Созвездие

      Ему казалось, что он действительно может убить её. Один более точный, резкий, сильный удар клинка – и всё кончится. Раз, раз, раз, словно обезумевший, он замахивался мечом, уже даже не следуя каким-то техникам, правилам управления холодным оружием. Перед ним была лишь ослепляющая цель: оборвать всё это. Изгнать травящее его чувство унижения. Но в один момент Предвестник словно очнулся от наваждения, испытав горечь, отвращение и боль – нечто невидимое обхватило его пальцы, руки, тело, шею, и продолжило сжиматься, грозя разорвать на части, когда в её глазах отразился ужас, она упала и беспомощно закрылась руками.       Он мог убить её. Казалось, в этот момент Сказитель четко ощутил эту непривычную уверенность, коей не было раньше: ни на фабрике, ни в храме, ни в пещере. Всё это время при одной только мысли о смерти астролога, его трясло от пугающей нужды во что бы то не стало предотвратить трагедию. Осознание, что от её жизни зависит и его – лишь одна из подпиток этого сильного чувства. Но по большей части Предвестник был безволен сопротивляться ему. До этого момента.       Клинок вонзился в мокрую землю чуть выше её головы – едва он не свершил что-то ужасное, и сердце испуганно билось в груди, причиняя боль. Непривычно мурашки бежали по коже, почти доказывая ему, что он живой, что несмотря ни на что, не так уж кукла отличается от человека.       Её удар, как укол – не более. Возможно, потому что шок притупил ощущение от водяного ножа. Сказитель хватался за рукоять клинка, стараясь прийти в чувства, успокоить злость, что вскипела в нем, что перемежалась с обидой, со стыдом, с холодным пониманием глупости этих чувств. Словно он не имел на них права – такой, как он не имел.       Мона открыла глаза – эти проклятые ясные, блестящие глаза, полные обращенного на него ужаса. Но кроме этого в этой зелени мерцала злость. Как она может злиться на него? После того, что сделала? Если бы взгляд мог уничтожить, то Мона Мегистус – та, кто обладал таким взглядом. Даже понимая, что эта девушка жестокая эгоистка, что она неправа, но когда её лицо становилось таким, как сейчас: полным решимости, открытых чувств, смешанных с затаившейся яростью где-то глубоко в душе, – возникала слабость сдаться ей, поддаться этому молчаливому приговору.       В Скарамучче всколыхнулась злость подобно той, с которой сталкиваются люди, привыкшие контролировать ситуацию и вдруг потерявшие этот контроль. Именно так и было: с каждым её словом контроль ускользал из рук, как вода сквозь пальцы. Как капли воды, скользящие по щеке, струящиеся золотыми блестками по волосам, коже, смачивая одежду.       И это всё, что он видел после возвращения, когда закрывал глаза, пытаясь уснуть. Снова и снова была она в закатном сиянии утекающей воды, с горящими глазами, когда вдруг Мона упала перед ним на колени и взглянула в лицо. Её губы дрожали, щеки раскраснелись, и впервые в трезвости, не под воздействием кошмаров или чего-то столь же уничтожающего стены между ними, у неё дрожал голос. Темные мокрые пряди обрамляли лицо, полное искренних чувств, которым невозможно было не верить, которым он уже однажды доверился и теперь не должен свершать подобную ошибку дважды. Но в тот момент, когда мира не существовало, не было ничего: ни боли в плече, ни стыда или раздражения, ни даже той треклятой змеи – нити, из-за которой всё было таким волшебным, нереальным, пугающе новым, именно в один короткий момент ему показалось, что он никогда раньше не видел ничего столь прекрасного.       Сказитель ненавидел красивое, потому что оно всегда связано с вещами или людьми, в той или иной степени жестокими, владеющими какой-то частью его души, способными причинить больше всего боли: с Эи, Яэ Мико, Царицей, лесами Инадзумы, небом после сильного дождя, улыбками людей и их смехом… Всё это он некогда любил на столько, на сколько способна любить кукла с фальшивым сердцем, с искусственными чувствами, но также всё это в итоге обернулось для него отчаянием. – Ты же не спишь, Скар, прекрати ворочаться, – Чайльд в очередной раз звякнул по прутьям кандалами. Голые стены приумножали мерзкий звук и усиливали его. – Расскажи лучше, что у вас произошло с госпожой астрологом? Она выглядела так, будто это было нечто до грязи непристойное! – Почему ты никогда не замолкаешь? – Сказитель сдался и сел. Всего несколько часов, а может меньше или всё-таки больше, но ему удалось вздремнуть. Однако ощущалась дрема так, словно он разгружал ящики. Натруженные мышцы, ломящая конечности усталость, взвинченность из-за отсутствия хоть какого-то ориентира во времени – всё это уже невозможно было выносить. – Мои дела с ней тебя не касаются. Думай лучше о своей жизни, Чайльд. – Чужая всегда интереснее, – он усмехнулся. – Как думаешь, кто доберется до нас раньше: сегунат или Герцог? Кто бы это ни был, хотелось бы поскорее. – Смерть в моем лице до тебя доберется скоро! – Сказитель встал, не в силах сидеть на месте. Раздражение билось через край, чувство беспомощности, зависимости от чьего-то решения истончили терпение. – Когда уже эти бюрократические идиоты хоть что-нибудь сделают? Пусть даже сама Архонт придет нас казнить – всяко больше шансов выбраться из этого дерьма! – Не будь я с тобой согласен, заметил, что выражаешься ты ещё хуже, чем раньше, – Одиннадцатый бесцельно бродил по камере, снова и снова надоедливо позвякивая цепями по полу. Интересно какова сила местной богини? На сколько показала практика, Архонты – ничто без их Сердец.       Холодок прошел по пальцам. Скарамучча взглянул на бывшего товарища, внезапно вспомнив то, что так мастерски избегало внимания за прочими назойливыми мыслями. – Сердце Бога. Герцог забрал его. – Не то, чтобы это сложно было сделать, раз ты относя к нему, как к игральному мячу, – но выражение лица Шестого чуть поубавило веселости в голосе Чайльда. – Что такое, Скар? – Ничего. Просто это паршивая новость.       Так он сказал, но что-то не давало покоя. Тарталья уже говорил, зачем он вместе с Третьим прибыл сюда: Сердце Бога, астролог Мона Мегистус и Шестой Предвестник. В целом несложная задача, и тем не менее Царица послала никого-то иного, а Паладина. Сколько бы времени не прошло, Сказитель с неприязнью вспоминал этого человека, не с ненавистью – слишком это было горячее чувство, чтобы тратиться на него ради такой склизкой, двуликой личности, – именно с неприязнью и отвращением. Обладая недюжинной физической силой и неукротимым элементом, огнём, Герцог не пренебрегал грязными уловками, используя в целях воспитания не сломанные руки или колотые раны, а слабости других, обращал их демонов всего несколькой парочкой слов или действий против хозяина.       