Созвездие

      День с самого начала обещал быть невыносимо долгим. Она не могла ничем себя занять, потому что стоило только присесть, как мысль о ритуале сама рождалась в голове, накручивая опасения. Мона не могла справиться с раздражением и беспокойством, и понимающие это спутники старались всячески избегать её общества, если она становилась особенно сквернословной. Паймон даже в какой-то момент обвинила её в слишком тесных отношениях со Сказителем, раз она научилась столько гадостей говорить. Хоть компаньонка и не заметила последующую перемену обиженная какой-то сказанной астрологом репликой, но Аякс с Люмин многозначительно переглянулись. Рыжеволосый Предвестник подмигнул путешественнице, а та только закатила глаза. – Какой смысл переживать, если вы связаны? – разрушила неловкость тогда Томоко, перелистывая какую-то книжку и без интереса откладывая её в сторону. – Если умрет он, умрешь и ты. Так в чем проблема?       В этом была правда, но Мона не могла сказать им, что даже понимая это, беспокойство не проходило. Не обязательно может грозить смерть, чтобы разрушить человека, а абстрактный рассказ Калли об Огненном Ритуале совершенно не успокаивал и давал огромный размах воображению. У Сказителя было слишком много внутренний демонов, чтобы не опасаться за его состояние. Хотя, может, Мона просто пыталась оправдаться. Она злилась не из-за волнения и неизвестности о нем, а оттого что не могла об этом поговорить в открытую. Только Люмин знала о её возможных чувствах и чем те вызваны, но другие… Астролог не находила сил раскрыть насколько тесно её общение с Шестым Предвестником. Да, её раздражала эта скрытность, будто она делала что-то неправильно, будто прошедшая ночь тоже была неправильной, ошибочной. Эта безмолвная характеристика преследовала её везде.       Первый день Мона провела в обществе Люмин, потому что была особенно расстроена или рассержена – не понятно. Она чувствовала всё сразу. Люмин и Паймон сносно терпели всплески её грубости и не прошенного сарказма, но в итоге куда-то сбежали, а сменившая их Томоко была молчалива и безразлична ко всему вокруг, кроме её оружия и дерева, в которое она раз за разом отправляла кунаи. Один бросок, другой, третий – и она шла за ними, резко выдергивала, возвращалась и повторяла заново. На месте, куда неумолимо летели оружия уже была глубокая изрезанная впадина. – Тебе не жаль их? – Кого? – Деревья, – Мона нашла себе место на траве среди вянущих белых цветочков, на которых она пересчитывала иногда лепестки, занимая себя этим вечером. Аякс сообщил им, что ему срочно нужно в город и исчез, а Люмин и Паймон, вероятно, последовали за ним лишь бы не находится с Моной под одной крышей. Их решение не печалило астролога, потому что она была слишком занята своим внутренним негодованием. – Твой Глаз Бога всё-таки Дендро.       Ниндзя повернулась к ней, и её тонкая бровь издевательски изогнулась. – А ты тоже каждый раз страдаешь, кипятя воду в чайнике? – Нет, но растения живые, – неуверенно оправдывалась она. – Мне так всегда казалось.       Неловкое молчание ощущалось влажным, вечерним ветром. Осень снова напомнила о себе, и сегодняшнее тепло сменилось резкой прохладой, вынудив гостей искать в шкафах какую-нибудь плотную и теплую одежду. Мона была рада надеть белую рубашку и темно-синий сарафан с желтыми узорами, чтобы скрыть откровенные пятна на ключицах и плечах. Собираясь сегодня утром, астролог провела долгий час у зеркала, а потом еще на какое-то время заперлась в комнате, не способная избавиться от ярких воспоминаний и при этом смотреть кому-то в глазах, не теряя самообладание.       Томоко взвесила последний кунай в руке, потом поманила к себе астролога и смело сжала её пальцы вокруг оружия. – Выпусти пар, иначе они точно останутся ночевать на улице, – серьезно произнесла она, будто перед ней была не хрупкая колдунья, а чудовище с тремя головами. Мона скривилась в усмешке, неумело поворачивая кунай в руке. – Нет ничего лучше нагрузки, чтобы избавиться от напряжения. Давай, попробуй попасть в ту выемку. – Не в жизнь у меня не выйдет. – Уже сдалась? – Томоко скрестила руки и один уголок губ дрогнул. – Мне казалось, Мона Мегистус самая упрямая женщина, которую я когда-либо встречала, и она так просто не опускает руки.       Это прозвучало как вызов, и у Моны хватило пылкости характера, чтобы повестись на него. Правда, проведя некоторое время в попытках бросить кунай так, чтобы он хотя бы остался торчать в стволе дерева, а не падал сразу же, как касался, она не раз поймала себя на проклинании своего ужасного нрава, но показать, что она злиться и раздражается из-за неудач, не хотела. Томоко же терпеливо ожидала в стороне и наблюдала, пока в какой-то момент не отобрала кунай и не начала медленно объяснять, как его держать: куда положить пальцы, как сжать их, рассказывала о движении руки и силе, которая вкладывается от плеча до кончиков пальцев, сопровождая слова демонстрацией. Потом она вручила оружие девушке, приказав повторить всё, что было сказано, и Мона послушно повторяла, а ниндзя выравнивала локоть, поправляла пальцы и замах. Репетируя бросок, но не отпуская кунай, астролог сосредотачивалась на движении мышц, на тяжести и холоде металла под кожей, на желании, наконец, достигнуть своей цели и в один момент, отпустив оружие, оно угодило в дерево, дрогнуло и замерло. Радостный возглас спугнул птиц с крон. – Ты видела? Он не упал! – разгоряченная, воодушевленная Мона в миг оказалась у дерева, собрала все свои неудачные попытки и с благоговением выдернула один кунай, который вонзился в ствол. – Невероятно! Томоко, ты потрясающая!       