Никто

Я морщился во сне, ощущая, как что-то щекочет лицо. Не выдержав очередного позыва почесаться, я резко удовлетворил это острое желание, довольно выдохнув. Приоткрыв глаза, я увидел перед ними струящиеся по подушке длинные золотистые волосы. Э… что за?.. Я разве вчера не… мы же с Бруно… или… или всё, совсем плохо с крышей?.. Я сглотнул, уже было приподнявшись на локте, но неведомое мне существо вдруг резко натянуло одеяло, скрывшись под ним целиком, на подушке осталась лишь россыпь золотистых волос. — Выйди! — голос всё-таки Бруно. Значит, со мной всё хорошо. Ну… или почти. — Быстро! Словно в трансе, я подскочил, накинув на себя одежду и, не застегнувшись, быстро вышел из комнаты. За дверью тут же послышались тяжёлые шаги, хлопок двери. Я так и стоял, застёгиваясь, под дверью и осмысливал произошедшее. Это ведь был Бруно? А откуда волосы? И почему он меня выгнал? Я стал расхаживать по коридору, выжидая момента, когда можно будет зайти и получить хоть какое-то объяснение такому бодрому утречку. Наконец, спустя минут пятнадцать, дверь приоткрылось и оттуда как-то недовольно послышалось: «можешь войти». Я вновь юркнул в номер. Передо мной предстали уже знакомые ноги в клетчатых штанах, а выше, с головы до самой задницы, струились прямые, знакомые мне поутру золотистые волосы. — Эм… Бруно? — для уверенности позвал я. — Чего? — парень… хотя, уже неудобно было так называть его. Мужчина повернулся ко мне, скрестив руки на груди и нервно покусывая губы. На подбородке красовались несколько клочков бумаги с точками крови, отчего я невольно поёжился. Хотя мне было уже восемнадцать, у меня на лице до сих пор не пробивалось даже хиленьких усов. Да и остальная растительность на теле была достаточно скудной и скорее тянула на так называемый «подростковый пушок». Хотя я не сказать, чтобы страдал… хотя пару лет назад страдал, когда все парни в классе начали хвастаться своими тремя волосинками на подбородке, под носом или на груди, напоказ обсуждали всякие гели после бритья и прочую муру. А когда этот бум прошёл — стал даже радоваться, что мне не требуется мучиться каждое утро. Но мысль «когда же, наконец, придётся?» — не оставляла. Я невольно, в задумчивости погладил свой подбородок. По-прежнему гладкий, как у мальчишки. — Откуда такое богатство? — я не удержался, подойдя и потрогав волосы руками. — Охренеть. Но выглядишь ты странно. Похож на какую-нибудь олдскульную рок-звезду, — точно, он стал похож на Эйкку Топпинена*, особенно учитывая, что черты его лица стали взрослее. Да и даже у Эйкки такого богатства нет на голове… — Так как я быстро взрослею, многие другие процессы в организме тоже ускорены. Однако проявляется это, благо, в основном по ночам. По утрам я уже привык постоянно приводить себя в порядок. — Я понимаю ситуацию… но отросшие волосы за ночь — это интересно. В плане… хоть косы плети. Короче, мне нравится, — я продолжал щупать его волосы, уже встав за его спиной. Сжал их в руке, рассыпал по плечам. — Хорош, — раздражённо отмахнулся от меня… мужчина (блин, парнем называть уже неудобно, мужчиной — непривычно), после чего проследовал в открытую ванную, взял с раковины машинку для стрижки, и та с голодным жужжанием отсекла под единичку длинные шикарные волосы, которые соскальзывали на пол, как поверженные змеи. В итоге, после дополнительных операций с лаком, на голове Бруно вновь воцарился уже привычный мне ирокез. Он ему, однако, до сих пор шёл не меньше, чем образ Эйкки. — Ну как?.. — как-то уж очень осторожно спросил Бруно, как будто виновато пряча глаза. — Сколько сейчас дал бы? — Раз или лет? — с улыбкой уточнил я, но, наткнувшись на тяжёлый, сочащийся болью взгляд, тут же погасил улыбку и опустил голову. Идиот. Ему жить осталось не так много, а ты с какими-то шутками… как Земля тебя носит? — Думаю… около тридцати, плюс пару-тройку лет… Панк поджал губы, отвернувшись. — Совсем скоро начну седеть и дряхлеть… — задумчиво проговорил он. — Я слышал, конечно, что жизнь пролетает быстро, но чтобы так… — мужчина улыбнулся, но улыбка эта была дрожащей и насквозь фальшивой, так, что совсем нетрудно было понять, что попытка пошутить была предпринята лишь для того, чтобы немного разрядить обстановку. Не очень удачно. Я подошёл, по-прежнему не поднимая головы, и обнял Бруно за пояс, уткнувшись в его плечо. — Прости… — прошептал я, словно боялся нарушить какое-то таинство. — За что? Я ведь сказал, что… — Знаю, — оборвал его я, — что я ни в чём не виновен. Но всё равно… не будь этих чувств… не встреться мы раньше… — Вот именно. Но мы встретились. И я влюбился, — он обнял меня за плечи одной рукой, а другую положил на затылок, вплетя пальцы в порядком отросшие волосы. — Значит, так было нужно. Ты должен быть жив. Или ты не веришь в судьбу? — Я уже не знаю, во что верю… — откровенно признался я. В ушах надоедливо и слишком громко стучал пульс отчего-то раздухарившегося сердца. Я вдруг почувствовал себя героем фильма ужасов. И невольно подумал о том, что такие сцены мелькают где-нибудь в кульминации. Мотнув головой, я отогнал эту мысль и поднял глаза на Бруно. — А знаешь, что самое жуткое?.. — М?.. — вяло отозвался я. — Даже соврать, что всё будет хорошо, не поворачивается язык. Даже соврать… Сердце заныло, и я вновь уткнулся в плечо мужчины, в уже несвежую мятую рубашку, тем не менее, ещё слабо отдающую порошком и, видимо, очень стойкими духами, тень запаха которых держалась даже спустя несколько стирок. И правда… что тут может закончиться хорошо?.. Простояв так ещё какое-то время, мы постарались воодушевить себя идеей длинной дороги до Калифорнии. Собрав вещи, мы вновь отправились на поиски попутчиков в следующий по маршруту город, который на шаг приблизит нас к моей мечте — дому вдовы Винчестера. Правда, меня не оставляла мысль о том, что Бруно может и не доехать… но я упрямо вытряхивал её и старался не давать ей скользнуть обратно в голову, пусть она вновь и вновь это делала. В конце концов, я смирился с тем, что она меня не оставит, пока я не прожую её, словно жвачку, высосав весь вкус. Лишь после она позволит выплюнуть себя за ненадобностью. Я не хотел видеть его старым. Я вообще очень боюсь стариков и детей, я всегда боялся немощных людей. Сам не пойму, почему, ведь это глупо — бояться кого-то безобидного. Но я боялся. Ещё когда мне было десять, а Кэмерон был ещё в виде вздувшегося материного живота, в нашей семье заболела бабушка по линии отца. Раньше мы часто ездили к ней на каникулах, особенно на Рождество, а потом она заболела. Её мучил жуткий старческий кашель, разные боли, которые она всеми силами старалась прятать от меня, ещё маленького мальчика, который, однако, прекрасно всё замечал. На меня её глаза смотрели по-прежнему: ласково, заботливо, с улыбкой. Но однажды я случайно сфотографировал её, когда она не ожидала и просто глядела в сторону, думая о чём-то своём. Это был тяжёлый, неподъёмный взгляд для ребёнка. По-стариковски тусклый, но очень глубокий и вдумчивый, в котором отражались все прожитые года и пережитые мысли. У всех эта фотография вызывала ужасные чувства. Я показывал её родителям, и они тоже при взгляде на неё мгновенно мрачнели, ёжась и стараясь скорее отвести глаза. Они понимали на тот момент куда больше меня, но дело было не в этом. Та фотография просто словно впитала в себя энергетику, потому я сохранил именно эту фотографию бабушки, ибо именно в ней, как мне казалось, я чувствовал её настоящую, а не такую, какой она пыталась выглядеть перед любимым внуком. Я очень боялся её. Боялся потому, что понимал, что ничем не могу ей помочь. Всё, что я могу — смотреть, но я не смог вынести даже этого… я искал любые лазейки, чтобы лишний раз не ездить к бабушке. Мне было страшно, я не хотел видеть её почти убитой болезнью. Не хотел видеть её осунувшееся лицо, не хотел видеть, как родители помогают ей даже с самыми простейшими действиями, которые каждый человек выполняет, не задумываясь, не хотел видеть, как болезнь пожирает её, забирая последние силы. Наверное… больше всего боялся, неосознанно примеряя это на себя, не по своей воле. Родители передавали, что она хочет видеть меня, а мне было одновременно стыдно и страшно. Стыдно, что не могу пойти, и слишком страшно, чтобы всё-таки позволить ей себя увидеть. Однако один раз я всё-таки сдался. Помню, как я робко шагнул за порог её комнаты, в которую меня чуть ли не втолкнули. Помню, как мать сидела на краю её кровати, отирая её лицо влажным полотенцем. Я видел лишь скрытое под одеялом тело и макушку с поредевшими седыми волосами. Мать легонько потрясла бабушку за плечо, негромко сказав, что я всё-таки пришёл. Бабушка слабо приподнялась, вывернув голову и на мгновение одарив меня совсем слабым полубессознательным взглядом. С её губ сорвалось «ну, слава Богу», сказанное так, словно она только что бежала марафон, на последнем издыхании, словно она только и ждала именно этого момента. На следующий день, лишь подтверждая мою теорию, бабушка умерла. И за последующие семь лет я так ни разу и не навестил её могилу, хотя нередко вспоминал её, успокаивая и оправдывая себя тем, что главное — помнить, а не ходить на кладбище и ухаживать за могилой. А может, впрочем, это действительно было так, но я не позволял себе признать это, боясь ошибиться. Я очень боюсь, когда не могу управлять ситуацией, когда не могу ничем помочь человеку, который мне дорог. Когда умерла бабушка, я был совсем маленьким и искренне верил, что бабушка просто болеет, выздоровеет и всё снова будет, как раньше. Лишь сейчас, вспоминая те дни, я понимаю, что родители-то прекрасно знали, что бабушка уже не выздоровеет. Они как-то жили со знанием о том, что она доживает последние дни и ничем не могут помочь ей, облегчить её боль. Меня детский разум милосердно предостерёг от этого знания. Но сейчас мне уже восемнадцать. И я сижу в кузове пикапа бок о бок с дорогим мне человеком, которому ничем не могу помочь. Который медленно умирает. И я ничего не могу с этим сделать. Совсем-совсем ничего. Разве что… сдаться. Сдаться… могу ли я сделать это? Если я сдамся, ему ведь помогут, верно? В любом случае, кто-то один из нас должен пожертвовать жизнью… или он, или я, вместе никак. Вместе только умереть, но не жить дальше. Впрочем, логичнее же будет мне остаться, он ведь пожил уже… за эту мерзкую мысль я, не задумываясь, крепко врезал себе по щеке. Господи, какая только дрянь не лезет в голову в таких ситуациях… я ведь не думаю так на самом деле? Не думаю, правда?.. Я ведь не могу быть гнилым настолько?.. Я заметил странный взгляд Бруно, вполне, впрочем, адекватный, учитывая, что я ни с того ни с сего хлещу себя по лицу. — Ты чего, Деро? — мягко спросил он. Наш путь лежал в Арканзас, и нас согласился немного подбросить добродушный фермер со своим сыном. Кузов пикапа был наполнен сеном, это было почти как огромная кровать, и путь оттого был сказочно удобный. Бруно лежал, заложив руки за голову, задумчиво перекатывая из одного уголка губ в другой тлеющую сигарету и глядя в небо, сегодня, как ни странно, почти безоблачное. Воздух быстро прогревался, но пока всё ещё был довольно холодным. — Я? Я просто… — я отвёл глаза, ощущая вину за одно только то, что просто позволил таким мерзким мыслям вползти в мою голову. — Меня тоже посещают чёрные мысли… — Это не страшно. Это ведь просто мысли, — пользуясь тем, что из кабины ничего не было видно, мужчина обнял меня одной рукой за плечо. — Это очень страшно… — возразил я, слегка мотнув головой в знак несогласия. — Я знаю, — сигарета перекочевала в руку, а прохладные сухие губы мягко коснулись пылающего виска. — Попробуй подремать немного. Я кивнул. Хотя спать мне не хотелось, но, возможно, просто полежать с закрытыми глазами — это то, что мне нужно. Я положил голову на плечо Бруно, удобно прижавшись к его боку и устроив руку у него на груди. — Если ты так заснёшь, мне придётся будить тебя в случае чего, — предупредил меня панк. Я лишь слабо кивнул, закрыв глаза. Меня всё устраивало. Значит, мне ещё не стоит считать себя гнилым человеком за эти жуткие мысли?.. Не могу ничего поделать, они ведь просто возникают… как вспышка. Как взрыв. Ведь нельзя просто взять и остановить уже начавшийся взрыв. А может, я правда сгнил… он отдаёт за меня жизнь, а я позволяю себе такие мысли… насколько гнилым нужно быть для этого?.. Интересно, как мы смотримся теперь со стороны… возможно, мы даже стали похожи на отца и сына за счёт волос похожего цвета (только мои были ближе к янтарной карамели, а его — к сливочному