Вернуть Эмили

В кабинете Брейка царил полумрак, смягчённый ровным светом лампы на столе. Оливия сидела в кресле у окна, не отрывая взгляда от страницы раскрытой книги, но мысли её блуждали далеко от сухих строчек «Истории Сабрие». Там, в строках, не было ни белокурого мужчины с ленивой улыбкой, ни тихого, почти шёпотом сказанного: «Не упоминайте нашу встречу Шляпнику». Она поймала себя на том, что уже в третий раз перечитывает один и тот же абзац, не понимая смысла. Сказать ему — или промолчать? Винсент был вежлив, даже изысканно обходителен, и всё же в его голосе было что-то… чужое, настораживающее. Но ведь он попросил об этом как о маленькой тайне. А Брейк… Брейк однажды сказал, что она может положиться на него, даже если её доверие придет со временем. Брейк мог закончить всё уже давно: достаточно было лишь передать её в руки тех, кому он служил. Но вместо этого был иной выбор — укрыть её под кровом дома Рейнсворт. И всё это — от человека, который с их первой встречи словно видел в ней то, что оставалось скрытым от прочих. Вспомнились и слова, произнесённые им позже, уже в тишине поместья, — слова, лишённые привычной насмешливой окраски: «Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Но правда… может многое разрушить». Эти слова, как тонкая трещина на стекле, нарушили ровную гладь её внутреннего спокойствия, поселив в сердце смесь тревожного ожидания и жгучего любопытства. Но как продолжать жить, раз за разом натыкаясь на стену его молчания? Да, он спас её, не желал ей зла — в этом не могло быть сомнений. Поэтому она решила, что расскажет о встрече с Винсентом, хотя тот и просил хранить молчание. Расскажет — чтобы увидеть реакцию, уловить ту едва заметную перемену во взгляде, которая выдаст больше, чем любые слова. Потому что, возможно, в той тайне, что он столь упорно прячет, скрывается ключ к её главной цели — вернуть Эмили. И ради этого Оливия была готова рискнуть. Оливия провела ладонью по обложке книги, будто пытаясь стереть сомнения. Она знала: если умолчит — будет чувствовать вину. Если расскажет — нарушит обещание. И где-то между этими мыслями стоял Брейк, с его странными шутками и словами о том, что придёт время, и она всё узнает… — Пять врат, хм… — задумчиво протянула Оливия, читая одну из глав о трагедии Сабрие. Спустя некоторое время дверь распахнулась, и тишину прорезали лёгкие, почти ленивые шаги. — О, моя дорогая леди Седли, — с преувеличенной галантностью произнёс Брейк, опираясь на трость и склонив голову набок. — Надеюсь, вы не умерли от скуки в ожидании своего скромного слуги? — Нет, — она подняла взгляд от книги, уголки её губ дрогнули в сдержанной улыбке. — История Сабрие довольно занимательна. Брейк подошёл ближе, опираясь на трость. — Ах, Сабрие, — голос Брейка стал почти певучим, но за этим тоном скользнула тень. — Одним словом — бал, закончившийся не слишком удачно. — Нашёл ли ты что-то у герцогини Рейнсворт? — спросила она, отводя взгляд в сторону окна, словно это могло помочь сохранить спокойствие. — Нашёл, — его голос стал чуть суше, но улыбка осталась на месте. — Об этом поговорим дома. Здесь слишком много любопытных ушей. Он прошёлся вдоль стола, ненавязчиво прикасаясь пальцами к его краю, и вдруг остановился напротив неё. — Ты всё ещё не передумала насчёт своей цепи? — вопрос прозвучал почти небрежно, но в глубине его голоса угадывалась едва заметная настойчивость. — Знаешь, можно жить долго и счастливо… без постоянного риска соскользнуть в Бездну. — Эта тема закрыта, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Закрытая тема, — повторил он, чуть наклонив голову, — лучший способ разжечь моё любопытство. Оливия не ответила. Брейк уловил, что взгляд её снова потемнел, словно что-то невидимое тянуло её мысли прочь из этой комнаты. — О чём ты думаешь? — спросил он, прищурившись. — О том… — она на секунду замялась, — кто такой Винсент Найтрей? На миг тишина стала вязкой. Его улыбка замерла, как будто кто-то тихо перерезал нить веселья. Взгляд стал острым, почти колючим. — Любопытный выбор темы, — сказал он медленно. — Где ты услышала это имя? — Сегодня мы столкнулись. Он представился и был весьма любезен. — Любезен, — произнёс Брейк, будто пробуя вкус слова. — Да, в этом он мастер. Пауки тоже умеют быть обходительными, пока не затянут в паутину. — Ты его знаешь? — Достаточно, чтобы советовать держаться подальше, — его тон снова стал лёгким, но в нём сквозила холодная сталь. — Помойная… — он запнулся, говоря шёпотом, — крыса тут как тут. Оливия нахмурилась, но промолчала, а он, выпрямившись, уже привычным движением пряча серьёзность под маской иронии, взял со стола её книгу и раскрыл наугад. — Так, о чём мы там говорили? Ах да… об упрямых леди и их цепях, — сказал он, но в глубине его взгляда Оливия всё ещё видела отблеск того напряжения, что вызвало одно лишь имя Винсента. Оливия наблюдала за ним исподтишка, и с каждым мгновением убеждалась: всё было именно так, как и говорил Винсент. Отвращение Брейка к Найтрею не скрывалось за его словами, оно жило в каждом незначительном движении — в том, как едва заметно напряглись плечи, как изменился тембр голоса, став чуть ниже, как в красном глазе сверкнула холодная искра, перечёркивающая лёгкость усмешки. — Ты… очень к нему предвзят, — осторожно произнесла она, обдумывая каждое слово. — Почему? Он ответил ей так же, как она отвечала ему всего несколькими минутами раньше: — Закрытая тема. На этом разговор был исчерпан. Они покинули Пандору, и городская суета осталась за дверями кареты. Дорога тянулась тихо, мерный стук копыт по брусчатке отдавался в пол, но в этом звуке не было тепла. Оба сидели, отдавшись собственным мыслям, и лишь редкие взгляды скользили друг по другу в полутьме салона. У Брейка — сосредоточенный, чуть прищуренный, у Оливии — полный тихого сомнения. Сумерки уже сгустились, когда колёса кареты подкатывались к воротам Рейнсворт. Двор тонул в тенях, а редкие фонари зажигали золотистые пятна света на влажной мостовой. — Завтра, — сказал он, когда они вошли в дом и уже собирались разойтись, — у меня будет свободное время. Могу показать тебе Риверру, как обещал. В её глазах мелькнула едва уловимая, но тёплая искра. — Буду рада. — Спасибо, что сказала про Винсента, — тихо добавил он, и в этот раз в его голосе не было ни иронии, ни насмешки. — Спокойной ночи, Брейк. Она направилась к лестнице, и её шаги в мягких туфлях затихли за поворотом. Он проводил её взглядом — чуть дольше, чем было нужно, с тем светлым и в то же время печальным выражением, которое