Она не заметила, поглощенная своей маленькой победой, но её учителя передернуло. Томоко неловко переступила с места на место, и черта губ выровнялась в тонкую линию. Но даже не видя, Мона привыкла чувствовать людей, и поэтому её веселье омрачилось непонятной кислотой, когда она взглянула на ниндзя. – Ничего. Просто шрамы побаливают, – отмахнулась та. – На мгновение я вспомнила Хотару. Она часто так говорила. – Хотару… Твоя погибшая сестра, – понимающе прошептала Мона. Предчувствие просыпалось всегда, когда она подбиралась к каким-то потайным дверям чужой души, куда прилично было бы не заглядывать, но такова была её работа и иногда от привычки так сложно избавиться. – Она пропала вместе со Скарамуччей, да? Прости, я не хотела лезть не в своё дело, просто, может, если ты выговоришься, тебе станет легче. – Для кого ты это делаешь? – безучастно уточнила Томоко, забирая кунаи и закрепляя их на бедре, прям под её любимым кимоно темно-желтого цвета с зелеными элементами. – Для меня или для него? – А есть разница?       Томоко хмуро глядела на неё, перебирая пальцами кожные ремни. Так долго она молчала, что солнце уже успело закатиться за горизонт, а небо стремительно потемнеть, вынудив девушек отправиться за стены замка, в уютное тепло гостиной, где пришлось растопить камин, так как холод осени начал соседничать с гостями. Мона уже успела растерять всю легкость после упражнений и победы над неудачей, разум снова вспомнил о назойливом и завертелся вокруг мрачных мыслей. Она невольно вспомнила то немногое, что сохранилось в памяти после вчерашнего использования дара. – Я не намерена изливать кому-то душу, – резко оборвала тишину комнаты и поток мыслей астролога замершая у камина Томоко. Она упрямо смотрела на плясавший за решеткой огонь, и в свете желтого пламени её волосы сверкали шелковой позолотой. – Нет людей, у которых не было бы проблем, и поэтому нет смысла сваливать свои на чужие плечи. Но я понимаю, что исчезновение моей сестры – не только мой груз.       Мона присела на диван и обняла квадратную подушку, наблюдая, как отблески пламени меняют обычно хмурое лицо женщины перед ней. – Хотару, как и я, должна была стать членом Сюмацибан, но её здоровье не позволило. Так бывает, не всякий желающий может перенять искусство моего ремесла и приносить пользу господину. Обычно, правда, дети остаются с родными и их жизнь мало меняется, они просто привыкают жить, забывая о тех, кто стал тенью клана Камисато, но у нас не было такой роскоши. Родителей не стало, поэтому Хотару пришлось отправить в храм Наруками на попечительство жриц и Яэ Мико. Гудзи знала моего мастера, поэтому сделала исключение и согласилась приютить еще одну сиротку. – Там она познакомилась со Скарамуччей, – догадалась Мона, начиная складывать замысловатый пазл. – Эи переложила заботу о нем на плечи Верховной жрицы, и поскольку они были примерно одногодками, – так казалось, – Хотару заинтересовалась им.       Ниндзя что-то буркнула, отворачиваясь от огня и опираясь плечом на каменную кладку. Выражение её лица ничего не выдавало, никаких эмоций или мыслей, только карий цвет был холодным, неестественно жестким. Мона любила кареглазых людей, потому что обычно этот цвет всегда сочился теплом, каким-то глубоким зерном запрятанных крупиц разбитого солнца, расплавленного золота или терпкого меда. Вот только Томоко умела смотреть на мир так, что казалось, она видит лишь кладбище, не увлекающее её внимание. Было в её жизни хоть что-то, что распаляло в ней желание? Мона решила, что не хотела бы узнать печальный ответ. – Не думаю, что ей было дело до их возраста. Даже если бы Предвестник был младше или старше неё на многие годы, вряд ли её интерес к нему ослаб бы, – непонятным движением она изобразила что-то в воздухе. – Хотару была жадна до знаний, до всего, чего не понимала. Очевидно, что кукла бога её заинтересовала. Ей нравилось играть с ним. – Скар не игрушка, чтобы с ним играть, – слишком пылко бросила она, и тут же закрыла рот, испугавшись, что испортила вдруг наладившийся контакт между ними, но Томоко лишь пожала плечами, точно ей было всё равно, что она думает о её словах. – Так и что случилось дальше? Раз он ей был интересен, то, получается, когда Скар решил сбежать и отправиться в Снежную, Хотару последовала за ним? Разве в этом его вина? – Может да, а может нет. Мы не знаем, что произошло на самом деле: ты будешь защищать этого парня, а я – свою сестру.       Нельзя отрицать правдивость сказанного. Мона раздосадованно выдохнула, теребя края подушки. – В любом случае факт остается фактом: Хотару покинула храм следом за ним, и угодила в лапы другому Предвестнику. Я долгие годы пыталась найти хоть что-то о нем, но лишь в последние несколько лет, когда в Инадзуму начали стекаться фатуи, мне попались отрывки информации, – она опустила взгляд, как если бы мысли её становились настолько мрачными, что смотреть на кого-то значило открыть чувства, которые истинно переживаешь. – Он ещё более безумен, чем многие его товарищи. Порча искажает всё, к чему прикоснется, и это ты знаешь не хуже других.       