маслу), или, быть может, теперь мы, и правда, походили на братьев… он — старший, а я — младший… и я позволяю себе такие мысли… насколько гнилым нужно быть?.. Я всегда был таким или сгнил постепенно?.. Что, если всегда?.. Что, если всегда был гнилым… это то, чего уже не обратить… не исправить… Насколько нужно быть гнилым для этого? Насколько?.. *** Ветер незримо хлестал по щекам, дёргая за волосы и как будто стараясь снять с меня скальп. Я быстро взбирался по шаткой и проржавевшей лестнице, почти выползая на крышу, как отчаянный беженец от какого-нибудь страшного катаклизма. Лёгкие разрывало, в правом подреберье как будто застряла железка, намертво впившаяся в плоть рваными краями. Я опёрся на локоть, другой рукой всё ещё придерживаясь за перилла лестницы, ведущей на крышу, и ощущая, как под ладонью коррозия крошится в песок противного ржавого цвета. Как ужасно будут пахнуть руки ещё как минимум пару дней… чёрт, нашёл, о чём думать. С губ сорвался смешок, но страшный, как позыв к зарождающейся истерике. Услышав гул голосов, я быстро выполз на поверхность целиком, с трудом поднявшись на ноги и тут же обернувшись. Пятясь, я отступал к крыше высотного здания. Оглянувшись, я увидел тысячи верхушек домов поменьше, широкие пологие крыши торгово-развлекательных комплексов, больше похожих на сцены для выступлений каких-нибудь известных рок-групп… Ветер свистел в ушах, заглушая даже сумасшедшие удары пульса, может, именно поэтому я не заметил, как ко мне подошли, жёстко схватив за грудки и оттащив от края. Повернув голову, я увидел пылающие яростью глаза Рэя. — Думал сбежать, щенок? Ты хоть знаешь, чего ты мне стоил? Думал, я так просто позволю тебе уйти? За спиной щёлкнул возведённый курок. Поразительно, что я смог услышать это. Перефокусировав взгляд, я увидел доктора Шеппарда. И Клариссу, придерживающую причёску и полы короткого белого халатика, которые ветер, казалось, вот-вот разорвёт на клочки. Пистолет в руках Шеппарда был направлен на Рэя и довольно толсто намекал ему отойти прочь. Мужчина подчинился, не сводя взгляда с доктора, и, когда он отошёл, я разглядел за его спиной Рассела, тоже держащего Шеппарда на мушке. — Паренёк мой. Я за него заплатил, и немало, — сразу выразил свою позицию Рэй, потихоньку отходя в сторону и не отрывая взгляда от оппонента, как хищная кошка от противника, словно раздумывая, в какой момент и с какой стороны лучше напасть, и, в то же время, просчитывая, в какой момент и с какой стороны нападёт оппонент. — Номер второй — это наш эксперимент. Созданный нами и наблюдаемый нами с момента создания и до сих пор. Я думаю, этот аргумент будет повесомее. Особенно, если не хотите проблем. Идём, номер второй, — доктор протянул ко мне руку, а взгляд его походил на взгляд мясника. — Не делай этого. Что угодно, но не это… — зашептал тихий голос совсем рядом с ухом. Я повернулся, увидев Вана, стоящего на самом краю крыши и понурившего голову. Я через плечо глянул вниз. Тонкие вены магистралей с быстро текущими по ним машинами, гудящими на разные лады и сверкающими солнечными бликами. — Выбора нет. Выбора нет. Выбора нет… Эти два слова ещё долго звенели во тьме у меня в голове. Я открыл глаза, обнаружив, что сильно сжимаю в руке толстовку Бруно на груди, а его рука почти невесомо гладит меня по голове. — Плохой сон? Я покивал. Чего ещё нужно было ожидать, учитывая, под какие мысли я заснул… кошмар был очевидным исходом. Но что значит: «выбора нет»? Он имел в виду… что? Что меня всё равно найдут, и единственное место, куда я могу убежать — иной мир?.. И что мне, вот прямо сейчас лучше сдохнуть? А если я не хочу? Я ведь не хочу… я не для этого через столько прошёл, чтобы просто умереть, да ещё и от своих собственных рук… Всё тело прошибла странная парализующая дрожь. Я уткнулся в плечо Бруно, зажмурившись и закусив губу, кажется, даже до крови. Не должно так быть это всё… не должно так быть. До фермы мы добрались как раз к ночи. Это было круче всякой гостиницы. Хозяйка накормила нас плотным деревенским ужином, после чего нас уложили спать в сарай, где было довольно тепло. А в сексе на соломе явно было нечто особенное. То ли Бруно успел подучиться, то ли с возрастом какие-то навыки усваиваются интуитивно, то ли… даже не знаю. Но в этот раз всё было по-особенному. Нежно, жарко. Мы словно научились разговаривать без слов, интуитивно подстраиваясь друг под друга, меняя позы и лишь обмениваясь взглядами — этого хватало, чтобы «сказать» всё, что нужно. После очередного оргазма, едва он немного отпустил, я почувствовал, как мне на ключицы падает горячая жидкость. По-прежнему без слов всё поняв, я погладил панка по уже отросшим до плеч волосам. Сердце вновь непривычно заныло, словно роняя слёзы, которые я никак не мог выжать из себя. С губ почти сорвалось дежурное и насквозь фальшивое «всё будет хорошо», но я сдержался, поджав губы и закрыв глаза. Как может успокоить такая откровенная ложь… Рано утром мы покинули ферму, теперь отправившись в путь уже на легковой машине, с каким-то немного пугающим парнем. У него нездорово вращались глаза, и, судя по синякам под ними, он явно не спал минимум дня два. Потому мы, хотя терять нам толком было нечего, высадились при первой же возможности, в каком-то небольшом городке. Хотя прошло уже полдня, есть совершенно не хотелось ни мне, ни Бруно. Потому мы сидели в дешёвом кафе и просто пили чай, по-прежнему в молчании. Я, однако, чувствовал, что в любой момент готов сорваться на истерику. Это было то самое. Мучительное ожидание неизбежного. Я ничего не могу изменить. Я не могу развеять эту гнетущую ауру, окружившую нас со всех сторон. Она никогда не уйдёт и будет сопровождать нас до конца, и лишь смерть станет освобождением. «Выбора нет» — снова звенели в моей голове слова Вана. Выбора нет… неужели действительно?.. Неужели мы загнаны в угол?.. Неужели я больше никогда не смогу вздохнуть свободно и больше никогда не будет хорошо? Никогда?.. Совсем-совсем? Я умру? Меня не покидало чувство, что я без конца слышу тиканье часов. Слышу, как нечто отмеряет остаток моей жизни. Тик-так — и моя жизнь на две секунды короче. Сколько ещё осталось? У меня, у него? И больше всего пугало ужасное обречённое чувство, что чем меньше остаётся времени — тем сильнее