Где-то зашуршала крыса, скатились камни по внешней поверхности горы – все это слышались, ощущалось, как если бы заключенные непосредственно наблюдали за этими явлениями. От дурного предчувствия закружилась голова: вплоть до приступов тошноты. Шестой сжал переносицу, пытаясь вернуть миру чёткость, стабильность, реальность. Но тревожность не проходила – она обволакивала кожу, сжимала кости, вгрызалась в нервы, вынуждая юношу шататься по камере, пытаясь успокоить это чувство – догнать его. – Беспокоишься за госпожу астролог? – Скарамучча остановился, поймав себя на дерганном прокручивании стального браслета. Он даже не думал о ней, не переживал. Беспокойство? Ему оно не знакомо. Волноваться о ком-то – это что-то свойственное людям, но не ему. Тогда какого черта пальцы все продолжают вертеть эти кандалы, будто стоит содрать кожу на руках, как сердце перестанет гнаться вперед тела. – Даже если ты молчишь, как партизан, всё, что у тебя творится в голове написано на лице, Скар. Я слишком давно тебя знаю, и точно могу сказать, что раньше ты себя так не вел. – В храме не происходит ничего, о чем не знает Верховная жрица, так что если что и случится с Моной, то только с её подачки. Но Яэ на стороне путешественницы, поэтому всё будет хорошо, – его собственный голос раздражал, звучал слишком натянуто и неправдоподобно, будто единственный, кого он пытался обмануть – он сам. Шестой Предвестник раздосадованно выдохнул и ударил прутья. Они гулко завибрировали, руны вспыхнули и обожгли предплечье. – ..ть, как меня всё это место уже…       Но это была просто каменная коробка, наглухо погруженная в чрево древней горы, пропитанной магией, столь сильной, что те отголоски волшебства, пытающиеся трепыхаться под давлением силы запечатывающих рун, теряли свой голос, остатки сил и истлевали. Колодец с магией иссох. Только из слов Чайльда Сказитель знал, что они провели в этой темнице уже несколько долгих, темных и тихих дней: колдунья и словом не обмолвилась о том, что происходит наверху, будто боясь снова ступить на этот хлипкий мост, соединявший их и почти развалившийся после её отказа снять заклятие. А он сам и не пытался выяснить, хотя желание, пилившее его каждый проведенный час в неизвестности, сводило с ума, подкармливая иллюзорное извращение времени и пространства. В конечном итоге ирония их положения была в том, что будучи действительно могущественными обладателями Глаз Бога и Порчи, приближенными солдатами никого иной, как Архонта, Верховная жрица одним решением обрушила на них осознание, что вся их власть и мощь – всего лишь временная регалия, которую при желании можно отобрать.

____

      Тарталья тоже это понимал, чувствовал, как поселившаяся в конечностях слабость развязывает путы тьмы, живущей в его душе. Она не теряла времени, возможности поизгаляться над ним, напомнить, кем этот парень является без мощи, дарованной богиней, дарованной Порчей.       Лишь дважды ему довелось сбежать от шепчущего на ухо мрака, вдохнуть свежего воздуха, вспомнить, как выглядит дневной свет: в первый раз, когда Люмин захотела поговорить с ним, а второй, когда после привычного прихода жрицы по имени Томоко, принесшей заключенным еды. Тот день, ночь, – он тогда не знал, – то время было самое тяжелое мгновение за всё заточение, и даже Сказитель ненадолго забыл про их распри.       Воспоминания об этом смутны, разорваны лоскутами, но тот холод, пожирающий сознание, ужас Одиннадцатый не мог забыть. Казалось, всё началось с простой шутки, какой-то глупости, что он ляпнул Скарамучче, на что парень послал его к полярной звезде и лег спать – в целом единственное, чем можно было заняться в этом месте помимо бессмысленной болтовни о цвете камня. И тогда пришла тишина, настолько глубокая и полная, что начинало казаться: в ней кто-то есть, кто-то ерзает, шепчется, скрипит или стрекочет. Далекие, несуществующие звуки обращались реальностью, будто разум пытался создать их, спасаясь от страха перед пустотой, полной сенсорной изоляции.       Ночь – отвратительное время. Чайльд терпеть его не мог из-за подобной тишины, такого накрывающего мрака, из-за того, что человеческие ощущения уступали силе природы. А это место – одна сплошная, не прерывистая ночь. Полярная ночь. Но обычно у него всегда была магия, что струилась в крови, журчала, как ручей, успокаивала, как костыль, придавала сил, как плечо друга. Обычно даже будучи один, парень не был одинок: магия богов или Порча, или даже голос монстра в голове, – но этого хватало, чтобы удержаться, не упасть в пропасть прошлого. Вот только оно ждет, тянет руки, молится, чтобы его заметили, о нем вспомнили, его прожили и пережили. – Скар, ты же не спишь? Хватит претворяться, – усмехнулся он тогда, хотя веселья не испытывал.       Шестой не ответил, даже не шевельнулся. Его не было. Вокруг лишь сгущающиеся тени, с которыми никак не могли справится старые, слабые качающиеся под потолком светильники. Их свет дрожал, напуганный, поднимающий руки, сдающийся перед тьмой.       Это никогда не кончится. Мрак навсегда поселился в его сердце, налился в глаза, окрасил кровь. Воздух обратился холодной стужей, крупицами вонзающейся в плоть, разрывающей легкие. Но хуже было то, что он тонул: ополчившийся на него мир обратился в бездонный океан, и он захлебывался в нём, не способный закричать, бороться, дотянуться – свет ускользал из пальцев, рука не могла дотянуться до угасающего огня дня. Страх заполнил разум, уничтожил волю, тьма погасила свет и кости посыпались, когда раздался смех.       Он замерзал, лед покрывал пальцы и замораживал нервы. Руки едва двигались, прикованные невидимой силой к жесткой, недвижимой земле, вдохи срывались хрипами, обращаясь обжигающими губы клубами, а струны души осыпались снежинками, трещали – хрупкие, рвущиеся. Вокруг лишь тьма, холод и гулкий, многоликий смех, а он – один, беспомощный, потерянный, погибающий. – Слабая, одинокая душонка, – сладкий, точно карамель, голос капал на голову, заливал уши, нос, рот. Кровь потекла по мочкам и капала на шею. Он дрожал, стонал, от боли желая кричать, плакать, но ничего из этого не существовало. Его не существовало – лишь тьма, тьма, тьма и монстр. – За столько лет ожидания я получил это. В твоём духе, матушка.       