Хоть Мона и сдержала порыв коснуться бедра, но от ниндзя не укрылся быстрый взгляд. Мерзкого пятна на коже больше не было, и боль не возвращалась, но думая об этом, астролог непроизвольно вспоминала о других оставленных ей шрамах. Пальцы скользнули по бугоркам на внутренней стороне рук. – Ты слышала о поддельных Глазах Бога? Так вот, этот безумец вознамерился не просто создать нечто настолько кощунственное, он пытался соединить душу человека с Глазом. Создать искусственную магию, – Томоко поморщилась от презрения. Даже мысль о таком богохульстве переворачивала нутро. – И он ставил опыты на людях, в основном на детях, потому что они якобы лучший, неискушенный материал, не омраченный человеческими желаниями и чувствами, которые могут помешать «сращиванию». – Звезды! Не говори, что твоя сестра… – Вероятно, – сухо, жестоко и ровно ответила Томоко. – Теперь ты понимаешь. Может, Сказитель и не заставлял мою сестру идти с ним, но и не остановил. Насколько бы правда не была ужасна, я должна узнать её, встретиться лицом к лицу с тем ублюдком и понять, как развернулась судьба моей младшей сестры. Не важно, переживу я это встречу или нет, но конец не изменится, поэтому, Мона, не пытайся сблизиться со мной, понять меня. Ты и остальные слишком пылко хватаетесь за друг друга, рискуете, и я не хочу быть частью этого. – Почему? – она подорвалась с места. Как можно так говорить после всего, что они пережили, после того, как сама Томоко выбрала остаться с ними и бороться? – Не обязательно сидеть в своей скорлупе. Даже если ты вознамерилась умереть, в одиночестве это делать намного печальнее. – Потому что я не сделаю того же для вас, – пальцы на плечах побелели от силы, с которой она их сжала, сохраняя спокойствие. – Я здесь лишь потому, что это выгодно. Когда встанет выбор, я не выберу вас.       Так и закончилась их небольшая беседа. Томоко развернулась и стремительно покинула гостиную, оставив Мону созерцать её бесплотный дух какое-то время, разбираясь со всем, что она узнала, с разочарованием и бессильной злостью.       Люмин в компании Аякса вернулась слишком поздно, чтобы заметить отсутствие астролога в своей спальне. Мона долго ворочалась в своей кровати, так как Томоко не соизволила вернуться, и в итоге сдавшись под натиском тяжелых мыслей, перебралась в спальню Предвестников. В ней было тихо и одиноко пусто, и казалось, неправильно валяться в его кровати, несмотря на проведенную ночь вместе. Мона долго переминалась, почти решила возвратиться, но потом что-то в её неугомонном характере пересилило, и она всё же забралась под одеяло, которым ещё утром застелила кровать. Испытывая сомнения насчет своих прав поступать так, астролог погружалась в пучину раздумий.       Если отринуть мишуру из проклятия, вспышек страсти и вызванных адреналином чувств в опасных, отчаянных ситуациях, кем они друг другу приходились на самом деле? Давно отойдя от положения врагов, пересекая тему вынужденного сотрудничества и сосуществования, ярко ощущающейся в прошлом, она не могла уловить момента, когда всё переменилось. Она убеждалась в очередной раз, что Предвестник не был ей ни врагом, ни другом, а назвать его кем-то еще язык не поворачивался. Хоть подруга и поддержала её, Мона чувствовала какую-то недосказанность, искаженность отношений со Сказителем. Ему не была безразлична её судьба, если быть чуточку смелее, то даже, может, почти в том же ключе, что и ей не безразлична его. Опасная, опьяняющая мысль. Но она подтверждалась во всяких мелочах: в его беспокойстве, бесконечных взглядах, непрошеном стремлении уберечь, защитить и в искреннем интересе в том, что она говорит, хотя иногда Мона говорила слишком много и громко, и Предвестник честно озвучивал это.       Мона подмяла под себя подушку, натягивая на плечи чужое одеяло, окунаясь, как одержимая, в свои мысли, окрашенные ароматом юноши с обычно злым взглядом, но порой настолько открытым и честным, что заходилось сердце. Никогда ей не доводилось чувствовать себя так, будто она заблудилась в лабиринте своего сердце, своих чувств, а выход был лишь один, и она знала, где он, но продолжала обманывать себя, плутая по тупикам. Позволь себе помечтать, предположить, что нет ничего, кроме желаний, что придет на ум? По-настоящему ли всё это? Мона высвободила из-под одеяла руку, подняла, представляя нить на кисти, а потом домысливая, как другой конец повязан на мужской кисти. Жаркая дрожь пробежала по телу, и астролог выругалась, пытаясь настроить мысли на нужный лад. Нельзя мешкать, пора решить это, иначе её душа изноется от неуверенности, страха и надежды.       Сосредоточившись на внутренних мыслях, астролог отыскала то, что хотела, ухватилась, потянула и в реальность скользнул золотой блик. Она резко села, ловя между пальцами тонкую ниточку. Дыхание сбилось, когда девушка ощутила в другой руке прохладу знакомых ей ножниц. Руки дрожали, всё нутро противилось, стоило лезвию ножниц скользнуть по волшебной нити – и та испуганно отпрянула, легко, едва слышно зазвенела. Чистый, очаровательный перезвон. Она точно молила хозяйку пощадить её, сохранить, сберечь.       Секунда сомнений, и Мона резко отбросила ножницы – те разбились в серебряную пыль. – Нет, я не имею права принимать это решение в одиночку!       Астролог дрожала, точно на неё вдруг напала лихорадка. То ли холод, то ли жар изводил её, а слабость поселилась в конечностях до судорог. Вдохи учащались, и Мона сползла с кровати, поспешно распахнула окно, впуская холодный осенний ветер. Воздуха было так много, что он наполнял легкие под завязку, морозил кожу, насыщал кровь, однако почему-то она не могла надышаться, и каждый вдох будто бы только тратил оставшийся кислород в груди. Ноги подкосились. Хватаясь за раму, задела стол, и что-то рухнуло, с громким железным звоном покатилось по полу. Паника отупляла разум, лишенный кислорода. Ужасная мысль вдруг посетила её: «Я умираю!»       Пол притянул ослабшее, бьющиеся с неизвестной преградой дышать тело. Мона хваталась за ткань ночного платья, готовая расцарапать шею, грудь, лишь бы добыть немного, кусочек воздуха. Давление в ушах напоминал надувающегося в голове ежа. Она бессильно повернулась, сдирая кожу на пальцах о половицы, и вдруг перед ней снова показалась ниточка, а под ладонью ножницы. – Разрежь её, Мона, – знакомый, суровый осколок голоса врезался в сознание. Скрип пола, и рядом мелькнула тень. – И ты снова сможешь дышать. Он не стоит твоей жизни.       