он умел прятать от всех, но не от себя. Потом медленно повернулся и пошёл по тёмному коридору поместья, в котором редкие свечи отбрасывали на стены вытянутые, словно вытравленные временем, тени. Его мысли кружили вокруг сегодняшнего дня, переплетаясь в тугой узел: Винсент, Оливия, опасность, которую он не мог ей назвать… и та хрупкая грань, что отделяла их редкое доверие от неизбежной правды. Коридоры Рейнсворт постепенно погрузились в тьму, в которой редкие настенные свечи только подчеркивали мрачную пустоту пространства. Брейк шёл, не торопясь, опираясь на трость, и глухой стук её наконечника ритмично отдавался в каменных плитах пола. И чем дальше он уходил от парадного зала, тем отчётливее поднималось в груди знакомое, тягучее раздражение. Винсент Найтрей. Даже само имя, обронённое из уст Оливии, было как заноза — мелкая, но болезненная. Что он уже успел выудить у неё в этот короткий, случайный, как казалось, разговор? Что взбрело ему в голову? От него никогда не следовало ждать ничего, кроме тщательно завуалированной пакости. «Откуда он вообще узнал об Оливии?» — мысль была колючей. Баскервили. Конечно же. Ни один другой круг не стал бы подпускать к себе «помойную крысу», как он сам про себя называл Винсента. Значит, они вместе. Значит, это не случайность, а игра, в которую втянуты сразу несколько хищников. И цель у них, похоже, одна — Оливия. Тень ярости, холодной и цепкой, скользнула по его лицу. Нет, он этого не допустит. Он не позволит Оливии попасться в паутину Найтрея, как бы тот её ни плёл — из вежливых фраз, тонких улыбок или сладких обещаний. Но будто этого было мало — Руфус Барма снова начал копаться в его прошлом. Долго ли ещё он будет чувствовать за спиной чужие руки, рвущие на части всё, что он пытался утаить? Шаги ускорились. Мысли сжались в один мучительный вопрос: неужели ему не дано просто быть рядом с Оливией? Почему каждый раз, когда он думает, что получил передышку, ему приходится снова и снова сражаться за эту хрупкую возможность? Разве он мало заплатил за её возвращение? Разве не достаточно страдал, чтобы мир наконец оставил их в покое? У двери своей комнаты он остановился, устало провёл рукой по лицу и с тихим вздохом толкнул створку. Эмили, как всегда, сидела на плече, слегка покачиваясь. — Видишь, милая, — произнёс он с ироничной усталостью, — нам опять готовят весёлую партию. Я-то надеялся, что вечер закончится спокойнее… но, кажется, у судьбы есть на нас другие планы. Кукла молчала, но он всё же посмотрел на неё, как на единственного собеседника, которому можно доверить эти слова. — Главное, — тихо добавил он, зайдя в комнату и прислонившись к двери, — не дать им забрать её. Ни им, ни кому бы то ни было. В комнате воцарилась тишина, и лишь ветер за окном шевелил тяжёлые шторы, пока он медленно погружался в свои собственные, мрачные размышления о том, что грядёт.

***

Утро в Рейнсворт встретило их прохладой и мягким, молочно-белым светом, скользящим по широким мраморным ступеням парадного крыльца. Брейк, неторопливо спускаясь вместе с Оливией, остановился на полпути и, скосив на неё взгляд, заметил: — Ты выглядишь так, будто собралась на приём у самого короля… хотя, смею предположить, его величество был бы слегка разочарован, не увидев в твоих руках пирожных для своей особы. Оливия едва заметно улыбнулась. — А ты, как всегда, не можешь упустить шанс отпустить странное замечание. — Странное? — притворно изумился он. — Оно наблюдательное. Они вышли к ожидавшей их карете, и вскоре привычный скрип осей и мягкое покачивание задали ритм утренней дороге. Пара будничных фраз — о погоде, о том, что в городе сегодня обещают ярмарку, о новой партии книг, привезённых в библиотеку Рейнсворт, — и разговор стих. Оливия опустила взгляд на сложенные на коленях руки. Мысль о Клэр-Холле, её родном доме, всплыла внезапно и заняла всё внимание. Туда нужно попасть. Но не с Брейком. Не с кем-то ещё. Иначе придётся раскрыть своё настоящее имя — а она не была готова к этому. Вопрос лишь в том, как найти предлог, как уйти одной… Брейк, сидевший напротив, не отрывал взгляда от окна, но мысли его текли в ином направлении. Если бы она вспомнила Кевина… Тогда он смог бы рассказать всё: о том, что случилось после её смерти, как он вернулся из Бездны, какой ценой сохранил её жизнь. Они могли бы говорить без тайн, без этой глухой стены, что стояла между ними, будто выстроенная самой судьбой. Но память её упорно молчала, и он оставался пленником своих недосказанностей. Карета въехала в Риверру, и шум города ворвался внутрь, словно полноводная река. Оживлённая площадь раскинулась перед ними, словно сцена, на которой каждый спешил сыграть свою роль. Мощёные мостовые были оживлены непрерывным потоком прохожих: дамы в пышных платьях, сопровождаемые лакеями, торговцы с корзинами свежей выпечки, газетчики, звонко выкрикивающие заголовки утренних изданий. Высокие здания с резными фасадами тянулись вдоль улиц, а дымки из каминных труб смешивались с ароматами кофе, табака и кондитерских лавок. Оливия не сводила глаз с этого пёстрого калейдоскопа. Мир, который она когда-то знала, исчез, уступив место новому, более шумному, стремительному. Её сердце отозвалось тихим, но глубоким волнением, когда они вышли на площадь, и лёгкий ветер, проскользнувший между каменных фасадов, едва заметно шевельнул край плаща Брейка. Он, как всегда, двигался чуть впереди, будто по привычке расчищая путь, но замедлил шаг, когда почувствовал, что Оливия задержалась у одной из лавок. — Неужели мы не успели пройти и сотни шагов, как тебя уже пленила витрина? — произнёс он с едва заметным прищуром, но в голосе не было ни тени раздражения. — Просто… это место другое... не такое, каким я его помню, — тихо ответила она, рассматривая изящно оформленную полку с фарфоровыми фигурками. — Ещё бы, — он обвёл рукой площадь. — Полвека прошло, как ни как. Они двинулись дальше. Между шумных рядов торговцев, под звон медных колокольчиков, над которыми витал аромат жареных каштанов и свежей карамели, их шаги звучали удивительно ровно. Иногда пальцы Брейка едва касались её локтя — то ли случайно, то ли чтобы направить сквозь толпу, — и в этих мимолётных прикосновениях жила странная, невысказанная теплотa. Остановившись у кофейной лавки, он бросил на неё взгляд поверх плеча: — Если я угощу тебя чашкой кофе, обещаешь не задерживать нас у каждой следующей витрины? Брейк уже протягивал пару монет продавцу, не дожидаясь её ответа. — Посмотрим, — улыбнулась она, и эта улыбка ненадолго растопила в нём