреев на чистую воду. Но Руфус не может сделать это сам — слишком тесные связи. — Конечно, — протянул Брейк, глядя в пламя. — Он снова играет чужими руками. А если всё пойдёт плохо, скажет, что ничего не знал. Хитрый, как всегда. Он на секунду прикрыл глаза. «Этот лохматый герцог не делает ни одного шага без двойного дна. Он не хочет, чтобы Пандора ослабла, но и не даст Найтреям слишком укрепиться. Значит, и Шалтай-Болтай для него — просто ещё одна фигура на доске. Как и я.» Рейм нарушил тишину: — Всё-таки, если цепь действительно стирает воспоминания... возможно, именно поэтому дети Фианы кажутся счастливыми. Их боль просто стёрта. Брейк посмотрел на Рейма, глаза сверкнули лукавым светом: — Скажи, ты хоть раз видел счастливого человека, который ничего не помнит? Рейм промолчал, и в комнате снова стало тихо. Камин потрескивал, огонь словно дышал вместе с ними. — Если Барма прав, — продолжил Брейк, — Шалтай-Болтай принесёт всем нам немало хлопот. Рейм кивнул. — Я думаю то же самое. И ещё... — он замялся, будто решаясь. — Слышал ли ты, Брейк, что кто-то охотится за членами дома Найтрей? Их находят... без голов. Брейк поднял взгляд, в котором мелькнуло странное выражение — смесь усталости и интереса. Оливия заерзала на месте, и он уловил это движение краем глаза. — О, вот это уже интересно, — протянул он с притворным весельем. — У кого-то, похоже, наконец-то хватило терпения разобраться с этой милой семейкой. Полагаю, не без участия цепи? — Иначе и не объяснишь, — подтвердил Рейм. — Следы не оставлены, тела не тронуты, только... головы снесены, как будто одним ударом. В Пандоре уже шепчутся, будто появился контрактор, которого прозвали Королева Червей. Брейк не заметил, как пальцы его сжались. — Королева Червей, — повторил он медленно, будто пробуя вкус слов. — А ты, Рейм, не думаешь, что это может быть связано с Шалтаем-Болтаем? — Я не знаю, — признался Рейм. — Возможно. Но прямых доказательств нет. Барма велел быть осторожным в выводах. Брейк кивнул, но глаза его потемнели. «Королева Червей...» — эхом пронеслось в мыслях. «Слишком созвучно с Королевой Пик, о которой говорила Оливия. И Цвай что-то болтала о связи цепи Оливии с цепью Винсента. Но у помойный крысы есть лишь Соня. Что-то здесь не так…» Брейк не показал виду, но чувство было знакомое — тревога, когда всё складывается в слишком логичную схему, чтобы быть случайностью. Он бросил взгляд на Рейма, затем на Оливию — она сидела молча, бледная, словно из воска, и не сводила взгляда с пламени. Брейк едва заметно улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли веселья. — Всё становится чересчур запутанным, — произнёс он вслух, будто самому себе. Он поднялся, прошёлся по комнате, чуть приподняв трость. «Если всё так, как я думаю, — у нас совсем мало времени. Мы должны попасть в дом Найтреев до того, как ещё кто-то из них потеряет голову. В прямом смысле. Гил обещал все устроить». Остановившись у окна, он взглянул на сад, где дождь уже струился ровными нитями. Мысль кольнула внезапной ясностью: «Если Королева Червей действительно существует, то охота началась не только на Найтреев. Она идёт и на нас. Только мы пока этого не поняли». — Я хотел бы обсудить кое-что с тобой наедине, — вдруг сказал Рейм. Брейк кивнул, не задавая лишних вопросов. Они вышли из гостиной, оставив Шерон и Оливию в мягком сиянии камина. Коридор встретил их прохладой и тьмой. Пламя свечей колыхалось от каждого их шага, отбрасывая зыбкие тени на стены. Брейк слышал только звук шагов Рейма по каменному полу и отдалённое тиканье часов в гостиной. Он знал этот тон друга — слишком осторожный, слишком тяжёлый для простого разговора. — Что стряслось, Рейм? — спросил он негромко, хотя ответ уже чувствовал. Рейм, шедший рядом, не сразу ответил. Наконец, его ровный голос прорезал тьму: — Господин Барма… послал меня узнать больше об этой