Сердце бешено колотилось, уничтожая последнее, что было в легких. Даже бессмысленные попытки сделать вдох приносили лишь тупую боль, медленно угасающую следом за зрением и другими ощущениями. Кто-то ударил в дверь, позвал её, потом снова застучал, но звуки отдалялись. – Ты знаешь, это единственный способ, – чьи-то пальцы скользнули по голове в успокаивающем жесте, будто в груди не разрастался пожар, будто бы слезы не катились по щекам, пока она боролась с тем, чего нет, а просто прилегла отдохнуть. – Этой связи не должно было быть с самого начала. Разрежь!       Она почти хныча сжала пальцы вокруг ножниц, не чувствуя их движения, точно они ей и не принадлежали. Кто-то поднял её безвольную руку, помог раскрыть ножницы и когда ниточка нырнула между лезвиями, захлопнул капкан – поток свежего воздуха хлынул в рот, нос, пробежал по горлу и скрутился в легких. Мона шумно вдохнула, закашляла и жадно дышала. Послевкусие ужаса горчило, а воздух пах отчаянием и мрачным несчастьем. В ней будто бы что-то накренилось, почти переломилось, когда она подняла взгляд и увидела безмолвно созерцающую женщину с глубоко скрытым в глазах огнем.       Батильда Корхинен пришла, чтобы спасти ей жизнь, и её руками сделать выбор, на который они не осмеливались – перерезала нить. Сняла заклятие. – Я вернусь, когда ты будешь готова, – и её силуэт размылся в алом свете в тот момент, когда дверь выбили, и та слетела с петель.       Аякс вбежал в комнату первый, подняв синие клинки, опасливо осматривая комнату, а следом за ним появилась Люмин в ночном платье и бросилась к сжавшейся на полу подруге. Истерика, захватившая её следом за вернувшейся возможностью дышать, обрушилась с такой силой, что казалось, точно дом навалился на неё осколками сломанного потолка. Хотелось кричать, выдрать эту отвратительное чувство предательства и отчаяния, страшных догадок о судьбе Предвестника и о том, что она сотворила. Люмин пыталась успокоить её, хваталась за плечи, но астролог не могла остановиться, захлебываясь в слезах. – Мона, что случилось?! – Люмин испуганно звала её, переглядывалась с Паймон и Аяксом. Она не сдавалась, пытаясь привлечь внимание подруги, вернуть в реальность. – Мона! Поговори с нами, прошу. – Она заставила… – сквозь кашель и слезы выдавила астролог, и снова зашлась в истерическом крике. Удары сердца отсчитывали глушащий звон разбивающегося стекла. – Нить… Она сделала!..       Ничего не разобрать, будто девушка сама не понимала, что с ней твориться. В этот момент их нашла Томоко, видимо, только вернувшаяся со своей ночной прогулки. Не долго думая, она использовала свой Глаз Бога, накрывая астролога пеленой беспамятного умиротворения, и медленно всхлипы прекратились, дыхание выравнялось, а сознание беспомощно разрушилось, погрузив её в пустой сон.       Тишина. Это всё, что было. Оказывается, раньше она даже не догадывалась, что такое истинная тишина. Это когда весь мир живет, пышет, а ты замираешь в центре круговорота и понимаешь, что один, а вокруг лишь иллюзия. В голове развернулась пустота: ни одной мысли, ни одного чувства. В момент она решила, что сама обратилась той тишиной, о которой говорят другие. Мгновение оборванного диалога, отзвучавшего грома, оборванной мелодии – всем этим обратилось сознание, слишком потрясенное, чтобы сосредоточиться на чем-то, собрать картинку из лоскутов чувств и ощущений, понять, увидеть хоть что-то.       Прошло какое-то время после пробуждения, уже даже солнце радостно и приветливо прогревало комнату. Яркие, приятные лучи освещали стены, смягчали ночные тени и наполняли чувством жизни мир. Она видела, но не понимала, что видит, слышала, но не слушала разговоры. Может, они даже были обращены к ней, но всё, что у неё выходило сделать – это тупо скользить взглядом по реальности, не замечая деталей. Приключившееся ночью стало неожиданным ударом, как если бы что-то сбрасывает с коня и мир на мгновение схлопывается, а разум отключается. Мгновение затянулось. – Ты уверена? – она знала, что этот тихий, мягкий голос принадлежал путешественнице, замершей, как и остальные в другой части гостиной, и бросающей на неё осторожные взгляды. Знала, но это знание эфемерно касалось мыслей и ускользало, как и всё остальное. – Она была не совсем… в себе. Может, это было что-то другое? – Правду мы узнаем лишь, когда они вернутся, – ответила Томоко, потирая переносицу. – Вопрос в другом. Что нам теперь делать?       И снова тишина. Мона склонила голову и безучастно уставилась на раскрытые ладони, замершие на коленях. Волшебство, которое наложила на неё дендро магия, умиротворяло, сглаживало возможные углы восприятия, но сглаживать на самом деле было нечего. Лениво первые мысли перекатывались в голове, рождая мурашки на коже, точно тело помнило всё, что с ним приключилось и страшилось очередного приступа. Но всё, что было: тишина снаружи и внутри. – Ерунда, – Аякс пытался усмехнуться, но она видела, как дрогнул кадык, когда он пытался придавать своему лицу беспечное выражение. – Смерть – сопутствующий риск нашей профессии, и мы все еще живы. Не думаю, что в этот раз что-то изменилось. Со Скаром всё будет в порядке.       Дрожь. Её пальцы дрогнули, чуть сжимаясь. Воспоминания возрождались: память злорадно подкидывала отрывки минувшей ночи. Болезненный жар в груди, разрывающий легкие, ломающий ребра и – нескончаемая нужда дышать. В мире, где было столько воздуха, она не могла сделать ни вдоха. Мона умерла бы, если бы не она.       Она заставила её сделать это. Разрезать нить.       