что-то, что он привык прятать. Оливия приняла чашку и они направились дальше. Но под всем этим — ароматами, смехом, гомоном — оставалась тень. Каждый шёл со своими мыслями: она — с тайным планом добраться до Клэр-Холла, он — с упрямым желанием вернуть ей память, даже если для этого придётся столкнуться с тем, чего он боялся больше всего. Они свернули в более тихий переулок, где гул площади звучал уже как далёкое эхо, и вместо торгового крика слышалось лишь мерное цоканье копыт редких экипажей да шелест платьев прохожих. Брейк, шагая рядом, бросил на неё косой взгляд и, слегка склонив голову, произнёс: — Не волнуйся, я никому не скажу, что мы на свидании. Пусть все думают, что ты просто героически терпишь моё общество. Оливия фыркнула, качнув головой: — Глупости. Мы просто гуляем. — И всё же, — заметил он с ленивой ухмылкой, — прогулка вдвоём всегда подозрительна. Они шли, пересекая ряд за рядом улиц, пока Оливия не спросила: — А какое у тебя любимое место в Риверре? — Набережная реки, — ответ прозвучал без колебаний. — Каменная мостовая там нагревается на солнце, и по вечерам пахнет влажным камнем и хлебом из ближайшей пекарни. — Забавно… у меня тоже, — удивлённо сказала она, чуть замедлив шаг. Он лишь улыбнулся. Она не могла знать, что когда-то именно там они — она, Кевин и маленькая Эмили — проводили долгие часы, слушая плеск воды и смех младшей сестры, бегавшей по булыжникам. Для него это место было как выцветшая фотография, которую невозможно выбросить. — Ещё одно странное совпадение, — заметила Оливия, прищурившись. — А мы точно не были знакомы до Сабрие? — Может, и были, — небрежно ответил он, легко пряча в шутке правду. — Но, возможно, тогда я был настолько невыносим, что ты решила меня забыть. Она улыбнулась, приняв это за очередную выходку. Дальше они петляли по рядам торговых лавок: он — неторопливо, с привычной полуулыбкой, наблюдая за тем, как она задерживается то у антикварных витрин, то у цветочных прилавков, то у киоска с книгами. Время тянулось мягко, будто и не было ни Пандоры, ни Баскервилей, ни давящей тени тайн. Вернувшись к нему из толпы, Оливия протянула два стаканчика мороженого — один в изящной вафельной чашке, другой в стеклянной, с серебряной ложечкой. — Для тебя, — сказала она. — Надеюсь, ты не откажешься. — От сладкого? — он поднял бровь. — Леди, вы оскорбляете меня подозрениями. Он принял угощение, и на мгновение между ними возникла та редкая тишина, что бывает лишь тогда, когда слова становятся лишними. Они шли среди пёстрой толпы, и Риверра раскрывалась перед ними как ожившая гравюра: разноцветные вывески, звон колокольчиков над дверями лавок, быстрые шаги мальчишек-газетчиков, запах свежей выпечки. Брейк, лениво оглядывая прохожих, вдруг склонился к ней чуть ближе и, кивая в сторону нарядной дамы с маленькой собачкой, заметил: — Знаешь, Оливия, если твой зонтик будет такого же цвета, я смогу тебя узнавать издалека, даже если тебя будет выгуливать кто-то другой. Оливия невольно рассмеялась, прикрыв губы рукой, а в глазах мелькнула искорка. — Ты забавный, — сказала она. — Я рада, что именно ты показываешь мне Риверру. Она сделала пару шагов вперёд, бросив на него взгляд через плечо: — Скажи, а много ли спутниц ты так же водил по улицам этого города? Или это редкое везение — идти с тобой рядом? Он на секунду задержал взгляд на её лице, и уголки его губ приподнялись, но в красном глазе мелькнуло что-то иное — тихое, ускользающее. — Поверьте, леди Седли, те, кому я показывал этот город… — он сделал паузу, — больше никогда не спрашивали меня о нём. Оливия чуть нахмурилась, не зная, воспринять ли это как шутку или как что-то более серьёзное. — Пойдём на мостовую? — предложила она, стараясь вернуть лёгкость. — Обязательно, — мягко согласился он, — но чуть позже. Для начала покажи мне место, где тебя забрала Бездна. Она кивнула, задержавшись на мгновение, будто примеряясь к воспоминанию. — Это было недалеко от оперы, — тихо сказала она. — Я могу тебя туда провести. — Веди, — кивнул он, и они двинулись по узким улочкам в сторону грандиозного оперного театра, чьи белые стены виднелись в просветах между домами. Через десять минут они вышли на широкую площадь, и из клубящейся утренней дымки постепенно вынырнуло здание оперы — величественное, с белыми колоннами, тянущимися к небу, и тёмными арками входа, словно устремлёнными вглубь веков. Мраморный фасад сиял в лучах бледного солнца, отражая холодный блеск, а кованые ворота, украшенные золотыми листьями, были распахнуты так, будто приглашали войти. Оливия замедлила шаг, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность: прошло столько лет, а здание осталось прежним — таким же величественным, строгим и чуть пугающим. Брейк тоже остановился, глядя на каменную громаду, и в его красном взгляде на миг вспыхнул отблеск воспоминаний, которые он предпочёл бы не трогать. — Оно совсем не изменилось, — тихо сказала Оливия, задержав взгляд на резных карнизах и барельефах. — Всё такое же… грандиозное и холодное. Они стояли несколько мгновений, а потом она заговорила, чуть медленнее, чем обычно: — В тот день я пришла сюда на открытие новой оперы одна. Никто не смог составить мне компанию… В её голосе скользнула лёгкая тень. — Когда представление закончилось, было уже за полночь. Я вышла на крыльцо… но кучер так и не приехал. Площадь опустела, стало так тихо, что я слышала только собственные шаги. И я… пошла. По малознакомым улицам, надеясь выйти к более оживлённой дороге. Она шагнула вперёд, и Брейк пошёл рядом, не прерывая. Узкие улочки, выложенные неровным камнем, вели их всё дальше, и Оливия, хмуря брови, словно пыталась восстановить карту памяти. — Я не помню всего пути, — призналась она. — В темноте всё смешалось. Но я жалею, что тогда отошла от оперы. Мне следовало ждать на месте, а не идти ночью куда глаза глядят. Брейк молчал. Его шаги были ровными, но в груди что-то дрогнуло — он невольно увидел себя, Красноглазого Призрака, бродящего по ночным улицам, выискивающего одинокие заблудшие души… таких, как она в тот день. Лёгкая добыча для Красноглазого Призрака. Какая ирония. — Да, — произнёс он, когда они свернули за очередной угол. — Тебе не следовало. Голос его был спокойным, но в нём звучала тяжёлая, личная нота, от которой Оливия подняла на него взгляд. Они сворачивали всё глубже в сеть узких улиц, где свет проникал лишь узкими полосами, разрезающими тень. Каменные стены домов стояли так близко, что казалось — они нависают сверху. Оливия вела уверенно, хотя иногда останавливалась, морщила