Тень обрела очертания. Голубой огонь заструился сквозь жидкий мрак, сжигая его, и пропащий потянулся к нему, хватаясь за искры. Тепло. Ему нужно было согреться, иначе придет конец, он не выберется – погибнет. Пламя скользнуло по пальцам и обожгло льдом, украв последний вдох.       Потерянный упал и больше не встал. Боль пронзила тело, уничтожив мысли, силы и высосав жизнь. Сердце дрогнуло и замерло. Исчезло всё: свет зимнего дня, смех младшего брата и ворчание сестренки, блеск сурового взгляда отворачивающегося отца, а мир обратился в снежный ком, катившийся по крутому склону, и канул в разгоревшемся пожаре. Исчезло всё, кроме ужаса. – Эй! Тебя снова поколотили, Аякс?!       Фантом вспыхнул синим, разгоняя отчаяние, рисуя из мрака фигуры, отрывки воспоминаний. Призрак прошлого улыбался ему остроконечной улыбкой. – Что? – он натянул шарф на лицо и неловко посмеялся. – Нет, конечно. На улице жуткий гололед, а ты знаешь, какой твой братец неуклюжий.       Тоня стояла на пороге их крохотной гостиной и сжимала в одной руке деревянный половник, а во второй – метелку. Вероятно, она помогала матери по дому, и, заслышав шаги, сразу же бросилась к двери. Её грудь часто вздымалась, крохотное личико было таким серьёзным, что он просто не мог ей врать, хоть и пытался. Девочка едва справлялась с огромной палкой, но всё равно стояла ровно, готовая, несмотря на свои крохотные силы, вымести весь дом. – Знаю, – метелка глухо ударилась о деревянный пол, когда девочка вжалась в холодную, взмокшую от расставившего снега одежду и крепко обняла брата. Несмотря на его попытки отстранить её, она крепко держалась за него. – Надеюсь, в следующий раз ты будешь аккуратней. – Конечно, больше я не упаду. Ты же знаешь, я всегда выполняю свои обещания.       Но нарушать обещания стало его дурной привычкой. Как такое могло произойти? Ведь он был точно уверен, что справится, что всё изменится, что больше его младшая сестра не будет смотреть на него так. Так, словно это она была той, кто должен его оберегал. Но он старше, он сильнее, он должен был помочь ей справиться с этим чувством ответственности, свалившемся на маленькие худые плечи. Тогда почему он оказался здесь, почему умирал, не способный подняться, выбраться, вернуться и доказать, что он чего-то стоял, что он сможет их защитить? Как он мог оступиться и упасть в пропасть? Почему он так слаб? Снова, снова, снова… Всё повторится. – Аяск! Аяск!       Нескладная фигура шатающегося брата выскочила на крыльцо и побежала к нему по заснеженной тропинке. Он гордо чем-то махал в сжатом кулачке, звал его и клацал зубами, ведь… Аякс выронил топор, не доколотое бревно упало, когда он бросился к одетому лишь в заплатанные штаны и рубашку брату. Его нос раскраснелся, Антон забавно шмыгал им и тер ладонью, пока Аякс насильно не натянул на него свою шапку и не укутал алым шарфом. Сердце испуганно билось, пока старший брат нес подопечного на руках обратно в дом: он заболеет, совершенно точно простудится и тогда отцу придется отправится в город за лекарем, отдать последние деньги, оставить их в этом страшном, озлобленном лесу, где бродят волки и чудовища с синими глазами. – Аяск, подожди, смотри, что я сделал! – А-я-к-с, – он не мог скрыть вызванное пугающими мыслями раздражение.– Разве тебя не учили, перед выходом на улицу нужно одеваться, Антон!       Но мальчик с важным видом махал перед старшим братом кулачком, закрывая обзор и вынуждая остановиться. – Да, но Ая… Ая-кс должен это увидеть. Мама принесла бумагу! Бума...пчхи!       Стоило двери захлопнуться за ними, как Антон выбрался из цепкой хватки брата и разжал кулачок. Белый комочек мятой бумаги качался на чуть припухлых пальчиках. Младший брат расправил лист и с сияющими глазами всучил Аяксу. Он всегда умел смотреть так, что темно-синий цвет радужек напоминал ему темнеющее перед наступлением ночи небо – таинственное, полное секретов и далеких истин, известных только этому ребенку.       Углем на листе неумело была изображена их семья, и Аякс помнит лишь, как странно дрожали его руки, когда он держал рисунок. Антон хихикал и бурчал что-то вроде: «Отец ворчит, но я знаю, Ая-кс самый сильный брат!».       Это были его воспоминания? Почему он не помнит этого? Что там было? Что нарисовано? А… Там были они: Антон и Тоня, державшиее его за руку. Большой, сильный, способный их защитить от всего старший брат.       Вместе со светом тускнели и воспоминания, их выжигало пламя, искажая, очерняя пережитые чувства. – Отец искал тебя, где ты пропадал, Аякс? – Сегодня я видел белую сову. Она была такой огромной и глазастой! – Мама будет переживать, если ты снова попадешь в неприятности. Ты же знаешь, мы любим тебя, да? – Ты научишь меня рубить дрова? – Позаботься о себе, Аякс. Не взваливай на себя всё это…       Голоса угасали, а вместе с ними он забывал, почему оказался здесь. Оставались лишь ужас и вечный холод. И чей-то смех. Нет, это не может кончиться так. По крупицам, как будто ловил тающие снежинки, он собирал в варежку память. Не важно, даже если лед покроет его полностью, если жизнь покинет его тело, если боль никогда не прекратится, он всё равно сделает это – станет тем, кто сможет защитить их.       Сердце сделало осторожный удар. Мир снова обретал очертания. – Хм?.. Ещё живой?       Он бы никогда не забыл, как мрак разинул пасть и улыбнулся ему. Страх сменился пониманием куда ужасней: сегодня он выживет, но душа его сгинет в синем пламени, горящем в прорезях глаз. Перед ним присел мужчина, сотканный из огня и тьмы, подол его украл звездное небо – вселенную за пределами человеческого воображения во всём её цветастом многообразии. Реальность перестала дышать, но вьющиеся пряди пепельных волос с золотым отливом дрожали, точно на ветру. И в мгновение когда мрак коснулся его души и поглотил её, мальчик дрогнул и протянул руку в ответ.       Хаос улыбнулся ему, и он ответил ему тем же. – ..Тащись сюда! Ты!       