Ничего не изменилось, а может астролог просто не могла собрать разбитую душу и посмотреть, что с ней стало после этого предательства. Наставница вернулась лишь для того, чтобы лишить её выбора. Мона догадывалась, что не смогла бы разрезать нить, даже если бы узнала близящуюся смерть, и Батильда тоже это понимала, поэтому поступила деспотично и решила за неё. Как и всегда. А теперь очнувшись после пустого сна, навеянного магией, Мона чувствовала тишину в душе. Неправильную, искаженную – её не должно быть. Так, будто часть её откололи, ноту вырезали из нотного листа, искажая песнь. Слаженный стих потерял рифму.       «Я ничего такого не чувствовала…», - сказала она Сказителю, но оказывается, Мона просто не замечала этого, привыкшая к своему дару как к данности. Столько лет её окружали чужие нити жизни, отличные друг от друга, но всё же очень похожие. Она просто не замечала среди них волшебство собственной. Её легкий звон, чувство эфемерной опоры, твердости под ногами, необъяснимой уверенности и главное – изжитое одиночество. Всю жизнь её главным ужасом было именно оно: среди людей, она была одна, чувствовала себя слишком чужой, отличной и никак не могла влиться в их поток, стать «правильным» пазлом в их картине. Когда-то Мона думала, что дело в её высокомерии, эгоизме и огромном эго, из-за которых обыкновенные люди якобы ей не подходили, оттого она и мучилась, будучи «особенной». Но встретив Люмин, поняла, что дело не в этом. Кто может быть ещё более невероятным, сильным и недосягаемым как девушка из другого мира, проспавшая пятьсот лет, потерявшая брата и способная творить невероятную магию без Глаза Бога, и вместе с этим без труда – с сердцами людей.       Очевидно, дело было в ней самой. Она сама портила себе жизнь, омрачая счастливые, безбедные дни горечью потаенной нужды, спрятанной, забитой наглухо где-то в уголке сознания. Нужды причастности, уместности, какого-то запутанного чувства целостности. Да, она будто бы всегда была нецелой, недоделанной, неловко слепленной. Пока не появилась эта связь.       Проклятие. Поправил деспотичный голос в голове.       Глупость, задвинула его она. С того дня Мона будто бы задышала полной грудью, научилась чувствовать, жить полней – не через пелену мрачного одиночества. А теперь она не могла сказать, что чувствует, кроме приглушенной магией тревоги. Что будет, когда вернется богиня? Что случилось с ним? – Мона… – она заставила себя оторвать взгляд от внезапно слишком легкой, голой кисти руки и посмотреть на подлетевшую к ней Паймон. Девочка не улыбалась, была непривычно печальна, и это подействовала как укол. – Ты совсем не говоришь, даже есть не хочешь. Паймон переживает. – Я в порядке. – Но ты…       Послышалось ржание, вмиг погрузившее комнату в иступленное молчание. Приглушенные переговоры путников резко оборвались, опасливые, обеспокоенные взгляды встретились, и все, хоть отрицая это, испытали напряжение, готовясь к чем-то ужасному. Первой двинулась Томоко, преувеличенно громко кашлянув и выскользнув из гостиной, а следом поспешили остальные. Только Мона осталась на диване с растерянной рядом Паймон, не знающей, как ей стоит поступить: последовать за путешественницей или остаться с колдуньей? Она растерянно переводила взгляд с дверного проема на подругу и обратно. – Может, это почтальон? – неуверенно попробовала она, но ответа не получила.       Мона сжала пальцы на коленях. Сердце поднялось до горла, усиливая тошноту беспокойства, конфликта между желанием броситься, посмотреть, кто приехал и ужасом узнать. Но так нельзя: оставаться здесь и бояться правды, позволяя веревкам дальше душить её, – поэтому астролог медленно поднялась под облегченный вздох девочки и неспешно покинула гостиную. Поступь была нетвердой, а каждый шаг – точно борьба с самой собой. Разум опустел, сконцентрировавшись на обычно таком простом действии как ходьба.       Никто её не торопил, – Паймон тенью летела за ней и молчала, – но Моне чудилось, будто кто-то толкает в спину, нечто требует её ускориться, спешить – бежать, наконец. Как всегда просто взять и сбежать от правды. Пальцы замерли над ручкой двери. – Будь в порядке, – тихо, настойчиво приказала астролог и открыла дверь.       Новый день встречал их яркой синевой и теплым солнцем над головами, а ветер ласково играл с распущенными волосами, гладил голую кожу, пытаясь ободрить. Томоко замерла у перил крыльца, беззаботно облокотившись на них, Люмин чуть повернулась к подруге с нежной улыбкой. Стоило тройке коней пересечь ограду и направиться к дому, как Аякс облегченно рассмеялся, легко спустившись на тропинку. – Поганец! – она почти упала от облегчения, узнав в наезднике Шестого Предвестника. Внешне он не изменился, но что-то было иначе, и нужна была секунда, и колдунья заметила исчезновение трещин. Он неуверенно поднял ладонь, махнув им. Кожа была безупречно гладкой. Шрамы исчезли. – И всё-таки выжил! Томоко, проиграла неплохую сумму на твоей смерти. – Тц.. – ниндзя отмахнулась, но приподнявшийся уголок губ нельзя было пропустить. – Будто у тебя нехватка в деньгах, Предвестник.       Чья-то ладонь легла ей на плечо. Люмин, поняла Мона, но не повернулась к путешественнице, упрямо выискивая в Сказителе нечто, что могло бы намекнуть на пугающие перемены. Мгновение облегчения, точно лед тронулся и растаял, успело смениться переживанием. Он жив, значит, вчерашнее удушье было чем-то.. Она не могла сказать, что это, но из-за такой глупости, внезапной паники позволила себя одурачить, и теперь сердце боязно билось в груди, а когда, наконец, Скарамучча выцепил её взгляд, вовсе остановилось. Его улыбка завяла.       До боли ногти впились в ладони – так лучше, чем скользкое, омерзительное чувство в груди. Понимание, которое было всегда, но от которого она отмахивалась, пряталась, а теперь то пришло в полной мере, освещенное ярким полуденным солнцем. И тени этой правды были остры как ножи.       Всё было иллюзией.