я влюбляюсь в него. *** Давно наступила ночь. Уже, наверное, был второй час или даже третий. Бруно лежал, отвернувшись к стене, а я — уткнувшись в его спину и сжав ткань его рубашки. Под одеялом было тепло, и немного, совсем чуть-чуть, казалось, что я смогу остаться здесь навсегда. Что если я буду лежать под этим одеялом, уткнувшись в его широкую спину, всё останется так. Ничего не изменится. Всё будет хорошо. Но часы по-прежнему тикали, вырывая секунды жизни из моего сердца. Нет никого и ничего бесчувственнее времени. Выбрось часы, вынь батарейки или вовсе вероломно расколоти их на кусочки — время не остановится. Солнце не застынет за горизонтом, если ты не хочешь, чтобы кончалась ночь. Это всё управляется чем-то свыше, силой безграничного неведомого космоса, которому никто не вправе диктовать свои условия. Даже если я очень хочу. Даже если продам душу — что такое моя жалкая душа для механизма, размеры которого не в силах представить человеческое сознание и который работал без сбоев с самого начала времён?.. Это всё слишком масштабно, и оттого лишь только более ужасно… Может ли быть, что этот бездушный механизм решил, что я должен встретить Бруно, причём дважды?.. Или не существует никакой судьбы, никакого пути, ничего, и всё произошло так просто потому, что произошло? Есть ли место случайности или само понятие чисто человеческое, и всё уже давно спланировано заранее? Интересно, все люди перед смертью думают о таких дурацких вещах?.. Они только больше нагнетают, и, казалось бы, стоит отвлечься и расслабиться, если всё предрешено. Но предрешено ли? Убьют ли меня? Или я должен сделать это сам? Я не хочу умирать… Я сжался, и Бруно, видимо, почувствовав это, осторожно повернулся, прижав меня к себе и потёршись подбородком об мою макушку. Волосы он уже особо не стриг, только небрежно и устало подрезал, оставляя свисающими до плеч. — Я не хочу, чтобы ты умирал… — шёпотом выдохнул я, слегка испугавшись собственных слов. Я понял, что это было то, о чём я действительно думаю. Не только о своей смерти и шкуре. Во мне не только чёрные мысли. Я ещё не сгнил до конца… не сгнил… — Я так хочу прекратить это… не могу больше этого выносить… — Я тоже, — так же тихо признался голос. — Я не хочу умереть дряхлым стариком… Меня дёрнуло. Я понял, о чём он говорил. И он знал, что я понял. Я же упрямо замотал головой, попытавшись отстраниться, но комплекция делала своё дело, и панк без труда удерживал меня на месте. — Я не буду… нет… я не хочу! — Тихо… — Бруно замолк, пока я не успокоился, а после вновь заговорил, всё так же тихо, настолько, что даже вуаль накрывшей нас ночи не колыхнулась от его голоса. — Я буду счастлив, знаешь?.. Мы встретились взглядом, и от этого почему-то стало почти физически больно. — Ты просишь невозможного… меня от одной мысли выворачивает. Не смей, — меня действительно начало тошнить. Это было нервное, из-за этой тошноты я не ел уже дня три, но сейчас меня буквально выворачивало ничем, пустотой, и желудок судорожно сжимался. — Я продумал всё. Можно раздобыть наркотик… и мы просто уснём и не проснёмся. Я всё ещё вяло мотал головой из стороны в сторону, толком не осознавая своего действия. Я знал, что всё к этому шло. Знал, но не мог смириться. Не мог. Так быть не должно… — Я не могу… не могу. — Хочешь дождаться, пока всё решат за тебя? Причём, решить могут не в твою пользу? Разве не лучше, если мы всё решим сами… сами будем хозяевами своей жизни. Наконец-то сами… не вдрызг пьяная мать и её мерзкий обрюзглый любовник… не сумасшедшие доктора… мы сами сделаем это. Я почувствовал, как его горячая рука стискивает мою. Я не хочу умирать. Но почему-то эти слова, эта мысль о том, что мы сами всё решим, сами распорядимся своей жизнью, принесла мне душевный покой. Это было, как дуновение прохладного ветерка жарким летним днём. Вдруг повеяло и стало хорошо… я столько времени жил без всякого покоя. И сейчас этот покой показался мне райским, покой, который мне приносила эта ужасная мысль. Я наконец-то не буду бегать, не буду ждать своей смерти, не буду мучиться воспоминаниями и страхом грядущего… я наконец-то отдохну. За эти дни психоза «галлюцинации» практически не прекращались, но я не устанавливал с ними никакого контакта. Поначалу это было легко, но они словно входили в азарт, пытаясь свести меня с ума. Самое жуткое, это, наверно, когда какой-то волей случая встретились Граф и Ван. Это было только вчера, ближе к вечеру. Погода менялась часто, и солнце, ещё в час назад пробивавшееся сквозь удивительно пыльное стекло мотеля, уже сменилось тяжёлыми тучами, цветом напоминавшими безумно болезненные, свежие синяки. Бруно как раз пошёл прогуляться до магазина. Обычно мы держались вместе, но моя нервная тошнота ужасно меня выматывала, и я предпочёл остаться лежать на постели, в прохладной комнате. К тому же от резкой смены погоды вдруг ужасно разболелась голова. Ван появился с первым раскатом грома, как монстр в каком-нибудь фильме ужасов. — Деро… поговори со мной, пожалуйста, — почти жалобно попросил он, забравшись с ногами в гостиничное кресло и поджав колени к груди. Мальчишка не понимал, почему я перестал разговаривать с ним, и часто приходил, пытаясь раскрутить меня на беседу. Думаю, он чувствовал, что со мной происходит, и хотел помочь, но я-то понимал, он — это я, стоящий возле постели больной бабушки. Только он был смелее, а может, просто глупее и наивнее, и верил, наверное, что может помочь, но я-то знал, что не может. Всё бесполезно. Всё без толку. — Деро… ты ведь никогда не молчал, почему сейчас молчишь? Что произошло? — в этот раз не сдержавшись, Ван слез с кресла и подошёл ко мне, тронув за плечо, толкнув, но я по-прежнему делал вид, что его здесь нет, и ничего не происходит. — Я боюсь за тебя… — Сейчас побойся лучше за себя, мальчик, — прогремел голос из дальней части комнаты. Это появился Граф. Ван широко распахнул глаза, ахнув и зажав себе рот рукой, словно боялся, что из него вырвется слишком громкий крик, который всех перебудит. Рот Графа же разъехался в безумной ухмылке, которую я видел даже отсюда. В полумраке, в окружающей меня ауре безумия даже казалось, что щель, обычно служащая ртом, превратилась в рану. И расползалась эта рана, как распоротый шов, горизонтально