девушке. О той, что ты привёл в дом Рейнсворт. Красный глаз Брейка блеснул в свете свечи — ярче, чем огонь. — Ах, вот как… — губы его изогнулись в улыбке, но она была слишком острой, почти жестокой. — Лохматый герцог снова роется там, где его не просят. Значит, он послал тебя вынюхивать? Я так и знал. — Он... заинтересовался девушкой, которую ты спас. В отчётах говорится, что она появилась из Бездны. Это само по себе достаточно, чтобы привлечь его внимание. Но, думаю, дело не только в этом. Тишина в коридоре стала гнетущей. Пламя ближайшей свечи дрогнуло, будто от ветра, хотя воздух был неподвижен. Рейм продолжил: — Он всё ещё копается в твоём прошлом, Брейк. И я... хотел предупредить об этом. «Конечно», — с горечью подумал Брейк. «Для него я — редкий экспонат, вернувшийся из Бездны. А теперь рядом со мной — ещё одна загадка, и он не может удержаться от соблазна её разгадать». Рейм тихо добавил: — Я хочу помочь тебе. Но чтобы я мог это сделать, мне нужна правда. Если я не пойму, что ты защищаешь... я не смогу защитить тебя от Бармы. Брейк медленно обернулся к нему. В глазах мелькнуло что-то острое, как боль. Несколько секунд он молчал — дыхание едва слышно. «Сказать ему? Сколько ещё можно играть в этот фарс?» — пронеслось в мыслях. Брейк выдохнул. — Значит, хочешь правду? — он поднял на Рейма взгляд, в котором отражалась не только ирония, но и усталость, и злость на самого себя. — Уверен? Коридор был тих, как заброшенная часовня. Сквозь щели старых окон пробивался тусклый лунный свет, ложившийся серебристыми полосами на пол. Свечи дрожали в настенных канделябрах, и их колеблющееся пламя бросало на стены длинные, словно живые, тени. В этом зыбком свете Брейк казался существом не из плоти, а из тонкого дыма — беспокойного, призрачного, едва удерживающего форму. — Уверен, — твердо сказал Рейм. Рейм посмотрел на него с лёгкой тревогой. Он уже привык к его легкомысленной браваде, к шуткам. Но сейчас — сейчас в походке друга не было ни легкости, ни притворной лености. Всё его тело словно держалось на одной нити. Благодаря стараниям Бармы Рейм знал: Брейк — тот самый Кевин Регнард, Красноглазый Призрак, убийца, о котором когда-то шепталась вся Риверра. Тот, кто пережил столько смертей, что уже перестал бояться собственной. И всё же... Рейм не мог не уважать его. Даже принял — со всеми его тайнами. Теперь же между ними витало что-то новое, почти неуловимое, но острое, как запах железа в воздухе. — Кто она для тебя, Брейк? — тихо спросил Рейм. Вопрос Рейма прозвучал ровно, почти бесстрастно, но в нём сквозил намёк на нечто большее, чем простое любопытство. Брейк не ответил. Он остановился, не сразу, а будто шагнул в эту паузу намеренно. Рейм тоже остановился и был вынужден обернуться, поскольку шел немного впереди. Слабый огонь свечей отбрасывал тени на стены, и в этом зыбком полумраке фигура Брейка казалась отстранённой, словно он не принадлежал этому месту. Брейк стоял, чуть отвернувшись, и пламя ближайшей свечи осветило половину его лица. В единственном глазу мелькнула боль — быстрая, как вспышка лезвия, но достаточно яркая, чтобы заставить Рейма затаить дыхание. Всё остальное его лицо оставалось неподвижным, словно вырезанным из мрамора, только губы дрогнули, изогнувшись в призрачной улыбке — лёгкой, почти прозрачной, будто нарисованной тонкой кистью. Она не согревала и не веселила, а, напротив, оставляла ощущение пустоты. Рейм ждал. Он не спешил, потому что слишком хорошо знал, что любое слово, произнесённое в спешке, может разрушить хрупкий баланс, на котором держится этот человек. Он видел, что в Брейке идет какая-то внутренняя борьба, почти мучительная. Наконец Брейк заговорил, и его голос прозвучал глухо, словно сломанная струна в пустом зале: — Это старшая дочь моего господина. Оливия Синклер. Из моей прошлой жизни. Слова упали в пространство между ними