____

      Его разбудил крик. Сказитель дернулся, будто от удара в грудь, легкие почти схлопнулись, и какое-то мгновение он вспоминал, как дышать. Небо над головой постепенно светлело, и где-то на горизонте светло-голубое пятно начало пожирать купол, возвещая о рассвете. Вокруг был всё тот же отсеченный пик, под ногами ритуальная пиктограмма. Камень неприятно холодил кожу, а мышцы занемели от сна на жесткой земле. – Мои поздравления, – Калли следил за тем, как гаснут руны, а потом встретился с Предвестником взглядом и подмигнул. – Ты освободился. Поздравляю. – О чем ты? Я…       Дух вскочил на ноги. Видимо, всё время, пока шел ритуал, он гонял балду, развалившись у контура рисунка. – Потом поймешь, а сейчас, Мурата, как насчет дружеского рукопожатия, что ли?       Богиня замела у края плиты, скрестив руки, и наблюдая за расцветающим рассветом. Мир светлел, изгоняя мрак, и как-то невзначай Сказитель почувствовал незнакомую легкость, будто снова смог вдохнуть полной грудью после прибывания в некой загрязненной, пыльной комнате. Он медленно поднялся, бессознательно потирая грудь, в которой ещё горел опаляющий мышцы огонь. Не было сомнений, Архонт убила его – он проиграл, тогда почему всё в порядке? Мысли смешались в неразличимую кашу. – Разве ты не убила меня? – Можно и так сказать, – богиня повела плечами и повернулась к юношам, слишком беспечно потянулась, точно её мышцы также тянуло от длительного сна на жесткой поверхности. – Мир, который был рожден Ритуалом, состоял из наших с тобой страхов. Даже если здесь мы бились друг против друга, то там – нет. Грубо сказать, что ты всё-таки победил, но благодаря силе духа ты справился с воздействием Ритуала и сделал верный выбор. Это важнее, чем дуэль. – Ничего не понимаю, – Скарамучча растеряно сжал пальцы на груди. – Всё выглядело, ощущалось слишком реальным для выдумки. – Об этом я и говорил, – Калли подхватил свою сумку, перекинул через плечо. – Никто не может сказать, что происходит во время Огненного Ритуала, с чем вы на самом деле встречаетесь: со своей болью, превращенной в иллюзии, или же с иным, отраженным от нашего миром, где, быть может, какое-то действие в прошлом переменило его течение, оттого оно так похоже на наш, но всё-таки не он. Что тебя так встревожило? Ощущение, что это не смерть, которую ты пережил.       Он озорно хохотнул своему каламбуру.       Всё закончилось, и Ритуал был исполнен. Правда, тяжело было верить, что Скарамучча мог сделать какой-то правильный или неправильный выбор в том мире, где события текли с такой скоростью, живостью, что в один момент он совершенно забыл, с чего всё началось. Чужие слова, мысли и чувства поглотили душу, завлекли в постановку, убедили её в том, что так всё и должно быть. И он мог поклясться, что почти убил ту девчонку – это желание чувствовалось до сих пор. Черное, всепоглощающее… Её слова звучали неуместно, как ошибочная реплика на сцене разыгрываемой пьесы, когда актер вдруг забыл свои слова и сымпровизировал – талантливо, но всё-таки заметно. И все-таки беспокоило его на удивление не это, а величие, могущество, насытившее каждую клеточку тела, пропитавшее мышцы, укрепившее кости, обратившееся всем его естеством. – Там я стал Богом.       Кто-то похлопал его по спине, и Предвестник дернулся, по-привычке схватившись за оружие, но вместо рукояти его встретил воздух. Он лишился своего меча, который сейчас бесполезной железкой валялся у обрыва. Мурата неоднозначно хмыкнула. Может, это была всего лишь игра предрассветного света, когда сумерки ещё не совсем отступили, оттого границы между тенями неясные, смешанные, но нечто переменилось в лице богини. Зеленые глаза замерцали ярче, а выражение лица хоть и оставалось суровым, с оттенком жестокости, но всё-таки выдавало одобрение и понимание. Это открытие стало столь неожиданным, что Сказитель отпрянул от неё. – Кто знает, может однажды ты и правда превзойдешь Вельзевул, – взгляд скользнул куда-то за его плечо, и раньше, чем настороженность остановила его, Сказитель обернулся. Калли как раз подобрал потерянный меч и ещё кое-что. Даже с закрытыми глазами можно было угадать, что за мерцающая вещица была в его ладони. – Не каждый рожденный Бог способен отречься от своей силы, так что простые смертные, едва ли вкусившие это величие, вряд ли смогли бы отказаться от него.       Определенно эта реальность ему напоминала вымысел сильнее, нежели проказы заклинания Ритуала, но она была соблазнительной, приятной, и Предвестник протянул руку, не ожидая ничего, даже пристыжая себя за крупицы проклюнувшей надежды. У него никогда не было ничего своего: ни силы, ни власти, ни даже жизни, – и в последнее время он терял всё больше осколков себя прошлого, становясь кем-то другим, а может, напротив, наконец, избавляясь от чужих ролей и мыслей, которые ему навязали. Но тем не менее мир будто бы вспомнил о его существовании и награждал неожиданными сюрпризами, верить в которые было до дрожи страшно, ведь стоит в них поверить, возжелать их, то потерять это будет сродни растерзанию голодными зверями.       Пальцы пощекотала знакомая колющая искра. Артефакт в руке Духа дрогнул и исчез в фиолетовой вспышке. Золотая оправа Глаза Бога холодила кожу, а гладкий камень идеально лежал в ладони. Ложь, ошибка… Но Сказитель очарованно провел пальцами по артефакту, и молнии чистой энергией откликнулись на касание, заструились по рукам и вспыхнули в крови. Это было не похоже ни на что раньше. Волшебство откликалось как очевидная рябь на воде от упавшей ветки или пробежавшего по глади ветра – естественный импульс от легкого движения мысли, вспыхнувшего желания.       