Трещины расползались по черному стеклу – заслону между ним и реальным миром. Между миром света и мрака, где жило лишь одинокое, ледяное, синее пламя. Но с каждым новым криком трещин становилось больше – они умножались, ветвились и в итоге стена рассыпалась. Он вырвался из пучины памяти, ошарашенный, напуганный, задыхающийся. – ..Просто выведи его на свет! Всего несколько минут! В таком состоянии он точно не сможет нарушить ваш облюбованный в храме покой!.. Томоко, черт тебя дери! – полный гнева голос Сказителя сотрясал камеру, а гул трясущихся прутьев окончательно спугнул тишину пространства. – Только я выберусь, вспорю тебе глотку! Отправишься вслед за сестрой.       И только тогда он вдруг понял, как сильно бьется сердце, заметил, что мир – мазня из цветов, света и голосов. Холод жидкостью скатывался по лицу, позвоночнику. Чайльд упал, или он уже лежал, но силы вытекали с кислородом, с учащенным дыханием, спотыкающемся в горле, пронизанном болью, спазмами. Что, что, что с ним происходит?..       Щелкнул замок камеры, послышался глухой удар, а следом, мгновение спустя, некто уже тащил его по бесконечным лестницам. Сознание ускользало, падая в самозабвенный ужас, замерзая в ледняках мыслей. Казалось, ещё один удар взбесившегося сердца, и оно просто замрет. Навеки, безучастно остановится в груди. Ещё раз… И солнце ослепило его. – Чайльд!       Он узнал взволнованный женский голос и послышавшийся следом тихий шепоток. Но ни сил искать её в залитом светом мире, ни бороться с усталостью не было – Предвестник опустился на деревянный пол, замер и просто дышал. Заскрипели ступени, раздались голоса, но парень не понимал их, не улавливал смысла: в голове пустота и тишина. Краткая передышка. – Чайльд, ты выглядишь ужасно.       Люмин присела рядом и коснулась его сгорбленной спины. Мягкие, легкие поглажевания будто бы возвращали ему ощущения, чувства, жизнь. – Не это я бы хотел от тебя услышать, – хриплым, почти севшим голосом выдал он, поразившись ему не меньше путешественницы. Он поднял голову и благодарно, но больше вымученно улыбнулся белокурой жрице, что возвышалась над ними с непроницаемым, мрачным выражением на лице. – Не стоило этого делать. Помощь врагу всегда оборачивается ножом в спину. – Прекрати! – Люмин несильно стукнула его. – Сейчас мы не враги. И ты будешь в порядке.       Да, после их заключения он всего дважды выбирался из мрака, видел солнце, но этого было достаточно, чтобы не забыть, где реальность. Этого хватит, чтобы бороться с силой, ему не подвластной, чужеродной, той, что он беззаботно пользовался в стремлении достигнуть цели.       «Скоро, совсем, скоро, мой безропотный лисенок… Мы исполним её желание: звезды, нитью ею соединенные, всегда стремятся к сопряжению», – Чайльд едва ли замечал чуждые потоки мыслей в голове, привычным шумом ворочающиеся где-то там, в океане всех его чувств, мыслей и желаний. Одиннадцатый Предвестник внимательно следил за ломанными движениями Шестого, иногда в порыве возвращающегося к треклятым прутьям, обжигая руки, кожу на предплечьях, броня весь мир и отворачиваясь, шипел, касаясь плеча. – «Грустные истории одиноких сердец хотят быть услышанными. А кто мы, чтобы мешать им?»

____

      Семьсот восемьдесят девять тысяч пятьсот шестой камешек. Семьсот восемьдесят девять тысяч пятьсот седьмой, восьмой, девятый… Моргнул свет – он сбился, лязгнул браслетом по каменной стене, сдирая контуры бледных рун. Вокруг тишина: тошнит от неё, он её возненавидел. Точно вернулся в мгновение, когда только очнулся в этом забытом истинными богами мире, и это его выводило из себя. Раздражение отбивало марш на нервах, прокручивая мысли колесницей по кругу, стерев их до состояние порошка, размытого течениями сознания, ускользающего из рук. – Не может этого быть, Скар. Синьора обожала это! У неё всегда было такое выражение, когда Оссиан в очередной раз терял тебя и метался по всему двору! – Очень сомнительное предположение, – Скарамучча выдохнул, не желая в очередной раз вспоминать погибшую девушку. Но её образ всё равно назойливо мерцал перед взором, и хоть казалось, что произошедшие события избавили его от чувства печали, оно всё равно нашло место, где проскользнуть. – Если бы у неё была возможность, Синьора бы ещё в самый первый день моего прибытия во дворец отправила бы Пунчинелло вернуть меня туда, откуда приволок. Синьора ненавидела детей. – Как можно их ненавидеть? – рыжеволосый парень хмыкнул, взмахивая руками и указывая на Шестого. – Не все же такие испорченные, как ты. – Я не ребенок, поэтому перестань вести себя так!       Чайльд рассмеялся, пожав плечами. Тусклый свет едва вылавливал его силуэт, но Шестому казалось, что даже во мраке, он бы его узнал: эта развязность, широкие жесты руками, чуть склоненная голова при усмешке, – все эти жесты он знал наизусть. И знал, что все они — фарс. – Иногда смотря на тебя, я забываю, что прошло почти десять лет с того момента, когда мы познакомились. Время как-то ускользнуло от меня.       Скарамучча невольно взглянул в его сторону. Не желая этого признавать, но расслышав растерянность в легком голосе, он испытал горечь. Чайльд что-то осознал, и это осознание ему не пришлось по вкусу. Его плечи сгорблены больше обычного, и почему-то это раздражало Шестого ещё сильнее. С каких пор он вообще стал таким… Таким разбитым? Или, может, он всегда был таким, а он, Скарамучча, старался этого не замечать? Потому что если заметить, то придется встать перед выбором, который в любом случае приведет к отчаянию, к привязанности, а дальше – к потере. Он не хотел больше ничего и никого терять, уже давно не жаждал с кем-то сблизиться, кого-то понять, кому-то сопереживать или за кого-то беспокоиться, потому что всё это – дело не в том, что это человеческие чувства, недоступные ему, – всё это значило сделать шаг к кому-то, узнать его лучше, понять, привыкнуть, позволить коснуться своей души. Это значило, что от него снова откажутся, отрекутся, когда пройдет время и интерес угаснет, или когда он не оправдает чьих-то ожиданий… Ему это всё не нужно.       