рассекая лицо на две половины. Кажется, я даже видел склизкие окровавленные ниточки плоти, всё ещё соединяющие части лица воедино. — Вот мы и свиделись, мальчик. Теперь на моей территории, — угрожающе продолжал греметь Граф, и широкоплечая фигура тяжёлой поступью стала приближаться. Развернувшись, Ван оцепенел, продолжая зажимать себе рот и смотреть на неумолимо приближающегося мужчину. Наконец, подойдя, Граф схватил мальчишку за горло и поднял над землёй, легко и небрежно, словно домашнюю индюшку, приготовленную на убой. Тонкие бледные руки Вана, маленькие, выдававшие его совсем юный возраст, наверное, лет одиннадцать, отчаянно вцепились в жилистое предплечье Графа; ноги болтались в воздухе, поджимаясь и дёргаясь, пытаясь хоть как-то поучаствовать в освобождении. Вдруг что-то щёлкнуло. Так щёлкает грудная куриная косточка, которую ломают, загадывая желание. Мы с Кэмероном за праздничным столом всегда ломали эту косточку, а когда я был ещё маленьким — с бабушкой. Мне почти всегда доставалась большая часть. В детстве мне казалось, что бабушка знает какой-то секрет и поддаётся, но так было и с отчаянно желавшим исполнения своих мечтаний Кэмероном. Возможно, мне действительно везло. До поры до времени… После этого щелчка тело Вана обмякло, перестав дёргаться. Граф всё с той же небрежностью бросил тело (после такого щелчка я был склонен полагать, что это было уже только тело) мальчишки на пол. Но, приглядевшись, я понял, что грудная клетка всё ещё приподнимается от дыхания под грубой больничной одеждой. — Я ждал, пока мы сможем увидеться. Я ведь говорил тебе впустить меня, чтобы избавиться от этих глупых врачей, обрести свободу. Но ты не послушал, — мужчина покачал головой, словно отчитывал нерадивого сына, который совсем не оправдывал его ожиданий, не окупал потраченных на него сил. — И теперь ты мёртв. Как и я. Ван по-прежнему лежал недвижимо, расслаблено, словно теплившаяся в нём жизнь (или её подобие) покинула оболочку, чему противоречило только слабое, с трудом различимое дыхание. Бело-голубая вспышка осветила комнату, превратив фигуры широкоплечего мужчины и тело мальчишки в монохромную картину, на которой изображены силуэты в стиле минимализма — только свет и тени. Один силуэт угрожающе сгорбленный, властный, вселяющий ужас одной своей формой; второй — изображающий покорность и беззащитность, со впалым животом, выпуклой грудью и неестественно согнутыми и разъехавшимися ногами. После раскатистого треска, слишком громкого даже для той толстой молнии, что в момент вспышки рассекла небеса за окном, словно после сигнала, Граф опустился на колено, достав из-под рваной штанины нож. Мужчина неторопливо, вальяжно высунул язык, облизнув им лезвие, что отчего-то вызвало во мне то же чувство, какое вызывают люди, от собственной невоспитанности облизывающие общую ложку в салате, какой обычно другие накладывают еду себе в тарелку из большой чашки. Узловатые пальцы сжали челюсти безвольного тела, словно Граф боялся, что Ван вдруг найдёт в себе силы отвернуться. — Ты сделал неправильный выбор, мальчик, — после глазные яблоки Графа повернулись в мою сторону. Ни один мускул больше не дрогнул — только пугающие маслянистые глаза перевели взгляд на меня, лежащего на постели не менее безвольно, чем Ван, распластанный на дощатом полу номера мотеля. — Я покажу тебе, что происходит с теми, кто мне перечит. Смотри внимательно. И запоминай. Глазные яблоки вновь лениво вернулись к Вану. Исцарапанный, но, не сомневаюсь, идеально острый нож сверкнул в тусклом свете, приблизившись к телу мальчишки. Больничная одежда была с треском разрезана и отброшена прочь, обнажив детское худенькое тельце, очень бледное, как будто парнишка был утопленником и его только что вытащили со дна реки. Руки его были безвольно раскинуты в стороны. Нож Графа ткнулся под рёбра, со страстью и жаждой впившись в податливую кожу и поехав вниз, плавно и легко, словно поезд по смазанным рельсам, пока на боку не открылась глубокая тёмная рана. Легенды о демонах, вселяющихся в оружие и требующих крови, сейчас не казались такими уж глупыми. Мне действительно казалось, что этот нож жаждет смерти и упивается возможностью пролить человеческую кровь, доставить боль, напивается ими, с каждым убийством желая только больше и больше. Сделав такой же надрез с другой стороны, что была скрыта от моего взора, Граф отложил оружие и запустил руки в тело Вана, словно в муфту, и с обеих сторон вытянул наружу неприятного синеватого цвета кишки. Разрезав их в нескольких местах, словно сосиски, мужчина разложил три части кишок с каждой стороны так, что они тянулись от разреза до руки, образовывая небольшую дугу. Это было чем-то похоже на крылья. Точно… крылья. Вид портила разве что кровь и разные жидкости, вытекающие из ран и на пол стекающие с кишок. Однако, не удовлетворившись этим, Граф вновь, уже с куда большей осторожностью запустил руку внутрь, близко к коже живота, натягивая её так, что было хорошо видно движение, отчего меня невольно передёрнуло. На мгновение мне показалось, что Ван шевельнулся, хотя этого просто не могло быть, невозможно… грудь его давно уже не вздымалась от дыхания. Наконец, рука Графа со склизким мокрым звуком выудила из тела мальчишки какой-то внутренний орган; в темноте было сложно понять, да и был он весь в крови, деформированный крепкой хваткой узловатых пальцев. Но я почему-то решил, что это сердце, ибо это было бы символично. Поднеся орган к лицу, Граф прошёлся по нему расслабленным широким языком так же небрежно, как по ножу, так же, как невоспитанные гости облизывают ложку в общей салатнице. Странно медлительно, словно язык был шершавым, как у кота, а орган — совсем сухим, вовсе не в крови и, наверное, каких-то других телесных жидкостях. Вновь бросив на меня короткий взгляд, мужчина вгрызся в сердце зубами, перемалывая его челюстями и, в итоге, кажется, проглотив целиком. Даже во тьме я видел, как столь большой орган прошёл сквозь его широкую мускулистую шею, на мгновение раздув горло и скользнув глубже, в пищевод. Повернув ко мне лицо, напоминавшее больше морду хищника после трапезы, Граф поднялся, всё той же тяжёлой походкой приблизившись ко мне. Его пальцы, источающие дурной запах крови и внутренностей, коснулись