лоб, словно пыталась вытащить из памяти ускользающую деталь. — Здесь… — она замедлила шаг. — Да, я шла этой дорогой. И потом… — Она свернула за последний угол — и замерла. Перед ними стояло новое, внушительное здание из тёмного кирпича, с высокими окнами и чугунным козырьком над входом. Его строгий фасад резко выбивался из старых каменных построек вокруг. Не осталось ни пустого перекрёстка, ни узкой арки, ведущей в переулок, — всё исчезло. — Здесь… — голос её стал тише. — Здесь это произошло. Брейк молча осмотрел здание, взгляд его задержался на камне, на углах, где швы кладки были ещё свежи, на ровных линиях оконных рам. Он видел этот пустырь в её времени — тёмный, безлюдный, опасный. Видел, как Бездна рвёт воздух, утягивая человека, словно воронка в глубине воды. И теперь на этом месте стояла стена. — Иногда время любит заметать следы, — тихо сказал он, словно сам себе. — Или прятать их там, где никто не станет искать. Оливия коснулась рукой холодного кирпича, будто пытаясь сквозь него вернуть то, что когда-то здесь было. Он смотрел на неё и понимал: это место для неё — могила её прежней жизни. Оливия стояла неподвижно, глядя на ровную кладку стены, будто пыталась взглядом стереть её, вернуть на место тёмный пустырь и тот самый поворот, где всё изменилось. Но кирпичи, холодные и чужие, молчали. — Здесь… уже ничего нет, — сказала она, и в голосе сквозила тихая обречённость. — Это место больше не даст нам никаких подсказок. Брейк не спорил. Его взгляд оставался на здании, но в нем не было ни удивления, ни гнева — только сухое, мрачное понимание. — Вернуться туда, откуда ты пришла… — он слегка качнул головой. — Невозможно. Она отвела глаза, сдерживая ком в горле: ведь он прав. Всё вокруг говорило, что её прежний мир стал недосягаем, растворился в складках времени. Они медленно двинулись прочь, в сторону набережной, и шаги по булыжной мостовой звучали особенно глухо. Мысли кружили, словно холодный ветер между домами. Оливия знала: если и есть человек, которому она могла бы довериться, то это он. Но страх — тот же, что вёл её в темноте к этому переулку — всё ещё держал за горло. — Брейк, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — насколько далеко ты готов зайти… чтобы помочь мне? Он замедлил шаг, на долю секунды отвёл взгляд в сторону, будто обдумывал ответ. — До конца, — сказал он негромко. — Но, поверь, конец — это не то, к чему стоит стремиться. Его голос был мягким, но в нём таилась тень, от которой сердце у неё невольно сжалось. Она почувствовала, что он уловил в её тоне намёк на нечто большее, и, возможно, опасался спугнуть её преждевременным вопросом. — Я всё ещё не понимаю, — продолжила Оливия, — зачем ты всё это делаешь. Я… благодарна тебе, но… твои мотивы остаются для меня загадкой. Он чуть усмехнулся, но взгляд его стал серьёзнее. — Оставь благодарности при себе, — тихо отозвался он. Она кивнула, но внутри ощущала, как близка к тому, чтобы сказать то, чего ещё не говорила никому: о том, что видела в Бездне, о её младшей сестре, которую она должна спасти. И всё же слова застряли где-то на полпути. Шум города постепенно стихал, уступая место размеренному плеску воды о каменные сваи. Они вышли на мостовую, где мощёная дорога, словно мягкая лента, тянулась вдоль широкой реки, изящно изгибающейся между кварталами. За изгибом, в вечернем свете, поднималась стройная силуэтная башня с часами, а дальше, чуть в стороне, — величественная ратуша с высоким шпилем, словно вглядывающаяся в собственное отражение в воде. Брейк шагал молча, но взгляд его то и дело возвращался к этим булыжникам, слишком хорошо знакомым. Перед внутренним взором легко вставала другая картина: маленькая белокурая девочка в белом платье, испуганно всхлипывающая, упав на этом самом месте; тёмные локоны, сбившиеся на плечах Оливии, когда она опустилась рядом и обняла сестру, успокаивая тихими, ласковыми словами. Это всегда было её умением — находить путь к детскому сердцу, разгонять слёзы одним только тоном, взглядом, касанием. Талант, которому он, Кевин Регнард, никогда не мог научиться, как бы ни хотел. Грудь сжала тихая, тянущая грусть. Он отвёл взгляд к реке, но Оливия всё же уловила перемену в его лице. — Что-то случилось? — осторожно спросила она. — Нет, — отозвался он коротко, без привычных интонаций. На лице Оливии не отразилось ни единой тени воспоминаний. Ни намёка на то, что когда-то они оба стояли здесь как Оливия Синклер и Кевин Регнард. Для неё мостовая была просто частью прогулки; для него — частью жизни, которую не вернуть. Они остановились у одной из каменных статуй — изящной женской фигуры с распущенными волосами, застывшей в вечном жесте над рекой. Здесь было меньше прохожих, и шум города казался приглушённым. Брейк, прислонившись к чугунным перилам, бросил на Оливию взгляд из-под длинной чёлки. — Кажется, ты хотела мне кое-что сказать, — произнёс он, и в голосе его не было ни тени насмешки, лишь спокойное ожидание. Оливия глубоко вдохнула, чувствуя, как напряжение собирается в груди тяжёлым узлом. Пути назад уже не было. — Я… уже говорила тебе, что у меня есть младшая сестра. Эмили. Брейк кивнул, и в тот же момент маленькая синяя кукла на его плече чуть наклонилась вперёд, будто подтверждая слова хозяйки. — Я помню кое-что из того, что случилось в Бездне, — продолжила Оливия, глядя куда-то в сторону воды. — Когда я туда попала… то встретила странную девочку с белыми волосами. Она смеялась надо мной и говорила, что я умерла. Брейк не перебил, хотя знал, что её слова — лишь часть правды, и что причина этой фразы была куда глубже, чем она думает. — Я решила, что она имела в виду сам факт того, что я в Бездне, — сказала Оливия, слегка нахмурившись. — Но с ней было что-то… не то. Её окружали ужасные, летающие игрушки и человек-кот. И она могла создавать вещи из ничего. Она замолчала на секунду, будто прислушиваясь к собственным словам, и перевела взгляд на Брейка. Тот, серьёзно слушавший её до этого, медленно произнёс: — Алиса с белыми волосами… это Воля Бездны. Слова упали между ними, как камень в глубокую воду, и отразились в зелёных глазах Оливии тихой дрожью. — Так… получается, — Оливия посмотрела на него чуть пристальнее, — Алиса, которая Чёрный Кролик, и та, которую я видела, — они… сёстры? Брейк кивнул, не отводя взгляда. — Да. Она, кажется, и так это знала — давно, интуитивно, но теперь услышала подтверждение. — Воля Бездны сказала… — Оливия замялась, — что моя сестра, Эмили, тоже в Бездне. Что она пришла туда за мной. Брейк слегка