И всё-таки Чайльд был особенно разбит, даже пытаясь казаться целым, даже стараясь самостоятельно собраться из осколков того себя, кем являлся или хотел являться. И Сказитель это знал – всегда знал. Он слишком часто наблюдал за парнем с громким голосом, пылкими речами и горящим сердцем. Возможно поэтому вопреки желанию Скарамучча чувствовал эту привязанность к Одиннадцатому Предвестнику: потому что он тот, кто всегда был на его стороне, раздражал и пытался, в извращенной, странной манере, но всё-таки пытался защитить. Вероятно, в этом и кроется причина его похожей тихой скорби по Алой ведьме – жестокой, холодной, но порой всё-таки сердобольной женщине. И думая об этом сейчас, Сказитель не мог ответить, почему именно эти люди, не обладающие теми возвышенными качествами, что воспевались бардами в героях прошлого, – именно они оставались рядом, несмотря ни на его сущность, его поведение и неприятный характер, несмотря ни на что. Это не поддавалась объяснению.       Тарталья что-то шептал себе под нос, отстукивая ритм на стальном браслете, пока Сказитель преувеличенно громко не откашлялся, собираясь с силами, потому что то, о чем хотелось сказать или же точнее то, что он должен был сказать, казалось ему постыдным, неловким – слишком человеческим: – Возможно, когда мы выберемся из этой… Из этого места, мы снова будем биться, но только уже до момента чьей-то смерти, и всё же думаю, я должен кое-что сказать тебе, Чайльд. – Если это признание в долгой и вечной любви, то спешу уточнить, во-первых, к сожалению моё сердце уже занято, а во-вторых, ты для меня как младший брат, Скар!       Будь у него что-нибудь тяжелое, он бы точно его… Сказитель выдохнул, прогоняя кровавые мысли. – Придурок, кто тебя вообще полюбит? – пальцы чуть дергались, будто Шестой нервничал, будто мысли, которые хотели быть озвучены, уже щекотали неба. Он сцепил пальцы. – Помнишь, когда я сбежал от Оссиана и пропустил какую-то солдатскую тренировку, Царица впервые разозлилась и прилюдно почти обратила меня в лед? – Да. До этого я никогда не видел, чтобы она гневалась на твои проделки, словно ей было всё равно, что ты делаешь и где пропадаешь, – Чайльд замолчал на краткое мгновение, пытаясь вспомнить какие-то детали того дня, но большая их часть расползалась в углы черепной коробки, не желая быть обнаруженными. – Вроде той ночью по её приказу Оссиан вышвырнул тебя из дворца. Тогда как раз наступила самая холодная пора. – Не то, что бы я беспокоился о холоде, и ты это знал, – натянуто произнес Сказитель, перебирая большими пальцами. – Марианна следила за тем, чтобы никто вдруг не сжалился над мной и не приютил. За нарушения воли Царицы дорого платят. Но ты всё равно приволокся и начал мне досаждать. – Не так уж она и следила, вообще-то, – Тарталья рассмеялся, взъерошив рыжие волосы. – Стоило Синьоре обратить на себя внимание Герцога, как Второй и след простыл. – В любом случае! Хоть мне и было всё равно, замерзну я той ночью или нет, когда появился ты, весь покоцанный, испачканный в сене, словно провел в нём несколько часов, выжидая ухода Предвестницы, и ещё этот ужасный шарф… Где бы ты его не взял выглядел он дешево, будто прошел огонь и медные трубы.       Неоднозначный звук донесся со стороны Одиннадцатого, но Сказитель не обратил на него внимание, пытаясь следить за тем, что и как он говорит, избегая неприятного чувства откровения, ему не свойственного. – Тогда я был рад, что ты пришел, – тяжелый выдох сорвался с губ. – И шарф.. В целом он был не так уж плох.       Повисла долгая, звенящая тишина. Странный, личный разговор между двумя запутавшимися людьми, проведшими большую часть своей жизни вместе, справляясь с похожими проблемами, выручая друг друга, даже если никто из них этого не признавал, не замечал, принимал как должное, ведь так и поступают товарищи, но тем не менее, возможно, это было то, что им нужно. Чайльд уже пытался проложить путь обратно, сложить мост через пропасть, а теперь настала очередь Сказителя. И хоть ему требовалось куда больше времени, сил, чтобы сделать что-то в ответ, в особенность – признать, что ему это нужно, он всё-таки это сделал. Попытался в той не красноречивой манере, которой обладал.       Слова повисли в воздухе, не получив ответа, ведь именно сейчас, точно выжидая удачного момента, отворилась дверь. Не смазанные петли скрипнули, когда на пороге перед их камерами появилась никто иная, как нынешняя представительница клана Кудзе – Сара Тэнгу. И её взгляд не обещал ничего хорошего. – Доброе время суток, Предвестники. Настал день, когда справедливость восторжествует!       Капли стекали по переносице, дорожкой разнося прохладу. Сказитель порывисто убрал мокрые волосы с глаз, оценивающе оглядывая двор храма, куда, наконец, после стольких дней заточения вывели заключенных. И хоть было очевидно, что временной главе клана Кудзе, представляющей его интересы и на фронте, и на государственной арене, Саре, безразличен внешний вид Предвестников, и она готова вынести приговор прямо на месте, но на священной территории храма слово Яэ Мико было весомым аргументом. – Очевидно, что мертвецам безразличен их внешний вид, но пока юноши живы и, вероятно, так и останется, сколь бы сильно не было твоё желание, Сара, добиться обратного, – легко проронила жрица, когда солдаты комиссии вывели Предвестников в храмовый зал, в котором и скрывалась тайная дорога к забытым историей темницам. Она элегантно скрестила руки, цокая, оглядывая их и печально вздыхая. – Конечно же, это всего лишь мои домыслы, являющиеся лишь отзвуком в силе указа сегуната, и тем не менее я бы не хотела смущать служительниц храма столь неприятным видом молодых людей.       Жрица пожала плечами и улыбнулась, вынудив Сару нахмуриться: – Если вы понимаете о чем я.       Сара пошла на попятное без особого желания. На пару часов, но солдаты Снежной получили отсрочку перед тем, как комиссия Тэнре заберет их из храма Наруками и доставит в судебный отдел. Яэ же после своего высказывания куда-то исчезла, оставив заботу о Предвестниках двум своим жрицам, достаточно доброжелательным и улыбчивым в отличии от той же Томоко, что обычно тенью ходила за астрологом.       Мона.       Её нигде не было, но это не удивительно, решил Сказитель, изучая двор через окно храмовой комнаты, куда его пригласила женщина в бело-алых одеяниях после того, как юноше, наконец, предоставили доступ к воде. Вместе с грязью, что стала досаждающей второй кожей, ушла и часть усталости, изможденности и раздражения. Но тому способствовал и дневной свет, в обилии лившийся в крохотную, заставленную скудной мебелью комнатку. Холодный пасмурный день, но чувствовался он как теплый глоток жизни, и Скарамучча не мог отделаться от ощущения отягощенного тревожностью облегчения. Да, хоть и чудилось, словно живой мрак, что наполнял голову и творил иллюзии из потока времени покинул его, но кандалы ещё сковывали кисти, иссушая магический источник. И вместе с этим нечто шуршало на периферии сознания, в уголках бокового зрения оно мерцало и рассеивалось, когда Предвестник оборачивался. Так что да, облегчение, отягощенное тревогой, пропитало чувства и мысли. – Вас что-то беспокоит?       