моего виска и скользнули до подбородка, явно оставив на коже вязкий бурый след сворачивающейся крови. — Ещё не передумал, мальчик? Ты ведь боишься. Я чувствую, как от тебя пахнет ужасом. И я правда боялся. Я и сам ощущал, как на коже выступил пот, но я уже, кажется, почти сошёл с ума, и это прибавляло мне выдержки. Будь я прежним, я бы уже бился в истерике, но я-настоящий продолжал безвольно валяться на постели, уставившись в пустоту и лишь краем глаза не по своей воле видя распростёртое на полу распотрошённое тело. Мне снова привиделся Питер, лежащий на полу раздевалки с вытащенными кишками и струйкой крови, стекающей изо рта. Тело лишь невольно трясло, как от лихорадки. — Хорошо. У тебя ещё есть время подумать, — с этими словами Граф ушёл. А я ещё какое-то время так и лежал, уставившись на тело Вана и ожидая, что он в любой момент вздохнёт, заправит все свои внутренности обратно, сложит кожу, словно оригами, и та зарастёт. Но этого не происходило. Он был… мёртв? Снова? Как это… смерть после смерти? Окончательная смерть, как в Битлджусе**? Или он ещё исчезнет, а потом придёт снова, как ни в чём не бывало? Я не знал, но уже, если честно, чувствовал, что горюю по нему. Я успел к нему привязаться. Когда вернулся Бруно, и я отвлёкся, тело исчезло. В тот момент я испытал облегчение, склоняясь, всё-таки, к тому, что Ван ещё придёт. Обязательно. Не может ведь он просто исчезнуть… правда?.. Когда это происходило, у меня было ощущение, что я смотрю фильм. Ужасный кровавый фильм безумного режиссёра, мерзкий и отвратительный. Слишком отвратительный для того, чтобы отводить глаза, и недостаточно отвратительный, чтобы как-то на него реагировать. До сих пор я думаю — почему даже не попытался ничего сделать? Всё произошло быстро, но ведь я видел, что творится что-то из ряда вон, почему не нарушил свой собственный запрет — не реагировать? Почему не помог, не попытался вклиниться между ними? Или боялся?.. Чёрт возьми, конечно, я боялся… страх стал уже чем-то неотделимым, я испытывал его постоянно, как будто он облепил меня, плотно, подобно второй коже. Были времена, когда я мечтал оказаться в каком-нибудь популярном фильме ужасов. Тогда мне казалось, что я бы отнёсся к разным призракам и монстрам с интересом, и уж точно не вёл бы себя так по-дурацки, как всегда вели себя главные герои. Но, оказавшись в самом, что ни на есть, настоящем фильме ужасов, я стал понимать многое, чего раньше не понимал. Стал понимать это странное оцепенение, овладевающее тобой в моменты ужаса. Всё действительно не так просто — взял и побежал. Нет… ты действительно просто стоишь и смотришь, как душевнобольной, не зная, можно ли верить своим глазам, и скорее боясь того, что все же можно, чем того, что это всего лишь галлюцинация и у тебя едет крыша. Я крупно задрожал, снова просто из-за нервов и из-за пахнувшего под рубашку холода. По спине вдруг словно заскребли пальцы с изломанными ногтями, и я попытался скорее стряхнуть это ощущение, дёрнувшись всем телом. — Ты так и не сказал, что ты думаешь, — напомнил о себе Бруно, по-прежнему стискивая мою руку в своей, которая уже не казалась такой уж горячей, передав, видимо, значительную часть тепла мне. — Возможно, я смотрю со своей колокольни… мне ведь так и так совсем скоро умирать. А у тебя ещё есть шанс… наверное, — неуверенно добавил мужчина, поджав губы. Наверное… да уж. Я невесело усмехнулся. — Я не знаю, что я думаю… — откровенно признался я. Внутренне я был уже где-то на финише пути, который вёл к принятию мысли о том, что у меня нет иного выбора, кроме смерти. Я чувствовал всеми фибрами, что просто не смогу бегать всю жизнь. Я чувствовал, что меня всё равно найдут и будут делать со мной такое, что я буду молить о смерти в тех проблесках сознания, которые будут посещать меня в палате, обитой белым войлоком, между нескончаемыми приступами безумия и всепоглощающего, парализующего ужаса, самого страшного, от которого не спрячешься, потому что он — в твоей собственной голове… Я скорее отмахнулся от этой мысли, которую был просто не готов обдумать. Не хотел. Я и так уже на пороге такой палаты, на пороге безумия. Я чувствовал это, чувствовал, что струны моего сознания натянуты до предела и истончились непростительно сильно, готовы лопнуть в любой момент. А запасных нет… такие струны выдаются одни на всю жизнь. Их не восстановишь и не заменишь. Сумасшествие хуже, чем смерть. Хотя я не могу знать наверняка… но почти уверен. Наверное, так же чувствовал себя Ван… «Умереть тоже страшно… но я предпочёл умереть. Понимаешь?» Да… теперь понимаю. — Наверное… здесь нечего думать, — наконец, снова подал голос я. — Нужно просто сделать это… чтобы не стало хуже. Кажется, я дошёл до того состояния… когда смерть кажется не самым страшным исходом. Чёрт возьми… давай просто сделаем это. Скорее. С каждым словом волна тошноты всё поднималась, пока не дошла до самого горла, перекрыв мне возможность говорить. Я ещё никогда не ощущал себя так. Страх и адреналин от ужастиков и страшных историй — это забавно. Это веселит, будоражит, как иногда возбуждает боль в крохотных дозах, добавляя пикантности сексу. Но если доставить человеку настоящую боль — это не понравится никому. Это действительно больно. Так и сейчас — мне было действительно страшно. Этот страх прокручивал внутренности, как мясорубка, оставляя меня с какой-то кашей, набитой внутрь, словно я был чучелом. Этот страх стискивал сердце, как грубые узловатые пальцы Графа сжимали вырванное из груди сердце Вана. Я устал. Я больше не могу. *** Следующий день тоже прошёл в трансе. Я вроде как осознавал, что этим вечером всё и закончится, но всё никак не мог пропустить эту мысль достаточно глубоко, настолько, чтобы она к чему-то меня побудила. Возможно, совершить что-то безумное? Ограбить банк, пробежаться голым по улице, наесться вдоволь в дорогом ресторане и сбежать, не заплатив… мне казалось, перед смертью появляется азарт, как в каких-нибудь фильмах, когда герои, зная, что неизлечимо больны, начинают творить безумные вещи. Но мне не хотелось ничего… только чтобы всё поскорее закончилось. Я выходил на улицу, бездумно бродя по округе и пытаясь так скоротать время. Я беззастенчиво вглядывался в людские лица. Вот молодая и симпатичная