наклонил голову, взгляд его потемнел, но он молчал, давая ей возможность продолжить. — И я её увидела. Она лежала без сознания… Я пыталась её разбудить, но… — дыхание Оливии стало чуть тише, — она не проснулась. Но я знаю, что она дышала. И вдруг… она просто исчезла. Прямо у меня из рук. Она умолчала о том, что стало с Эмили на самом деле, о том, что теперь её сестра — цепь Беатрис. Вместо этого тихо сказала: — Я уверена, что Эмили не умерла. Она… просто пропала в Бездне. И я знаю, что её можно вернуть, если добраться до Воли Бездны. Брейк слушал молча, и чем дольше она говорила, тем тяжелее становился его взгляд. Он уже не сомневался — её возвращение в этот мир действительно было делом рук Эмили. Но это знание он оставил при себе. В его красном глазе отражалась глубокая задумчивость, и Оливия уловила её. — Скажи хоть что-нибудь, — попросила она. Брейк отвёл взгляд в сторону реки, будто ища там слова, которые следовало сказать. — Я не стану тебе врать, — начал он спокойно, почти мягко. — Добраться до Воли Бездны… почти невозможно. Разве что она сама решит явиться. Или… — он чуть пожал плечами, — откроются все пять врат герцогских домов. А к ним никто не даст нам доступа, если дело касается личных целей. Он помолчал, словно давая вес этим словам, и добавил ещё тише: — Люди, за редким исключением, не возвращаются из Бездны. И я боюсь, что, возможно, Эмили уже не помочь. Слова прозвучали осторожно, без нажима, но всё же они обожгли. Оливия резко обернулась к нему, и в зелёных глазах мелькнуло нечто острее боли. — Ты ошибаешься, — сказала она твёрдо. — Я видела её. Она была жива. И если ты не веришь в это — тогда я найду способ одна. В её голосе не было капли сомнения, и он понял, что это — та грань, за которой она не уступит, даже если мир будет против. — Оливия… — начал было Брейк, но Оливия резко отвернулась. В её голосе всё ещё звенела обида. — Я должна была понять, что ты начнёшь меня отговаривать. Она сжала руки в перчатках так, что костяшки побелели, и после короткой паузы продолжила: — Ладно. Раз уж мы начали… Воля Бездны попросила меня привести к ней Алису. Чёрного Кролика. Я подумала, что если я сделаю это, то смогу попросить её вернуть Эмили. Но… ты ведь в этом мне точно не поможешь. Во взгляде Брейка мелькнула настороженность. Он чуть оттолкнулся от перил и тихо сказал: — Успокойся, пожалуйста. — Успокоиться? — Оливия резко повернулась к нему. — Ты даже не хочешь попытаться! Ты уже поставил крест на моей идее! На моей сестре! Его пальцы, сжимавшие трость, напряглись. Он видел, как дрожит её подбородок, как блеснули в уголках глаз нерастраченные слёзы. Эта её вспышка — чужая, непривычная, как обнажённый нерв — больно кольнула. — Оливия… — снова начал он, но она не дала вставить слова. — Если я не смогу её спасти, то мне незачем жить! — воскликнула она так прямо, что он едва не потерял дар речи. Внутри у него всё болезненно оборвалось. Слова ударили точно в ту его часть, которую он столько лет учился прятать — туда, где хранилось всё, что он потерял и не смог вернуть. Он смотрел на неё и видел, как решимость сменило отчаяние. Оливия закрыла руками лицо. — Послушай, — он сделал шаг ближе, мягко, но настойчиво, — я не хочу видеть тебя в таком состоянии. Не хочу… — он осёкся, не договорив то, что было на самом деле: не хочу потерять тебя снова. Он видел, как её дыхание становится неровным, и понимал: ещё одно резкое слово — и она замкнётся, окончательно уйдёт в это упрямое одиночество. И в груди нарастало тяжёлое чувство — смесь тревоги, вины и бессильной злости на всё, что снова угрожало забрать её у него. Наконец она убрала руки и подняла на него взгляд. — Ты сам хотел, чтобы я доверилась тебе, — тихо, но твёрдо сказала Оливия, глядя прямо на него, — а я не для того это сделала, чтобы ты сразу перечеркнул то, что для меня важнее всего. Брейк выпрямился, встретив её взгляд. — Если я сказал, что помогу тебе, значит, помогу, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Но мы не будем бросаться в омут, не зная, что там. Он слегка наклонился к ней, стараясь, чтобы голос звучал мягче, чем обычно: — Мы найдём путь. Оливия всё ещё смотрела на него с обвинением. Внутри у него нарастало острое желание вырвать этот огонь отчаяния из её души, но он понимал — пока её упрямство будет живо, она не отступит. — Необдуманные шаги в этой игре слишком часто стоят жизни, — добавил он, уже тише. Она отвела взгляд, но не отступила. И в этой паузе Брейк ощутил, что хрупкая грань между их доверием и новым витком тайн всё ещё удерживается. Её плечи дрогнули — не то от облегчения, не то от упрямства, которое ещё не отпускало. Но в этот момент он понял: отпустить её с этой идеей одну — значит обречь её. А потому, нравится ему это или нет, он уже сделал свой выбор. Сейчас перед ним стояла не прежняя наивная леди, а женщина с живыми, острыми гранями, в которых прятались страх, боль и та твёрдая решимость, что редко показывают миру. Она смотрела на него иначе — как на того, кому готова доверить самое уязвимое. — Ты даёшь мне слово? — спросила она тихо, но так, что в этом вопросе не было места шутке. Он чуть склонил голову, приложив руку к сердцу, и уголки его губ тронула знакомая, почти непроизвольная усмешка. — Разумеется, миледи, — произнёс он, изящно и преувеличенно раскланявшись, будто на сцене. Она опустила глаза, но он всё же заметил, как глубоко она запомнила эти слова — будто спрятала их в самое надёжное место. Оливия собиралась что-то сказать, но вдруг замерла, нахмурив брови, словно наткнулась на осколок воспоминания. — Кажется, я вспомнила ещё кое-что. Воля Бездны просила меня найти одного человека и… поторопить его с выполнением обещания. Брейк поднял бровь, но молчал, позволяя ей продолжать. — Как же его имя… — она чуть прикрыла глаза, будто вслушиваясь в свой собственный голос из прошлого. — Кажется, она называла его… Кевин. Внутри у него всё застыло. Казалось, даже шум реки и отдалённые звуки города исчезли. Это имя, произнесённое её голосом, ударило в самое сердце. На мгновение он даже забыл выровнять дыхание. Он заставил себя улыбнуться, но улыбка вышла бледной. — И… ты не знаешь, кто это? Оливия отрицательно качнула головой. Он кивнул, отводя взгляд к воде, чтобы она не увидела, как дрогнули его пальцы на рукояти трости. — А ты знаешь, кто это может быть? — спросила Оливия, вглядываясь в него. — И что он мог пообещать Воле Бездны? Брейк медленно выдохнул, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Думаю… этот человек пообещал ей что-то, — произнёс