с тем особым весом, какой имеют лишь признания, рождённые не из желания быть понятым, а из невозможности больше молчать. Эхо его голоса затерялось где-то под сводами, и тишина вернулась, тяжёлая, неумолимая, заполняя собой каждый дюйм коридора. Рейм не шелохнулся. Он ощущал, как холодный воздух, напоённый запахом старого камня и воска, стал вдруг гуще, почти вязким. Он понял — это мгновение, когда невидимая завеса между прошлым и настоящим на миг раздвинулась, и из трещины хлынуло то, что долгие годы Брейк прятал от всех, даже от самого себя. Лицо Брейка, освещённое неровным пламенем свечи, показалось Рейму чем-то нереальным, как картина, написанная рукой усталого художника, что больше не верит в завершённость своих творений. Губы его едва заметно дрогнули — улыбка, в которой не было ни радости, ни облегчения, — и только взгляд, тёмный, глубокий, устремлённый в пустоту впереди, говорил о многом, чего язык не мог выразить. Пламя дрогнуло — и свет выхватил из тени усталость его черт, мягкую, почти покаянную складку у губ, и тот неподвижный, печальный блеск в единственном глазу, в котором отражалось не пламя, а далёкое воспоминание. Рейм понял, что стал свидетелем чего-то святого в своей хрупкости — признания, произнесённого человеком, который слишком долго молчал. Он стоял неподвижно, словно боялся нарушить тишину, в которой теплился этот откровенный миг. В груди его медленно нарастало чувство — смесь уважения, сострадания и непонимания. Всё, что он слышал, укладывалось в слова, но не в голове. Рейм не мог сразу осознать услышанное. Слова Брейка всё ещё звенели у него в ушах, не находя себе места в привычной логике мира. Постепенно осмысление пришло волной — тяжёлой, медленной. Он понял, что в этих четырех словах — «старшая дочь моего господина» — заключено целое прошлое. И что каждое слово отдалось болью в самом Брейке, так же, как и в нём самом, невольном свидетеле, оставшемся теперь хранить чужую тайну. Долгое время они стояли молча. Рейм вспоминал — обрывки, детали, те редкие признания, которые Брейк позволял себе в минуты усталости. Семья Синклер. Аристократический род, исчезнувший в одну ночь. Сколько прошло лет? Пятьдесят или даже больше? Оливия Синклер не могла остаться в живых. Не могла — и всё же была здесь, живая. Рейм медленно поднял взгляд на Брейка. Лицо друга теперь казалось почти чужим. Тонкая линия губ, бледных от напряжения, не дрогнула, но плечи выдавали ту неуверенность, которой Брейк, казалось, никогда не знал. «Неужели это она?» — мелькнуло у него в сознании, но он оттолкнул эту мысль, как слишком страшную. «Или Бездна сыграла очередную шутку? Может, она просто похожа...» Сомнение, подобно холодной воде, медленно разливалось внутри. Рейм ощутил, как что-то тяжёлое, похожее на жалость, опустилось на сердце. Он, человек рассудительный, привыкший искать объяснения всему, вдруг понял, что не хочет даать имена происходящему. Какая разница — чья воля стояла за этим чудом или проклятием? Для Брейка это была не мистика, а возмездие судьбы, дар и наказание одновременно. В его взгляде, обращённом куда-то вглубь себя, мерцали отблески давно ушедших лет. Рейм увидел, как этот свет ломается, превращаясь в нечто мягкое, скорбное, человеческое. И тогда понял — эта девушка, кем бы она ни была, значит для него слишком много. Рейм не сразу решился заговорить. Казалось, язык отказывался повиноваться, — так трудно было подобрать слова, которые не разрушили бы хрупкий покой, воцарившийся между ними. Наконец он нарушил тишину, тихо, почти шёпотом: — Но это невозможно... Ведь Синклеры умерли много лет назад. В ответ не прозвучало ни смеха, ни привычного сарказма. Лишь низкий, усталый голос, в котором не осталось даже намёка на игру: — Я и сам не поверил, — сказал он. — Когда увидел её в Сабрие... подумал, что Бездна издевается. Ведь я говорил тебе — я изменил