Но детское восхищение сменилось практичной подозрительностью. Сказитель снова взглянул на небо, и холод окатил его волной: – Сколько длился Ритуал? – Часы, – абстрактно ответил Калли, предлагая уже, наконец, отправиться в долгий путь вниз. – Уже наступил следующий день.       Нужно возвращаться. Время начало играть против них уже давно, но предпринять что-либо они не могли из-за конфликта с Архонтом, но сейчас Мурата казалась благодушно или же безразлично настроенной – в целом нет значения, главное, без явного желания поджечь его и остальных. По плану уже завтра они бы отправились в Снежную, но теперь что-то его беспокоило в этом. Всё разворачивалось гладко, в их пользу, и такая доброта вселенной его настораживала. Что-то грело, а они угодили в затишье перед бурей. И он невольно опасался этой бури, чувствовал её приближение как удар молнии за секунду до взрыва.       Пока они преодолевали всю ту же бесконечно утомительную лестницу, – хоть спуск был в разы проще, нежели подъем, – в голове крутились воспоминания. Открытое Ритуалом пугало еще и тем, что всё произошло в Снежной, во дворце Царицы – это было очевидно, потому что он почти десять лет жил в этой огромной глыбе камня, пытаясь выжить среди озлобленных и жестоких людей, под постоянным присмотром Архонта и её ближайших слуг. К великому сожалению и в то же время к их удаче он знал каждый угол и стену того места, поэтому легко догадался, что трагедия, развернувшаяся в стенах дворца, сотканного магией, была реконструкцией событий пятисотлетней давности. Это означало, что Царица была очевидным, непосредственным участником резни, и даже, вероятно, первопричиной.       Леденящие душу слова эхом разносились в голове, напоминающие пророчащий завет или же черное проклятие. Рассказ Моны о том, что Царица – это, вероятно, Сага, Богиня Судеб, обретал всё большие основания. Её страстное, нездоровое желание заполучить астролога не казалось ему странным, пока эта крохотная деталь не встала на своё место в многолетнем пазле. Женщина, которую он знал, была эксцентричной и жестокой, но в её голове всегда вертелись переплетенные планы на всех, кто её окружал, и тех, кого она хотела заполучить. Вероятно, на него у неё также имелись свои виды, но этого Сказитель так и не понял. Её лояльное отношение к нему вызывало вопросы не только у него, но и у других придворных, солдат – у всех, кроме Оссиана. Даже Мариана, Вторая Предвестница, раздражалась всякий раз, когда её брат игнорировал её попытки дознаться причин такой любви их правительницы к инадзумскому скитальцу. Потом, правда, отыгрывалась она не на Первом, а на Сказителе, донимая его везде, где только у неё выходило. Она до сих пор пугала его своим безумием, которое напоминало застарелую рану, начавшую уже много лет как гноиться, но по какой-то причине до сих пор не излеченную.       После случившегося на Пике, когда Шестой Предвестник вернулся в Снежную едва ли живой, в состоянии хоть что-либо делать и провалялся в пастели добрую неделю, Царица была поистине в ледяной ярости. Так ему рассказывал Аякс, удачно избегающий неожиданные всплески истерики холодной погоды, когда ему в очередной раз нужно было отправиться на какое-то кровавое поручение. Но сам Скарамучча не заметил ничего из этого, даже когда явился к ней в покои, женщина по-обыкновению любезно, холодно встретила его и поручила задание принести ей астролога – так, будто Мона была какой-то вещью, которую она хотела заполучить в свою коллекцию. Хотя, может, так оно и было, учитывая, что Царица собирала Предвестников по всему свету с разных осколков полуразрушенных королевств, так, чтобы каждый из них хранил в себе червоточину боли, которую после Порча могла использовать, питаясь, как клещ, высасывая каплю за каплей и отравляя владельца.       Теперь же когда важная деталь появилась на сцене, интерес Царицы к Моне приобретал новый оттенок. Ей нужна была не колдунья, а дар, которым та владела, и желала она его выдрать собственными руками из ещё живой девушки. Только Герцог в порыве своей ненависти посмел почти нарушить указ своей правительницы и почти убил астролога. Но Сказитель всё никак не мог понять, почему, раз Сага желает самолично отобрать дар, другая богиня, которой когда-то поклонялась Мона, Селена, так стремится оборвать её жизнь до того. По историям или же больше по слухам, которые можно насобирать о каких-то других божествах, отличных от Семи Архонтов, эти две богини вполне ладили и упоминание их всегда шло рядом, в одной строчке, поэтому их противоборство, этакое перетягивание каната в лице астролога, вызывало вопросы. Девушка точно оказалась между молотом и наковальней, как железная стружка в электрическом поле – случайно, но смертельно. И эта необъяснимая жестокость, безосновательное предъявлении прав на её жизнь выводило из себя. Ему бы хотелось сжечь мир дотла, как и предвещал Хаос, но очевидно было, что его сил не хватит на это, даже теперь с настоящим Глазом Бога, что он может против древних богов? Отчаяние холодило пальцы.       Дар… Чтоб его. Никому из всевышних сил не было дела до самой Моны, до её жизни, судьбы. Если бы она не владела этим треклятым даром, никто бы из богов даже не взглянул в её сторону. Она могла бы жить спокойно, не опасаясь, что в любой момент Селена снова завладеет кем-то и попытается убить её, а Царица не направляла быт за ней очередную толпу безумцев, которыми полна её армия. Эта правда была так проста и так жестока, что у него замерло сердце. Никому не было дела, кроме него самого. Этот дар – к черту его! Если бы он мог, просто вырвал бы его и бросил к ногам богов, как кость к голодным, диким псам и пусть перегрызут себе глотки за него. – Ты когда-нибудь слышала о даре связывающих нитей? – сухо поинтересовался он у Архонта, опять занявшей предводительствующую позицию их тройки.       