он тихо, и его взгляде мелькнула тень, которая сразу же погасла. — И, возможно, сейчас он сам не рад, что жив. Но её вопрос уже отпечатался внутри, цепляясь за то, что он так упорно прятал от неё. Имя, слетевшее с её губ, отозвалось в нём, как струна, которая давно казалась оборванной. Кевин — чужое имя для неё, но для него это было то, что определяло всё его прошлое, его грехи и утраты. Она произнесла его, не ведая, что оно принадлежит ему, и это было особенно горько: он не существовал в её памяти, а значит, всё, что когда-то было между ними, исчезло из её мира, словно и не было. Он почувствовал, как пальцы сильнее сжали рукоять трости. Казалось, ещё миг — и он сорвётся, признается, но… нет. Вместо этого он заставил себя улыбнуться, слегка качнув головой. — У нас сегодня слишком хороший день, чтобы портить его разговорами о Воле Бездны, — сказал он в своей лёгкой манере, пряча боль под выверенной игривостью. — Давай лучше заглянем в ту кондитерскую, о которой я тебе говорил. Оливия чуть прищурилась. Она уловила в его голосе что-то странное — как будто он и вправду хотел переменить тему, но не из-за пустого каприза, а чтобы спрятать от неё то, что не хотел показывать. Он уже шагнул от перил, делая вид, что ждёт её, но в груди у него всё ещё глухо звенело это имя, произнесённое её голосом — чужим, не помнящим, и от этого в тысячу раз более болезненным. Оливия едва заметно улыбнулась — впервые за этот день без тени грусти в глазах. — Хорошо. Они продолжили путь вдоль реки, и дневной свет, словно усталый, ложился на воду тонкими золотыми полосами. Казалось, всё вокруг обрело привычную размеренность: люди, прогуливающиеся вдалеке, звон колоколов где-то у собора, плеск реки. Снаружи — обыкновенная прогулка, та, которую мог бы запомнить любой прохожий. Но для Брейка внутри это была совсем другая сцена. В его голове слова Оливии всё ещё звучали слишком отчётливо. Кевин. Воля Бездны всё ещё помнила об этом имени, о его обещании — уничтожить её и помочь Алисе. Он и сам помнил, как произносил эти слова в мрачной глубине, когда был готов отдать всё, чтобы изменить прошлое. Ирония была в том, что Оливия произнесла это имя так спокойно, как будто оно не имело к нему никакого отношения. Он не существовал в её памяти, но это не отменяло того, что ради неё он готов был нарушить каждое данное слово и переступить через собственную клятву, лишь бы она была в безопасности. Они свернули на боковую улицу, где гомон был тише, а старые дома, будто склоняясь друг к другу, образовывали узкий, уютный коридор. Вскоре показалась небольшая витрина, тёплый свет изнутри стеклянных дверей и тот сладкий, густой аромат, который невозможно спутать ни с чем. Брейк задумался. Есть ли хоть малейший шанс добраться до Воли Бездны и добиться от неё возвращение Эмили? Их с Оливией обещания, данные ей, в чём-то пересекались, и это само по себе было тревожным совпадением. Он знал, каковы ставки. Воля Бездны не даёт ничего даром, и каждая попытка вмешаться в прошлое неизбежно несёт свою расплату. Может, они уже достаточно поиграли с огнём? Может, лучшим выходом было бы убедить её отказаться от цепи, пока еще возможно? Но он прекрасно понимал — этот путь Оливия сама отвергает, и заставить её пойти им будет почти невозможно. «И если я не смогу её переубедить… что тогда?» — с тихой горечью подумал он, открывая дверь кондитерской и пропуская её вперёд. Внутри их встретил тёплый аромат ванили, карамели и лёгкая горечь свежемолотого кофе. За витриной, украшенной кружевными бумажными подложками, стояли ровными рядами миниатюрные торты, корзиночки с ягодами и пирожные всех оттенков — от нежно-розового до глубокого фиолетового. — Миледи, — с чуть преувеличенным почтением произнёс Брейк, — я предлагаю вам опасную игру: выбрать только одно пирожное из этого изобилия. Оливия склонила голову набок, прищурившись. — А что будет, если я возьму два? — Тогда, — он наклонился чуть ближе, будто делясь заговорщицким секретом, — я потребую одно из них… в качестве платы за мои услуги гида. Она едва заметно улыбнулась, в её взгляде мелькнуло что-то тёплое. — Ты так уверенно говоришь, будто знаешь, что я сделаю. — Разумеется, — он отступил на шаг, изображая невинность. — Я даже знаю, какое пирожное ты сейчас возьмёшь. — Правда? — в её голосе звучало лёгкое недоверие. — Правда, — с загадочной улыбкой ответил он, хотя на самом деле не отрывался от её лица, пытаясь читать в нём хоть намёк на прежнюю Оливию — ту, что когда-то смеялась рядом с ним в точно таких же лавках. — Бери столько, сколько пожелаешь. Когда она отошла к витрине, Брейк остался в стороне, спрятав руки в карманы и позволив себе короткий, но тяжёлый вдох. Всё это — смех, лёгкость, непринуждённые подколки — было как хрупкий фарфор: красивое прикрытие для истины, которая могла в любой момент разбиться и ранить их обоих. «Я всё ещё могу убедить её… но какой ценой?» — мелькнула мысль. Пока Оливия, слегка склонившись к витрине, задумчиво рассматривала ряды кремовых и глазурованных соблазнов, Брейк, словно в тени, следил за каждым её движением. Его взгляд был не праздным — он вымерял в ней не только ту самую неуловимую грацию, но и границы, до которых она ещё способна ему доверять. «А что, если не спрашивать вовсе?» — мысль вспыхнула и тут же зацепилась, будто за зазубренный край. — «Просто самому уничтожить её цепь, пока ещё возможно… Только убедиться, что печать на её груди не дошла до половины оборота». Если бы удалось… она могла бы жить дальше. Без оков, без Бездны, без страха. А он… ну что ж, он прожил бы остаток своих дней — как умел. И всё же… в такие мгновения, как это, когда между ними была лишь тихая мелодия кофейни и солнце, преломляющееся в витринном стекле, он ощущал себя странно живым — так, как не чувствовал никогда прежде. Может, стоит поберечь эти минуты? Он смотрел на неё сейчас точно так же, как когда-то — Кевин, сопровождающий свою госпожу, скрывая чувства под тяжёлой бронёй долга. Но теперь… Дистанции больше не требовалась — он мог позволить себе поддразнивать её, вплетать лёгкий флирт в каждую фразу, ловить взгляд, который задерживался чуть дольше, чем диктует вежливость. Этот мир в чём-то даже оказался лучше прежнего — он дарил ему то, чего прошлый так жестоко лишил. Оливия, всё ещё сосредоточенно выбирая, то склонялась ближе к стеклу, то чуть отстранялась, прищуриваясь, будто взвешивала не вкус, а саму ценность этого крошечного удовольствия. Брейк, опершись локтем о край стойки, продолжал наблюдать за ней, и в голове его, вопреки