брюнетка в кашемировом свитере цвета фуксии, коротенькой юбке и высоких сапогах сидит на лавочке у фонтана, судорожно роясь в своей маленькой сумочке и сосредоточенно нахмурив тонкие брови. У неё впереди ещё целая жизнь, скорее всего. Наверняка, работает какой-нибудь милой учительницей английского, встречается с состоятельным парнем и сейчас усиленно ищет телефон, чтобы ему позвонить. Вот женщина с тусклыми сухими волосами и в застиранной тунике разглядывает красивый деловой костюм на манекене в витрине, в которой также отражается её измождённое лицо. А вокруг неё бегает девочка лет пяти одним сплошным словом, словно ей вовсе не нужно дышать, крича: «мамамамамамамама!», у которой, в свою очередь, кажется, уже выработался стойкий иммунитет к этим крикам. Видя таких, я обычно думаю о том, что ни за что и никогда не завёл бы детей. «Ну, теперь и правда не заведу…» — горько усмехнулся я про себя. А вот темнокожий парень в лёгкой спортивной куртке расхаживает взад-вперёд возле остановки, кусая пухлые губы и глядя куда-то в пространство. Возможно, ждёт кого-то, или дожидается транспорта, который не приехал по расписанию. Опаздывает. Я представлял дома этих людей, их семьи, их отношения, даже их будущее. Зачем? Не знаю. Мне почему-то хотелось заглянуть в каждое окно в мире и впитать в себя как можно больше разных чужих жизней. Возможно потому, что у меня жизни так и не было. И не будет. Все такие разные, у каждого свои заботы, мысли, мечты и скелеты в шкафу. Они все, совершенно обычные люди, вдруг стали казаться мне безумно интересными, достойными подробнейшего изучения. Но попытки скоротать время не увенчались в итоге успехом. Пять минут казались мне получасом, да и в эти «полчаса» я совсем не забывался. Не получалось. Я дошёл до того, что просто стоял в номере мотеля и бился головой о стену. А ведь помогало. Но время всё равно ползло слишком медленно. Когда я услышал за дверью шаги, я готов был рухнуть от облегчения, как марионетка, нити которой, идущие к пальцам кукловода, резко оборвали. Зайдя в комнату, Бруно притянул меня к себе за пояс без слов и влажно поцеловал. Я снова просто всё понял. Мы легли в постель, вжавшись друг в друга, неряшливо целуясь и ласкаясь. И хотя такая близость происходила между нами не особенно много раз, кажется, пальцев одной руки хватит пересчитать, всё же возникло ощущение, что мы знаем друг друга и делим постель уже много лет. Я впервые, пожалуй, потратил столько времени на предварительные ласки и получил от этого столько удовольствия. Бруно положил меня на спину, погладив по торсу, вид которого портила только злосчастная несмываемая татуировка. Она, и правда, совсем его не волновала… странно. Впрочем, для нас — разве это повод для волнения… Его рука скользнула меж моих согнутых в коленях ног, с кремом осторожно разминая и подготавливая анус. Губы его, тем временем, влажно коснулись головки члена, лаская её и невольно заставляя меня тихо постанывать. Я похлопал мужчину по бедру, подтягивая к себе, и он встал на четвереньки надо мной, не прекращая ласкать меня, даже когда я тоже стал посасывать его член. По-прежнему боязливо, ибо с того первого раза это был только второй минет в моей жизни, но вкус уже казался не таким резким. А когда я видел, как Бруно судорожно подрагивает от удовольствия, я даже почувствовал искреннее желание делать это. Впервые, кажется, стал немного понимать, в чём тут кайф для того, кто делает. Чувствуя, что кончаю, я стал ещё активнее двигать головой, но всё равно кончил раньше. Я прикусил губу, чувствуя в себе пальцы мужчины и сильнее на них насаживаясь. Развернувшись, Бруно склонился над моим лицом, собираясь поцеловать, но почему-то передумал, коснувшись губами ключицы. Хотя я подозревал, почему. Сжав светлые волосы, я притянул его голову к себе и жадно целовал. Чёрта с два, сейчас можно всё… — Помочь? — я коснулся всё ещё стоящего члена пальцами, обхватывая, и, не встретив сопротивления, стал мастурбировать, пока Бруно не кончил мне на живот и грудь. — Не представляю даже, как мы сейчас смотримся со стороны, — с улыбкой выдохнул мужчина. — Наверное, очень извращённо, — я лизнул Бруно в губы, снова вовлекая в поцелуй и выгибаясь, вжимаясь своим телом в него. Наверное, это действительно пошло… сумрак за окном, дешёвый номер не менее дешёвого мотеля, взрослый мужчина и совсем юный парнишка, едва достигший совершеннолетия… но эта грязная мысль почему-то безумно заводила. А ведь я многого ещё не попробовал, в том числе в сексе… жаль, что уже и не смогу. Бруно взял меня под колени, задрав ноги, и вошёл, осторожно двигаясь. Чёрт, хорошо… до чего же хорошо, несмотря на тупую боль. Может, даже лучше с ней. Попривыкнув, я решил поменять позу: встал на четвереньки, опершись на локти и посильнее прогнувшись в спине. — Сильнее… и жёстче… — подсказывал я, и мужчина, как по заказу, резко вошёл в меня до упора, наклонившись над моим ухом и шепнув: — Хочешь, чтобы я отымел тебя, как шлюху? — вкрадчиво спросил он. Я вздрогнул, залившись краской и невольно сжав в себе его член. Бруно понял и без положительного ответа, разогнувшись, схватив меня за волосы и задрав мою голову. — Тогда показывай, как тебе хорошо, когда тебя трахают. Мужчина стал грубо и размашисто двигаться, а я, в свою очередь, подмахивал ему, громко и без стеснения постанывая. И плевать на соседей за стенкой… Бруно периодически шлёпал меня по ягодице, отчего мышцы непроизвольно сокращались. Невольно скользнула мысль, откуда во мне такие грязные желания, я вспомнил тот сон про Рэя, в котором он трахал меня на столе не менее жёстко. Чёрт, это в реальности ещё круче… я прикусил губу, извиваясь и даже невольно пытаясь отстраниться, но мужчина жёстко держал за волосы, заставляя только придвигаться ближе. Уже не выдерживая, я потянулся рукой к своему члену, но Бруно тут же дёрнул меня за запястье. — Держи руки так, чтобы я их видел. — Не могу больше… — натужно отозвался я, — отпусти… — Разбежался. Я кусал губы, теперь пытаясь уже выгнуться так, чтобы хоть потереться членом о постель, но мужчина предусмотрительно тянул меня за волосы, не позволяя так извернуться, да и спину было больно. Я снова в красках представлял, как мы выглядим со стороны, что лишь больше распаляло всё