прошлое. Но, видимо, Воля Бездны слишком спутала прошлое и настоящее. Она оживила Оливию — но совсем не так, как я того хотел. Он на мгновение замолк, словно осознав, насколько тяжело звучат эти слова. Рейм слушал, не мигая. В его голове всё смешалось — Бездна, прошлое, Синклеры, смерть и возвращение. Он пытался сложить это в понятную картину, но нити расползались, как тонкая ткань под пальцами. Изменил прошлое... спутала время... Воля Бездны... Он не мог понять, где кончается легенда и начинается правда. А Брейк, кажется, уже устал объяснять. Его плечи чуть опустились, и в свете свечей он выглядел старше, чем обычно. — Это слишком долгая история, — тихо произнёс он, не глядя на Рейма. — И слишком запутанная. Я расскажу её тебе... когда-нибудь. Но не сегодня. Просто поверь мне, Рейм. Этого будет достаточно. В его голосе не было ни просьбы, ни приказа — только усталость и тень почти невидимой боли. Рейм кивнул, хоть и понимал, что этот кивок не принесёт ему покоя. В груди холодно шевельнулась догадка, и, прежде чем он успел остановить себя, слова сами сорвались с губ: — Ты защищаешь её... потому, что она дочь твоего господина? Или... она тебе действительно дорога? Брейк не ответил. Лицо его мгновенно изменилось — как будто через него прошла невидимая волна. Плечи напряглись, взгляд — остекленел, словно он увидел перед собой что-то такое, чего не должен был вспоминать. Свечи трепетнули, отбрасывая на стену его тень, неестественно вытянутую, будто сама Бездна стояла за ним, заглядывая через плечо. Рейм не отводил взгляда. Он не хотел давить, но и не мог отступить. Ему казалось, что стоит только моргнуть — и Брейк вновь спрячется за маской насмешливости, уничтожив ту редкую правдивость, что проступила в нём сейчас. Брейк медленно выдохнул, будто воздух стал слишком тяжёлым. Его губы дрогнули, но звук не вырвался сразу. Только потом, едва слышно: — Мой ответ... что-то изменит? Рейм ощутил, как по спине пробежал холод. В этом тихом вопросе звучало слишком многое: отчаяние, горечь, и что-то ещё — то, что не нуждалось в словах. Он понял, что в этот миг стоит рядом с человеком, для которого любовь, вина и долг давно переплелись в неразделимую нить, и который не искал прощения и не ждал утешения. В этой неподвижной тишине Рейм впервые понял, насколько одинок Брейк. — Если я буду знать, — произнёс наконец Луннет, медленно, спокойно, — я хотя бы пойму, ради чего мне придётся лгать Барме и Пандоре. Брейк не ответил сразу. Лишь тихо опустил голову, и прядь белых волос скользнула вперёд, закрыв половину лица. Несколько мгновений он стоял так, неподвижно, словно собирался с силами, чтобы заставить себя произнести хотя бы одно слово. Плечи его чуть дрогнули, и когда он наконец заговорил, голос был тихим, хрипловатым, будто выдавленным изнутри: — Я не могу потерять её ещё раз. Он сказал это просто, без пафоса, почти равнодушно, но это «равнодушие» было страшнее любых эмоций. Его пальцы, сжимающие край трости, едва заметно дрожали, будто сдерживая напряжение, рвущееся наружу. Веки опустились, скрывая взгляд, — и всё же на мгновение Рейму показалось, что он видит боль, старую, как шрам, что никогда не заживает. Этих слов оказалось достаточно. Рейм понял. Никакие объяснения не требовались. Некоторое время они оба снова молчали. Воздух стал плотнее, будто весь дом, старый и темный, прислушивался к их словам. Наконец Рейм выдохнул, тихо, как человек, который боится нарушить покой: — Кто-то ещё знает? Брейк поднял голову. Взгляд его был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась ледяная решимость. — Нет. Только ты. — Он помолчал, затем добавил: — Баскервили могут догадываться. Они подозревают, что я неспроста отнял у них Оливию. А Барма... он уже заподозрил. Это вопрос времени — когда он доберётся до правды. В словах звучала не тревога, а смирение — как будто Брейк