обыденности момента, рождались мысли куда более тяжёлые, чем вопрос выбора десерта. «Возможно, весь тот мрак, через который я прошёл, был не зря…» — неожиданно пришло ему в голову. Те годы боли и потерь, когда он уже почти перестал различать границы между живым и мёртвым, между тем, кем он был, и тем, кем его сделали, вдруг казались чем-то, что стоило пережить — лишь бы сейчас, в этой солнечной пыли кофейни, он мог стоять рядом с ней, слышать её негромкий голос, видеть, как золотые блики играют в её волосах. Он слишком хорошо знал, как быстро свет превращается в прах — и потому, возможно, цеплялся за эти мгновения с упрямством, достойным безумца. И именно в эту секунду, когда он уже хотел что-то сказать, снаружи, за окнами, раздался резкий грохот, перекрывший лёгкий гомон улицы. Люди в кофейне обернулись, кто-то приподнялся со стула, пытаясь заглянуть наружу. Брейк мгновенно распрямился, и всё тепло, только что согревавшее его, ушло, сменившись холодной, выверенной настороженностью. Башенные часы, прогремев, отбили час дня, и тяжёлая железная стрела, соскользнув по каменному фасаду, упала на мостовую, словно предвестие чего-то нехорошего. Площадь, ещё мгновение назад наполненная размеренным шумом и запахом свежей выпечки из лавок, вдруг зазвенела резким, нервным гулом голосов — кто-то отпрянул, кто-то поспешил увести детей, зевак сменила плотная волна суеты. Брейк, привычно скользнув взглядом по лицам, различал в этом хаосе каждую деталь, как опытный игрок, знающий все фигуры на доске. И вот — там, чуть в стороне, неподвижная тёмная точка среди колышущейся толпы: фигура в плаще, не пытающаяся спрятаться, но и не приближающаяся. Чрезмерная неподвижность, чуть склонённая в их сторону голова — и взгляд, который Брейк почти физически ощутил на себе, настороженный, выверенный, слишком целенаправленный, чтобы быть простой прихотью праздного горожанина. Пальцы сами собой коснулись эфеса трости-меча — почти невинный жест, заметный лишь тем, кто знает, как он читается. На лице осталась привычная ленивая усмешка, но внутри — холодный расчёт. В такие моменты он особенно остро осознавал, что счастливая прогулка с Оливией — хрупкая, как сахарная фигурка, и слишком легко может быть разбита чьей-то чужой рукой. Он не ошибся. Багровый, с тяжёлой золотой окантовкой — этот цвет невозможно было перепутать. Он всегда резал глаз в толпе, словно нарочно создан, чтобы бросать вызов. Брейк мгновенно понял: это не случайное присутствие, Баскервили никогда не прогуливаются по Риверре без цели. А цель могла быть только одна. Даже на таком расстоянии Брейк уловил едва заметный наклон плеч — жест, который в их среде означал выжидание, наблюдение. Они никогда не действовали впопыхах, и именно это было хуже всего. Он скользнул взглядом на Оливию, которая в этот момент уже показывала продавцу на одно из пирожных, и усилием воли приглушил первую вспышку раздражения. Никаких резких движений. — Миледи, — негромко протянул он, подойдя ближе, словно просто собираясь прокомментировать выбор сладостей, — боюсь, мне нужно на минуту вас оставить. Поглядите пока, что ещё здесь есть. Он развернулся почти непринуждённо, отмерив шаги так, будто всего лишь ищет нужную лавку, и начал медленно сокращать расстояние до наблюдателя. Толпа в этот час была плотной — торговцы выкрикивали цены, уличные музыканты перекрывали гул базара, и всё это смешивалось в вязкий шум, где каждый звук словно тянул назад, мешая сосредоточиться. Но Брейк шёл на цель с тем безошибочным упорством, какое бывает у охотника, уже почувствовавшего добычу. Он двигался легко, как будто играючи, но при этом в каждом шаге была скрытая точность. Плащ Баскервиля мелькал впереди — багровое пятно среди серо-коричневой толпы — то пропадая за спинами прохожих, то вновь вспыхивая на поворотах. Фигура пыталась держать дистанцию, лавируя между телегами, прохожими и лотками, но Брейк не терял её ни на миг. Несколько раз плащ скользнул в тень под навесами лавок, но он, будто чувствуя инстинктами, угадывал траекторию и сокращал расстояние. В какой-то момент улица резко сузилась, и Баскервиль, словно осознав, что свобода манёвра иссякла, ускорил шаг. Каменные стены начали подпирать с обеих сторон, гул рынка остался где-то позади, уступив место тихому плеску воды из сточной канавы и шороху собственных шагов. Только теперь Брейк позволил себе чуть изменить выражение лица — насмешливая тень скользнула по губам. Брейк ускорился, сократив расстояние, и, когда фигура обернулась, они встретились взглядами — холодный, серый, с оттенком насмешки у Баскервиля, и его собственный, насмешливо-ледяной. Плащ соскользнул с плеч фигуры, и под ним открылись знакомые черты — бледная кожа, коротко остриженные голубые волосы и обиженно сверкающие глаза. — Какая встреча… Цвай, — голос Брейка был на удивление мягким, но за этой бархатной интонацией пряталась сталь. Он сделал последний шаг, разрывая оставшуюся между ними дистанцию, и, не дав ей ни шанса отступить, ухватил за ворот, резко, без всяких сантиментов, прижимая к холодной стене узкого переулка. Камень глухо отозвался, а воздух между ними стал натянутым, как тетива. — Я и не знал, что в Риверре сегодня базарная распродажа, — продолжил он в своей нарочито игривой манере, но пальцы на её вороте сжались чуть сильнее. — Ты пришла прицениться к товару… или за конкретным заказом? Цвай зло дёрнулась, но он лишь усилил хватку, удерживая её ровно настолько, чтобы дать понять — вырваться она не сможет. — Не смей юлить, — тихо добавил он, глядя прямо в глаза. — Ты же не из тех, кто тратит время на прогулки без цели. Значит… — он чуть склонил голову, уголок губ едва заметно дёрнулся, — за Оливией пришла? Её молчание было для него достаточным подтверждением, но он продолжал удерживать паузу, наслаждаясь моментом, когда противник понимает, что маска уже треснула, а слова — бесполезны. Цвай резко усмехнулась, но усмешка эта была лишена веселья — в её взгляде мелькнула та мрачная, хищная искра, которая всегда предшествовала удару. — Ты ведь понимаешь, Шляпник, — произнесла она, слегка задыхаясь от его хватки, — что твоя милая куколка долго не протянет. Слишком уж она… ценная. И не только для нас. Брейк медленно наклонился ближе, так, что её дыхание коснулось его щеки. В голосе его не было и тени улыбки: — Забавно, — тихо сказал он, — что всякий раз, когда я слышу подобные угрозы, мне становится только интереснее, как будет выглядеть тот, кто их не сможет выполнить. Он отпустил её воротник ровно настолько, чтобы она могла