внутри… Оргазм был просто крышесносным. Я лежал у Бруно на плече, восстанавливая дыхание и приходя в себя. Из меня вытекала сперма, заставляя жутко смущаться. — Чумовой был секс… — негромко признался я. — Не знал, что ты такой извращенец, — чуть улыбнулся мужчина. — Я тоже… вот бы повторить это, — сказал я довольно легко, лишь потом осознав, как это прозвучало на самом деле и спрятав глаза. — Да… жаль, не получится. Мне уже под полтинник, знаешь ли… удивительно, что у меня вообще ещё стоит. Я сжался, крепко обняв Бруно и уткнувшись в его плечо. Вне секса ко мне начали возвращаться все-все мысли. Вообще все. — А выгляжу как? — зачем-то спросил панк. Я поднял голову, посмотрев на него, погладил его по лицу. — Я бы и сорока не дал. Хорошо сохранился, — я ласково улыбнулся. Пусть кожа под пальцами ощутимо потеряла упругость и покрылась трещинками морщин. — Да ладно врать, — тем не менее, тоже улыбнулся мне мужчина. Взяв мою руку, он поцеловал ладонь, тяжело вздохнув. — Ты принёс, да?.. — решил я уже перейти к делу. Тянуть больше не было сил… — Да. И смертельную дозу тоже узнал. — Нужно… сделать это, так… не тянуть больше. Будет только хуже, — дрожащим голосом говорил я и сам себе не верил, хотя знал, что прав. Можно долго собираться с духом и никогда не собраться. Но так надо… так будет лучше. — Я пойду приготовлю всё, — посерьёзнел мужчина, осторожно поднявшись с постели, одевшись и отправившись в ванную. Я тоже оделся, но лениво, словно в коматозе, едва не забыв перед этим стереть с тела сперму. Подошёл к окну, откуда был довольно неинтересный вид на дорожный перекрёсток. Дождь был очень мелким, как будто вырывался из гигантского пульверизатора, что было видно в свете фар проезжающих мимо машин. Вот показался силуэт человека, высоко поднявшего воротник плаща. Я распахнул окно, ощущая капли на своём лице и жадно вдыхая запах сырого асфальта, свежий воздух. Люблю дождь… хорошо, что именно он идёт в последний день моей жизни. Словно прощается. Из ванной вышел Бруно с наполненным шприцом. Он подозвал меня на кровать, перетянул мне руку жгутом и безо всяких подготовок просто протянул мне шприц. Я безвольно взял свою смерть в руку и как-то до ужаса буднично ввёл в свою вену довольно большую, по каким-то моим внутренним ощущениям, дозу. Ну вот и всё. После Бруно развязал жгут, небрежно отбросив его на пол вместе с пустым шприцом, который он почему-то поспешил поскорее забрать из моих одеревеневших пальцев. Ну зачем же этот панк кидает всё прямо на пол? Уборщица ведь… Хотя, какая нам уже разница, что будет потом? И правда, какая теперь разница… — Себе я уже сделал, — пояснил мужчина, продемонстрировав мне сгиб локтя с заметным следом от укола, словно могло быть иначе. Я покивал, после чего, не закрывая окна, мы легли в постель. Было немного холодно, зато свежо. И всё равно ведь… до всего всё равно. Чёрт… всё вот так просто?.. Лишь сейчас, уже лёжа на постели вплотную к Бруно, я осознавал, что только что убил себя. Господи… я только что себя убил. Так просто… как будто вколол лекарство. Но это ведь было совсем не лекарство, это была моя смерть. Я вскинул голову, огромными глазами взглянув на Бруно. Он тоже на меня посмотрел, и, мне показалось, почувствовал то же самое. Но не так остро. Ведь он давно знал, что скоро умрёт, думаю, он успел более-менее привыкнуть к этой мысли… а я нет. Я осознал только что. Его рука коснулась моих волос, успокаивающе погладив и прижав, заставив уткнуться в его ключицы, неприкрытые расстёгнутой рубашкой. — Лучше просто не думай. Ни о чём. Скоро уже всё закончится. И всё станет не важно… — шёпот Бруно был таким ласковым, словно он признавался мне в любви. — Я столько… не успел, — тяжело выдохнул я, вжимаясь в мужчину, словно мог полностью в него погрузиться. Сердце билось безумно часто, и я будто чувствовал, как оно разносит по телу, по кровеносным сосудам смертельный яд. — Я тоже… но это имеет значение только для нас-живых. Подожди немного… и станет неважно, — прохладные губы медленно, как будто вдумчиво коснулись моего лба. — Я люблю тебя, Деро. Я вздрогнул, почувствовав острое желание ударить Бруно за эти слова. Нельзя же такое говорить в такие моменты… я не знаю, люблю ли его. Не уверен. Я не думал об этом!.. И врать не хочу в такой момент… даже если это уже через пару минут не будет иметь значения. Не знаю… это ли любовь? Чёрт возьми, ведь не бывает такого на самом деле… не бывает быстрого старения, не бывает таких безумных врачей, не бывает людей, созданных из ДНК, не бывает ДНК-памяти, не бывает… какой-то глупый бредовый сон… и наркотик, почему-то, так медленно действует… секунды стали вязкими, как патока. Так всегда бывает, когда чего-то ждёшь. Особенно, когда это смерть… Сердце вдруг сжалось, в то же время заколотившись так сильно, что возникло ощущение, словно я сейчас просто взорвусь, залив кровью все стены в номере. Дыхание перехватило, как будто горло пережало верёвкой. Я всё ещё дышал, кажется, но как будто не в себя, как будто кислород не добирался до конечной цели. Я отпихнул Бруно, который пытался меня сжимать, лишь мимолётно поразившись тому, что с ним, кажется, до сих пор всё нормально, он до сих пор ничего не чувствует, что за… я судорожно забился на постели, царапая горло и силясь освободиться от жутких ощущений во всём теле. Чёрт, как же больно, как будто по телу циркулирует битое стекло… По телу пробежался разряд, и стало даже как-то приятно. Слишком жарко, но приятно. В лицо снова бил ветер, а я стоял на краю высотного здания, напротив Рэя с его бодигардом и толпы учёных. Я улыбнулся, взглянув ещё раз на всех них, и сделал шаг назад, в пустоту. Ветер свистел в ушах, внутренние органы дробились в кашу, но я летел вниз, улыбаясь вплоть до резкого столкновения с землёй, когда меня, кажется, расплющило до ровного тонкого слоя на каменной тротуарной плитке… а за болью появилась очень странная светлая тоска. Я почувствовал себя так, будто получил прощение старого друга, которого ждал много-много лет, но это, в то же время, уже совсем не имеет смысла, ибо друг умирает. Печально… но хорошо. Ведь я так долго этого ждал… слишком долго… ___________________________________________________________ *Участник группы Apocalyptica. **Фильм Тима Бёртона.