Предвестник медленно обернулся к замершей у входа жрице. На её подсушенном возрастом лице не было улыбки или привычного презрения к солдату чужой страны, обвиненного в массовом убийстве людей и попытке государственного переворота – женщина чуть поклонилась ему, оставив на столике стопку темно-фиолетовой ткани и подняла взгляд, полный некоего участия, волнения. Сказитель смешался, напрягся, будто выжидая, что следом за этим показным, безобидным поведением, подобно внезапному удару ножа, промелькнет какая-то ему знакомая эмоция. Однако жрица лишь замерла у столика, сложив руки в рукава, и молча вопрошала, в действительности готовая попытаться помочь, если есть такова нужда.       Зашуршали белые рукава рубахи, когда показались пухлые ладони и женщина изобразила прихлопывания у шеи – Сказитель вдруг заметил, что безотчетно оттягивает ворот футболки, точно тот душит его. – За исключением нависшей смерти? – мрачно проронил он, опуская руку.       Жрица понимающе кивнула. В ровном, холодном свете дня темные волосы, убранные в пучок, переливались серебром. Преклонный возраст подбирался к этой женщине, ступая тихо и неслышно, закрадываясь в отдельные черты лица, контуры тела и в оттенки тона голоса, но почему-то движения рук оставались плавными, почти танцевальными, плечи всегда расправлены и голова высоко поднята – в серых, казалось бы, неприметных глазах сияла сила жизни. В свои годы жрица была живей многих молодых людей. – Даже солдаты боятся смерти, но почему-то мне кажется, вас беспокоит не её приближение. Пока вы вместе с другим юношей здесь, наш долг, как служительниц храма, подарить вам ощущение покоя, – она прикрыла на мгновение глаза, выжидая чего-то, но потом чуть поклонилась и направилась к фусуме. – Когда болтливого паренька приведут, госпожа Кудзе прикажет забрать вас, но до того я останусь снаружи. У вас есть время перевести дыхание. – Я… – он будто подавился своим голосом, прозвучавшем раньше, чем Сказитель это понял. Жрица замерла в дверях и обернулась, заинтересованно подняв редкие брови. – В храме ничего не происходило?       Когда Предвестники выбрались из темниц, они узнали, что прошли сутки с того момента, когда между Сказителем и астрологом приключился тот неловкий разговор. В целом не было ничего необычного, что Мона, тогда быстро сбежавшая, так и не появилась. Однако с приходом Сары Предвестники так и не встретили ни Мону, ни путешественницу. Служительницы храма, в том числе и Яэ Мико, вели себя обыкновенно. Так что, вероятно, развившаяся в юноше подозрительность ко всем и вся была вызвана длительной изоляцией, и всё же… – На сколько мне известно, в храме не происходило ничего, о чем не знала Гудзе, – женщина чуть прикрыла фусуму, чтобы их разговор не достиг ушей солдат Тэнре, оставленных в коридоре. – Или вас интересует что-то конкретное? Или кто-то? – Куда исчезла приставленная к нам жрица? Томоко?       Единственный раз на кругловатом лице жрицы дрогнула улыбка, а в серых глазах блеснуло любопытство, молодившее её до неузнаваемости. – Вероятно там, где и девушка, о которой вы хотели бы спросить, но не смогли себя заставить, – вдруг погасшие молнии сверкнули в крови, вызванные раздражением. Он уже успел позабыть это приятное чувство тока, щелкающего под кожей, но сколь быстро оно вернулось, вспыхнуло, столь же мгновенно и исчезло. – Не доверяйте всему, что видите или слышите. Чаще наши глаза и слух обманывают нас, но чувства – ключ к истине.       Жрица проскользнула в дверной проем, проронив что-то вроде: «Не забудьте своё хаори». Сказитель остался один в комнате со своими мыслями: ответов он не получил, а лишь больше встревожился. Где-то играла церемониальная мелодия, звучали детские голоса, шуршали метлы и шелестели цветы сакуры, – плавно, размеренно журчала жизнь, и как бы Сказитель не старался, не мог понять, почему. Почему ему кажется, что так не должно быть? Ведь не происходит ничего: окружающие его люди будто играют какой-то слаженный спектакль, в котором ему не отведено роли, кроме наблюдателя.       Он был уверен: что-то не так. И дело было даже не в том, что Чайльд за всё время их прибывания в постоянно качающейся, душной, темной крытой повозке не проронил ни слова. Одиннадцатый замер, вслушиваясь в цокот копыт лошадей, в тихие разговоры солдат, конвоирующих повозку с заключенными, и в нарастающий гул ветра. Дело явно было не в Тарталье, нет, воздух вокруг пропитался электричеством, просыпающемся в крови.       Когда Сара Кудзе явилась снова по их души и объявила, что теперь судьбы Предвестников перешли под юрисдикцию комиссию Тэнре, а содействие расследованию Верховной жрицы непременно положительно скажется на общественном мнении и на исходе судопроизводства, солдаты уже стояли у подножья горы несколькими взводами, ожидая появления двух самых опасных человека на территории острова. Хоть никто из них и не догадывался, что кроме них в Инадзуме где-то притаился ещё более пугающий зверь. Затихнув, он выжидает подходящего момента, чтобы наброситься, и Чайльд резонно подметил, что для Герцога и его пылкого нрава, он слишком тянет, и это уже само по себе подозрительно. Вряд ли у Третьего Предвестника не было плана насчет сложившейся ситуации: всё-таки решалась судьба ни кого-то, а солдат другого правителя иной страны, а это дело деликатное, ведь одно неверное решение или неправильно пролитая кровь может развязать войну между двумя королевствами, что обернется катастрофой. Однако Герцог молчал, он так и не появился, чтобы изменить ход расследования. – Благодарю вас, Верховная жрица, за предоставленный приют обвиняемым на время проведения расследования. Комиссия Тэнре учтет ваше содействие в вопросе, – Сара поклонилась Яэ, как того требовали этикет и положение жрицы, в ответ на что девушка мягко улыбнулась и взмахнула своим гохэй. – Но теперь дальнейшая судьба Предвестников переходит под нашу юрисдикцию. – Хорошего пути тебе, Сара, и безоблачного неба, – запели колокольчики, которых не было, когда жрица взмахнула на прощание ладонью. – Будьте бдительны, воля богов переменчива. Сегодня они на твоей стороне, а завтра – на их.       