уже принял, что всё неизбежно. Рейм кивнул, поправляя очки на переносице. Стекло отразило тусклое пламя, вспыхнувшее коротким отблеском, — и в этот миг он словно взглянул на своего друга глазами постороннего. Того, кто уже живёт на грани, где человеческие чувства становятся чем-то опасным, почти проклятым. Брейк направился вперёд, и Рейм следовал за ним, и в его душе нарастало смутное беспокойство. Он видел — Брейк смирился. Не с поражением, нет, а с самим фактом предстоящей неизбежности. С тем, что правда однажды всплывёт, и ему придётся встретить её лицом к лицу. Но вместе с этим Рейм чувствовал и другое — что Брейк готов идти до конца, если речь идёт о защите Оливии. Он не мог понять, что именно связывает их. Было ли это искуплением вины, или чем-то, о чём сам Брейк боялся признаться. Но одно Рейм понял совершенно ясно: между ними — не просто прошлое. Это что-то гораздо глубже, чем память. Что-то, что пережило смерть и время. Ни один из них больше не говорил. Они молча двигались дальше, и шаги их глухо отдавались под сводами. Брейк шёл впереди — чуть сутулясь, как будто на плечах у него лежал невидимый груз. Его тень скользила по стене, вытягиваясь, и казалось, что за ней идёт ещё одна — чужая, невидимая, тень самой Бездны. Они всё ещё шли по коридору, когда Брейк снова заговорил. — Есть ещё кое-что, — произнёс он наконец, тихо, будто говорил не с другом, а с самим собой. — Оливия... не помнит меня. Не помнит Кевина Регнарда. Слова упали глухо, словно в колодец. — Прошлое изменилось, — продолжил Брейк. — Бездна сделала так, что я исчез из её жизни. Совсем. Как будто меня никогда не существовало. Рейм почувствовал, как его собственное дыхание стало неровным. В голове, как эхо, звучали эти слова: исчез... никогда не существовало. Он не знал, что сказать. И, может быть, слова тут ничего бы и не изменили. Брейк глядел куда-то в пустоту, и лицо его казалось резче, чем прежде. Свет выхватывал из тьмы только одну сторону — и именно на ней тень от ресниц ложилась, как шрам. — Я надеюсь вернуть ей память, — сказал он медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Чтобы она вспомнила, кто я на самом деле. Чтобы... мы могли поговорить, как раньше. Рейм почувствовал, как сердце сжалось. Быть забытым тем, ради кого ты жил, — это, пожалуй, страшнее смерти. Он хотел что-то сказать, но Брейк опередил его, повернув голову: — Поэтому мне нужна твоя помощь. — Голос звучал спокойно, но в нём ощущалась скрытая мольба. — Если Барма начнёт копать, он разрушит всё. Она перестанет доверять мне. А я... не могу этого допустить. Я боюсь, что она узнает обо мне всё, — продолжил он тише. — Что я стал убийцей. Что по моей вине её сестра... лишилась шанса на жизнь. Она могла жить, Рейм. А я всё сломал. Тишина повисла между ними, и Рейм почувствовал, как откуда-то изнутри поднимается протест. Он не мог позволить, чтобы Брейк снова тонул в этой вине. — Нет, — произнёс он твёрдо. — Ты делал всё ради них. Ради Синклеров. Да, всё обернулось иначе, но в этом нет твоей вины. Брейк не ответил сразу. Лишь чуть опустил голову, и тень от пряди волос легла на лицо. Когда он наконец выдохнул, в этом звуке было больше покоя, чем боли. — Может быть, ты прав, — тихо сказал он. — Но это не снимает с меня ответственности за содеянное. Рейм понял, что разговор окончен. В груди у него осталась тяжесть — но вместе с ней и решимость. Он знал: он поможет им. И Брейку, и Оливии, которая ничего не помнит. Они повернули обратно. Коридор теперь казался уже не таким мрачным — свечи догорали, их пламя стало ровнее. Шаги Брейка вновь обрели лёгкость, но Рейм чувствовал: под этой кажущейся беззаботностью скрывается нечто хрупкое и безмолвно решительное. Когда впереди показался свет гостиной, тёплый и мерцающий, Рейм поймал себя на мысли, что всё, что он узнал этим вечером, изменило не только его отношение