свободнее дышать, но тут же упёр ладонь в стену рядом с её головой, отрезая путь к отступлению. Его взгляд был внимательным, как у хищника, изучающего дрожь своей добычи. — И всё же… — продолжил он, слегка поворачивая голову, будто прислушиваясь к её сердцу, — кто отдал приказ? Или это твоя личная… инициатива? Цвай чуть прищурилась, уголок губ дёрнулся в насмешке: — Если бы я сказала — всё стало бы слишком просто, верно? А я люблю, когда тебе трудно, Шляпник. Когда ты начинаешь метаться. Это… красиво. Брейк позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку, но в его глазах холод только усилился. — Метаться… — он тихо рассмеялся, но смех был сухим и коротким. — Запомни, дорогуша, я не метаюсь. Я играю. И, наклонившись к самому её уху, едва слышно добавил: — А в этой партии твоя фигура — расходная. Трость мягко, почти лениво скользнула от его ладони к её горлу, но сталь в жесте была неоспоримой — едва заметное давление, и дыхание Цвай стало прерывистым. — Ну что, пташка, — протянул он, глядя на неё сверху вниз, с тем опасным, притворно-вежливым прищуром, который всегда предшествовал его худшим выходкам, — может, сыграем в старую игру? Я задаю вопросы, а ты не врёшь. Цвай попыталась дерзко улыбнуться, но пальцы её непроизвольно вжались в стену. — Что ты и эта твоя маленькая стайка задумали с Винсентом? — его голос был мягким, но в этой мягкости сквозила издёвка, как лезвие, спрятанное в бархат. — Или ты хочешь, чтобы я поверил, что ты явилась сюда сама, без приказа помойной крысы? Она молчала, и он чуть сильнее надавил тростью, чувствуя, как её горло двинулось под тонким металлом. — Давай, дорогуша, — он почти шёпотом выдохнул, — я умею ждать. Но тебе будет неприятно, поверь. Несколько долгих секунд они мерились взглядами, и, наконец, Цвай с досадой выплюнула: — Цепь господина Винсента и цепь этой твоей девчонки… связаны. Мы думаем… что они могут открыть проход к Воле Бездны. Брейк чуть приподнял брови, но взгляд его оставался холодным. — «Мы думаем»? — протянул он, будто пробуя слова на вкус. — А ну-ка, — Брейк чуть сильнее надавил тростью, и Цвай прижалась лопатками к стене, — расскажи-ка, как вы это узнали? Сама придумала, или помойная крыса поделилась? Цвай ухмыльнулась, будто сама ситуация доставляла ей извращённое удовольствие. — Может, господин Винсент просто умнее тебя, — протянула она с ленивым смешком, в котором больше было злорадства, чем веселья. — Умнее? — уголок его рта дёрнулся в хищной усмешке. — У него ведь нет боевой цепи. Только жалкая мышь Соня, которая и от тени собственной лапы бы спряталась. Как, скажи мне, эта трусливая тварь может быть связана с цепью Оливии и открыть портал к Бездне? — он слегка наклонил голову, разглядывая её, словно изучая насекомое, которого стоит ли раздавить прямо сейчас. — Это же абсурд. Цвай тихо хихикнула, раздражающе, будто специально смакуя его нетерпение. — Ну, тебе ведь не всё нужно знать, правда? — Мне достаточно знать, что вы врёте, — он склонился чуть ближе, и его голос понизился до опасного шёпота. — И что это враньё может стоить тебе языка. Она, не моргнув, ухмыльнулась шире: — А тебе зачем эта девчонка? — произнесла она с тягучим любопытством, в котором сквозила издёвка. — Ты ведь тоже хочешь к Воле Бездны? Так почему бы не отдать её нам? Мы откроем портал, и ты пройдёшь вместе с нами. Всем будет хорошо. Брейк издал тихий смешок — сухой, насмешливый, в котором не было ни капли веселья. — Какие мы щедрые, — Брейк приподнял брови, но взгляд его оставался холодным и без тени доверия. — Только есть одна проблема: вопросы здесь задаю я, а не ты. Цвай чуть склонила голову, всё с той же вызывающей улыбкой. — Посмотрим, Шляпник… посмотрим. Он отступил на шаг, убирая трость, но его глаза оставались прикованными к её лицу. Не убил — не из милосердия, а потому, что мёртвая Цвай уже не скажет больше. И потому что за ней живой можно проследить. «Связаны… цепи…» — в голове уже складывалась схема. Винсент, с его вечной тягой к интригам и скрытым ходам, явно что-то понял или, хуже того, нашёл способ манипулировать ситуацией, чтобы использовать Оливию. Если это правда, он не просто охотится за ней — он готов втянуть её в игру, из которой выхода нет. — Шляпник… — протянула Цвай, отступая на шаг, и в её голосе было почти шипение. — Думаешь, сумеешь уберечь её? То, что тебе удалось вытащить Шерон… было просто везением. На этот раз повезёт не тебе. Брейк только скорчил недовольную гримасу. — Увидимся, Шляпник, — её голос растворился в гуле улицы, а багровый плащ мелькнул в толпе, исчезнув за поворотом. Он остался стоять в тени, сжимая трость так, что побелели костяшки пальцев. Информация, вырванная из Цвай, звенела в голове, как тревожный колокол. Связь цепи Винсента и цепи Оливии… портал к Воле Бездны… Слишком много совпадений, чтобы списать на болтовню. И слишком опасно, чтобы недооценить. Вдохнув глубже, Брейк выпрямился, скинул с лица тень раздражения и, как умел только он, мгновенно надел привычную маску легкомысленного весельчака. К Оливии он вышел уже тем самым беззаботным Шляпником, у которого и в мыслях не может быть ничего серьёзного. Улыбка была широкой и беззаботной, а в руке он держал яркий леденец на палочке. Она стояла чуть в стороне у лавки, с аккуратным бумажным пакетом в руках, из которого доносился сладкий аромат свежей выпечки. Увидев его, она подняла взгляд, будто не заметив, что он задержался дольше, чем обещал. — Куда это ты исчез? — с лёгким упрёком спросила Оливия, поворачиваясь к нему с пакетом пирожных. — Ах, миледи, — Брейк изящно поклонился и протянул ей леденец, — я всего лишь совершил героическое спасение этого пленника кондитерской. Представь, бедняга заскучал без хозяйки. — Ты иногда говоришь такие нелепости, — Оливия покачала головой, но взяла леденец, сдерживая улыбку. — Иногда? — он сделал вид, что обиделся, — Я всегда говорю нелепости. Это моя главная добродетель. Она рассмеялась и покачала головой, поправляя свёрток в руках. — Ладно, идём, пока пирожные не остыли. — Как прикажете, — легко согласился он, пристраиваясь рядом. И только в глубине его взгляда, когда он мельком посмотрел на неё сбоку, скользнула тень другого настроения — тихого удовлетворения от того, что она идёт спокойно, не подозревая, что всего несколько минут назад за её спиной вёлся охотничий разговор с Баскервилем. Её спокойствие было его маленькой победой. Они вышли к экипажу, Брейк галантно придержал для неё дверцу, и вскоре колёса зашуршали по мостовой, унося их обратно в поместье Рейнсворт.