И вот в тот момент что-то произошло. Тэнгу приказала солдатам увести Предвестников, а сама осталась выяснить местонахождение путешественницы – девушки, на прямую связанной с Чайльдом, замеченным на территории Сопротивления, а в дальнейшем и по донесениям бывшем под подозрением за гибель людей Сангономии. Ирония в том, что временной главе клана не было дела до потерь вынужденного союзника, жившего и служившего для иного божества, некогда поверженного Электро Архонтом, однако эта страница в досье Тартальи явно играет немаловажную роль для построения доказательств. Словно этим она пыталась сказать: «прецедент уже был, поэтому нет гарантий, что Предвестник, не раз замеченный на местах массовых убийств, не является непосредственно тем, кто их учинял». Притянутое за уши, однако для присяжных и прессы упоминания столь громкой фигуры, как жрицы Ватацумии, путешественницы в одном предложении с Предвестником и резней будет достаточно, чтобы заранее сложить предвзятое мнение о нем. О них.       Тогда, казалось, вина самого Шестого Предвестника ещё больше размывается в тех фактах, что играли против Чайльда: участие в покушении на путешественницу, заключение под стражу солдатами Сангономии и уличении на месте их гибели, покрытым кровью и с изъятым ранее Глазом Бога, громкие и двусмысленные заявления, провокация с его стороны и многое другое. Но вот только Кудзе Сара и её расследовательский отдел обнаружили следы магии Сказителя на фабрике, где фатуи производили поддельные амулеты, пропитанные Порчей, которые постепенно высасывали жизнь из их обладателей. Большой объем опасного украшения попал на рынок и разнесся по всей стране, подобно чуме скашивая и обычных людей, и возжелавших силы солдат. И это ещё не всё – храм, где он самолично расправился с бесчисленным количеством людей и сейчас Скарамучча даже не вспомнит, сколько из них были его люди, а сколько – солдатами комиссии. – Попробуй, – Чайльд поднял руки с цепью, соединенной между стальными браслетами. – Это твой единственный шанс.       Сказитель тогда бросил взгляд на человека, облаченного в фиолетовую солдатскую униформу, крепко сжавшего древко копья. Не нужно читать мысли, чтобы догадаться, сколько сил требовалось этим безмозглым солдафонам, чтобы не заколоть Предвестников прямо здесь, воспользовавшись тем, что обладатели Порчи сейчас впервые в их жизни не могут ничем ответить. Но, возможно, благодаря проведенным бесконечным дням и ночам в заточении собственных мыслей и бессилия, Сказитель почти свыкся с этим фактом, хоть он и оставался для него болезненным осознанием, и всё-таки юноша лишь усмехнулся, когда солдат в форме, явно взятой с чужого плеча, направил в их сторону копье и кивнул, молча приказывая ступать прочь из храма следом за шествующим впереди взводом. – Кудзе Сара! – будто из золотого блеска возникла девушка в белом платье. Люмин взмахнула сложенным вдове листом бумаги. – Они! Синий и красный они сбежали. Я нашла эту бумажку на доске объявлений, когда возвращалась с поручения.       Бессмысленная глупость какая-то, промелькнуло в голове Сказителя. Но теряющее краски и прежнюю свою непроницаемость лицо генерала комиссии говорило, что заявленная несуразица вполне имела место быть. Скарамучча невольно взглянул на Чайльда, который едва сдерживал смех: его губы подрагивали, неестественно сжатые, а голубые глаза лихорадочно блестели при виде пташки, принесшей весть. Шестой скривился. Возможно, он начинает понимать, о чем говорил Одиннадцатый. – Я разберусь с этим позже. Они сейчас не приоритетные цели, – Тэнгу раздраженно закусила губу. – Позже я отправлю отряд, чтобы.. – Нет-нет, Сара, ты не понимаешь! – крохотная девочка по имени Паймон взвизгнула, бесцеремонно прерывая генерала. – Кудзе Масахито исчез. Он же главный наследник твоего клана! Паймон уверена, это дел грязных они! Скорее всего они хотят тебе отомстить за то, что ты несправедливо обвинила их народ в ужасных делах. Именно-именно! – Кажется, я слышал что-то такое, когда прибыл на Инадзуму, – беспечно встрял Чайльд, обратив на себя внимание и жриц, смиренно выступающих свидетелями этой сцены, и солдат, замерших под тори у самой лестницы. – Столько жертв, и всё напрасно, потому что комиссия Тэнре заявила, что в недавних нападениях и в действительности были повинны они. Злые, опасные демоны.       Путешественница передала бумагу Тэнгу. Побледневшая, точно смерть, она развернула лист, пробежалась по нескольким кривым строчкам и нервно смяла его. Обычно сдержанная и холодная, девушка вдруг взорвалась: выхватила из воздуха лук и резко обернулась к заставшим подчиненным, заинтересованно глазевшему Чайльду и скучающему Сказителю. – Ох, какая щекотливая ситуация, Сарочка, – Яэ прикрыла ладонью губы, не пытаясь скрыть приторность улыбки. – Никак нельзя позволить пострадать наследнику одного из ведущих кланов, даже если этот клан уже ничего не стоит. Но не переживай за судьбы Предвестников, думаю, путешественница обеспечит их беспроблемное прибытие в ваше подразделение. Я права, Люмин? – Определенно Люмин и Паймон самые лучшие конвоиры в мире, ни один преступник от них не сбежит! – девочка улыбнулась, гордо скрещивая ручки на груди. – Сара, мы всё сделаем!       Повисла выжидающая тишина, точно сжатая с двух сторон нагнетающим стальным небом и нарастающим ветром. Предчувствие, накаленное до предела, сверкало, как электрическое поле между двумя магнитами.       Сказитель отвлекся от происходящего, обернулся, и в один миг капли дождя посыпались, словно вода на раскаленную сковороду. На балконе крайнего храмового сооружения, держась за алые поручни, застыла девушка с темными волосами, заплетенными в хвостики, склонила голову, опираясь на ладонь, и наблюдала за разворачивающейся сценой. Мона моргнула, будто тоже забывая про разгорающееся политическое пламя – их взгляды встретились. – Ты…       На женском лице нарисовалась улыбка – задорная, яркая и слишком легкая для астролога. Точно она была миражем, сладким, таинственным и выдуманным. Сказитель нахмурился, и кто-то толкнул его в спину, понукая сдвинуться с места – это был солдат в мешковатой униформе со светлой челкой, выглядывающей из-под амигасы. Когда Шестой обернулся, то астролог всё также стояла на том треклятом балконе и улыбалась так, что у него самого сводило зубы.       