к Брейку, но и само понимание того, что значит быть человеком, живущим с памятью — и без неё. Он знал одно: теперь у него есть долг — не перед Пандорой, не перед Бармой, а перед другом, который однажды потерял всё и всё же продолжает идти вперёд. И когда они свернули за угол, растворяясь в полумраке, Рейм впервые осознал, что никогда прежде не видел Брейка таким — человеком, у которого всё, что осталось, — это собственная жизнь, которую он готов отдать ради других. Когда они вернулись в гостиную, там царила тихая, почти домашняя атмосфера. Камин догорал, отражая в стекле мягкое золотое сияние. Шерон и Оливия сидели у окна — чайный сервиз всё ещё стоял на столике, а между девушками витал лёгкий, доверительный разговор. В их голосах слышалась та особая нежность, которая возникает между людьми, пережившими вместе день, пусть даже такой короткий. Рейм вежливо поклонился. — Благодарю за гостеприимство, — произнёс он с той спокойной учтивостью, которая всегда делала его присутствие уместным. — Надеюсь, я не нарушил ваш вечер. Шерон улыбнулась. — Что ты, вовсе нет. Всегда рады тебя видеть, Рейм. Брейк, стоявший в дверях, молча наблюдал за прощанием. В его облике всё было безмятежно — разве что взгляд, усталый и чуть рассеянный, выдавал внутреннюю сосредоточенность. Когда Рейм направился к выходу, Брейк коротко кивнул ему, словно между ними было что-то, что не требовало слов. Дверь за гостем закрылась, и комната наполнилась мягким поскрипыванием дров. — Оливия рассказала мне, — сказала Шерон, обернувшись к нему, — что ты устроил ей сегодня прогулку по Риверре. Сказала, что это была настоящая экскурсия. — Она улыбнулась тепло, почти с материнской ноткой. — Редкий случай, когда ты так заботишься о гостях, Брейк. Он, как всегда, ответил лёгкой усмешкой, приподняв плечо. — Ах, ну что поделаешь. Иногда и я могу вести себя как примерный спутник. Не волнуйся, прицесса, я не заражусь вежливостью надолго. Шерон покачала головой, но глаза её блеснули сдержанным весельем. — Всё же приятно видеть тебя в таком настроении. — А мне приятно знать, что я всё ещё способен удивлять, — ответил он с привычной ленцой. — Ну что ж, дамы, если позволите, я удалюсь. Советую вам последовать моему примеру, иначе завтра никто из нас не проснётся в приличном виде. Он чуть поклонился, и в этом жесте чувствовалось всё — и усталость, и внутреннее напряжение, скрытое под тонкой вуалью лёгкости. Затем исчез за дверью. Шерон вскоре тоже поднялась. — Доброй ночи, Оливия. Благодарю за интересную беседу. Когда за ней закрылась дверь, комната вновь наполнилась покоем. Оливия осталась одна — вместе с ней только мягкий свет камина и легкое потрескивание дров. Она сидела неподвижно, задумчиво глядя на языки пламени. Не шли из головы слова Рейма. Королева Червей. Это имя отзывалось в памяти странным откликом. Она знала: это не просто легенда. Королева Червей — сестра Королевы Пик, её цепи, Беатрис. И если Беатрис стремится найти её — значит, есть причина. «Для чего?» — думала Оливия, сжимая ладони. — «Зачем ей это?» «Если бы я могла связаться с этой цепью...» — мелькнуло в мыслях. «Если бы узнать, кто её контрактор, я бы поняла, чего хочет Бездна». Но как? Брейк не позволит. Он запретит ей даже думать об этом. А вот тот герцог, о котором говорил Рейм... Руфус Барма. Человек, который знает слишком много. Может, именно он знает и о Королеве Червей. «Но как поговорить с ним, не выдав себя?» — размышляла она. «Брейк будет против. А если я сделаю это тайно…?» Пламя в камине вспыхнуло, осветив её лицо. На миг в глазах Оливии мелькнуло то же упрямое выражение, что когда-то заставляло её идти против всего мира. Она откинулась на спинку кресла, слушая дождь, и впервые за долгое время почувствовала — ночь не несёт покоя. Что-то приближается. И теперь она сама должна решить, кому доверять — Брейку, Бездне… или себе.