Предвестники покинули храм, и теперь в крытой повозке без решеток и щелей их везли в столицу. Скарамучча сжимал пальцы в кулаки и снова разжимал – с каждым вдохом запахи дождя, скачущих в небе молний, струящегося в крови тока и магии, вырывающейся из засохшей почвы колодца, обрушивались потоком, наполняя легкие. Тревожность достигла апогея, когда повозка вдруг замерла, послышались крики, возня и лязганье стали. – Это «что-то», наконец, началось, Скар, – натянутый голос из полумрака повозки прозвучал с придыханием и предвкушением. Чайльд улыбался, и Шестому не нужно было видеть его лицо, чтобы это понять. – Как думаешь, кто это? Герцог или путешественница? – Ни тот, ни другая. – Откуда такая уверенность?       Он не мог ответить, откуда такая убежденность, почему он вообще вдруг решил, что их настиг не Герцог, возжелав то ли убить его, то ли исполнить указ Царицы или не путешественница, захотевшая спасти Предвестников, с одним из которых связана её подруга. Хотя почему не мог? Привыкнув врать самому себе, Сказитель иногда забывал, что порой это бессмысленно. – Это, чтоб гром её разразил, Яэ Мико. Эта лисица...       Щелкнул замок – Шестой Предвестник ударил ногой, дверцы распахнулись. Сверкнула молния, обернувшись острием идеально ложившегося в ладонь меча. Легкость вернулась в конечности, наполнила вдохи. Сказитель за один вдох схватил солдата за грудки и почти вжал ребро меча в его шею.       Дождевые капли шипели, касаясь оружия. Молнии ожесточенно щелкали в пространстве вокруг, электричество сталкивалось с водой и вспыхивало фиолетовым. Сердце гнало кровь по жилам, радуясь взрыву знакомой магии, затопившей мгновение острой, сокрушающей боли, выстрелившей по кистям в момент, когда последняя руна на железе рассыпалась. – Опусти оружие, Предвестник, – Люмин натянула тетиву. Клякса света на фоне серого пейзажа, погубленного дождем. – Вы, оба, опустите оружие! – Только после того, как эта девка ответит мне, – Сказитель грубо сорвал шляпу с солдата, не замечая кунай, иглой застывший чуть ниже ребер. Кучерявые белые волосы рассыпались пышным ариалом, гаснувшим с каждой попавшей на него каплей. – Где она? Настоящая Мона?!       Вот, что было не так, что было неправильно. Пазл сложился, когда Скарамучча увидел ту девушку, что улыбалась ему, – идеальное, неотличимое отражение колдуньи, безукоризненно передающее не только взгляд, движения, но и эмоции, которые, казалось, могли отразиться на её лице, и Предвестник явно представлял, как астролог улыбается такой легкой, беззаботной улыбкой. Столь мягкой, как однажды в пещере, стоило ей коснуться своего дара – соединившей их нити. Но в храме была красивая фарфоровая кукла – она пустая, поэтому эмоции были искусственными, чистыми, не отыгранными. В них не было чего-то важного. В них не было её. И главное, что поразило Сказителя так, что на мгновение мир будто замер, разделив его потрясение, – в то мгновение, когда Мона взглянула на него, Скарамучча ничего не испытал. Ни раздражения перед её обычно прямым, острым взглядом, ни покалывания в груди. Ничего. Тишина. Штиль… И холодные мурашки вдоль позвоночника. Так словно… Словно ему не хватало этой бури чувств. – Отпусти меня, и тогда я скажу, а в противном случае, кто-то из нас останется гнить на этой промозглой земле, – голос звенел как лед, стукающийся о стекло стакана, когда Томоко сжала кунай до белеющих костяшек, вжимая его острие в Предвестника. Но ни ему, ни ей не было дело до опасных оружий, способных одним неаккуратным движением оборвать их жизни. Куда важней, реальнее была злость, вскормленная ужасом и ненавистью. – Умрет твоя Мона или выживет, мне плевать, Предвестник. – Томоко, не зли его, – Паймон махала руками, прячась за спиной путешественницы. – Мы должны… Люмин, осторожно!       Вспышка озарила предгорье, заливая белой краской солдат, безжизненно лежавших на черной, прожженной земле, и тех, что ещё стояли на ногах и бились с чудищами, стертыми светом молнии. Но за светом приходит мрак, и волчьи разрыва взревели, когда фиолетовые змеи пробежались по небу, копья людей направились против них, а их альфа оскалил клыки, замахнулся огромной лапой и вдруг замер, рассыпался и исчез в фиолетовых искрах.       Томоко едва устояла на ногах, обернулась, пораженная скоростью произошедшего: Шестой предвестник одним взмахом меча перерубил цепи, толкнул её и проведя ладонью по острию, вытянув его, располосовал чудовище резкими, уверенными ударами. Жар электричества подпалил белые локоны, человеческий дух в теле умелого бойца чуть дрогнул, увидев силу, что всё это время была запечатана, накапливалась и теперь, наконец, стремилась обрести свободу. – Так мне нравится больше, – Чайльд усмехнулся выпуская путешественницу и Паймон, которых чуть ранее успел вытащить из-под атаки разложения нескольких менее крупных волков. Он провел ладонью по зачесанным рыжим волосам, любуясь удивлением девушки. – Когда я тебя спасаю, а не наоборот. – Что? Как ты, вы..       Одиннадцатый Предвестник пожал плечами, извлекая из кармана темно-синего хаори, похожего на то, что было на Шестом, грушевидный листок. Его жилки светились голубым, а потом – несколько капель упало, смочив зелень, – что-то сверкнуло, и в ладони возник Глаз Бога. – Проделки тануки! – Паймон захлопала в ладоши. – Так об этих шалостях говорила Яэ Мико! – Хватит болтать.       Все, как один, обернулись к Шестому Предвестнику. Молнии струились по рукам, обращаясь в подобие накидки – дикой, опасной, непредсказуемой, – фиолетово-синим свечением обрамляя его темный силуэт. Полы и рукава хаори бились на ветру, подхватывающем шум рева выживших волков, звон стали солдат, заглушая беспокойные мысли путешественницы, жаждущей рвануть и помочь несчастным людям, но она не двинулась с места, замерев между Одиннадцатым Предвестником и Томоко, прокручивавшей в одной руке кунай, а пальцами другой сжимавшей три сюрикэна.       Холодная вода смочила одежду, но во вспыхнувшей магии не было места холоду – лишь опасному жару, грозящему спалить всех на своём пути. – Я спрашиваю в последний раз, безмозглая недониндзя, где она? И если ты хочешь ещё хоть раз взять в руки свои игрушки, то лучше отвечай быстро.