Мурата коротко бросила взгляд на Калли, а тот шумно выдохнул, взъерошив волосы. Они явно что-то знали. – Это дар, благодаря которому Матерь соткала наш мир, привязала души к телам и оживила. По крайней мере, так я слышал, – ответил Калли. – На самом деле я правда слишком молод для Духа и прожил где-то пятьсот лет с хвостиком, поэтому мои знания об этом крайне отрывочны и строятся на пересудах моих сородичей. – Никто не знает, как на самом деле появилась жизнь, – Мурата не оборачивалась, но упрямый взгляд Предвестника всё равно чувствовала на спине. – Даже я не могу вам рассказать, что случилось с Матерью, существовала ли она на самом деле или же это просто красивый вымысел бардов. Кто-то говорит, что дар изжил себя, потому что веретено, которым пряла мир Создательница, обнищало и последняя нить оборвалась, а власть над нами вместе с ней. Мир стал существовать по своим законам как живой организм, развиваясь и совершенствуясь. А кто-то верит, что его украли боги, чтобы обрести свою волю и владеть своей судьбой самостоятельно, а разгневанная предательством Мать обрушила на их головы Хаос, погубивший Первый Мир и почти всех богов. – Если предположить, что история о Духах хоть немного правдива, то может статься, кто-то из них настолько стар, чтобы знать правду? – какая-то догадка маячила в сознании как заноза, за которую всё никак не ухватиться. Попытки отыскать её среди путаницы мыслей и теорий приводила лишь к отупляющей мигрени, как если бы он без остановки бился о купол, пытаясь увидеть, что по другую его сторону. – Из всех твоих… сородичей, ты не знаешь таких?       Калли заложил руки за голову, беспечно спускаясь по крутой лестнице, совершенно не боясь подвернуть ногу на каком-нибудь нетвердом осколке ступени. Лицо его потеряло всякую веселость, наполнившись пасмурной задумчивостью. – Не припомню. Я же говорил, почти все Духи погрузились в сон с тех пор, как… – его быстрый взгляд на Архонта выдал всё, что он хотел озвучить. Мурата только отмахнулась, отказываясь от его жалости. – С тех пор, как наши земли погасли. Правда, сейчас кто-то начал просыпаться, может, благодаря вашей невразумительной энергетике и сумасбродным нравам.       Предположение звучало смехотворно, но Сказитель промолчал, ритмично прокручивая между пальцами свой Глаз Бога как какую-то безделушку. – Но знаешь, есть кое-что, что меня смутило, когда я впервые встретил вас, – Калли резко остановился и повернулся к Предвестнику, в мгновение взлетел к нему на ступень и тихо продолжил: – Точнее Мону. С ней что-то не так.. Нет, не смотри на меня так! Я не имею ввиду ничего плохого, просто, ты же знаешь уже, что мы, Духи, чувствуем души. Суть нашего существование – это оберегать того, кого мы выбрали, поэтому можем касаться чужих сердец, ощущать отголоски, – теперь я так думаю, – нитей, привязных к нашим подопечным. – Допустим, и как это связано с Моной? – говорить о ней с этим парнем ему совершенно не хотелось. Вообще, его раздражение усиливалось раз от раза, стоило Духу произнести имя девушки. Слишком беспечно, мягко. – Ты же личный Дух Архонта, так что не говори мне, что…       Парень пораженно, почти испуганно замотал головой, отмахиваясь от слов Предвестника, как от чумы. – Нет, Великое Пламя, конечно же, нет! Выбрать чьё-то сердце для Духа – это крайне личный вопрос, и я бы никогда не выбрал Мону, – он нервно посмеялся, будто эта мысль и правда была сплошным абсурдом. – Я просто хочу сказать, что вокруг неё очень знакомая энергия, и если я не был бы уверен в том, что остался единственным бодрствующим Духом, решил, что кто-то уже выбрал и оберегал её душу. – Хочешь сказать, к Моне привязался кто-то вроде тебя?       Калли пожал плечами и отцепился от него, снова возвращаясь в свою беспечную неосторожность, размашисто спрыгивая со ступеней вниз. Архонт покачала головой и как только он поравнялся с ней, залепила подзатыльник, но вместо того, чтобы разозлиться или расстроиться, Дух пораженно взглянул на неё и в следующую секунду отчаянно рассмеялся. Он был и правда счастлив, что богиня начала обращать на него чуть больше внимания, чем раньше. Точно она перестала отрицать его существование как больное напоминание о прошлом. Может, это навязчивое чувство облегчения после пробуждения сопровождало и её?       И хоть внезапное напряжение развеялось, несказанные слова повисли мертвым грузом в воздухе. Сказитель последовал за Архонтом и Духом в молчаливом беспокойстве о тайнах, которые не уменьшались, а только множились как сущности вокруг личности астролога. Но хуже всего было, что теперь – и уже давно на самом деле, – его беспокоила каждая из них, тревожила как очередная опасность, от которой необходимо избавиться.       У самого подножья, где ждали их заскучавшие кони, осуждающе заржавшие и забившие хвостами, Мурата остановилась и оценивающе взглянула на Предвестника. Она вернула оба своих меча в ножны, а огонь спал в её жилах, не напоминая о себе, но всё-таки он опасался эту женщину, которая не так давно его то ли правда убила, то ли попыталась. Вот только Мурата лишь вздохнула, забравшись в седло и невесело бросив: – Парень не хочет тебе говорить, опасаясь, что случиться нечто похожее на случай в саду, но я встречала много людей, достойных воинов и колдунов, и уверена, как бы ужасна не была правда и сколь сильны не были бы потрясения, затаившиеся под пологом будущего, ты, Скарамучча, выдержишь это, – неожиданная похвала выбила его из колеи. Он только и мог, что недоуменно смотреть на неё. – И это не оттого, что создали тебя сами боги. Не потому, что твоё тело отличается от человеческого своей божественной ипостасью, ведь как и моё, и другое человеческое оно кровоточит, умирает от ран. Ты нашел в себе смелость, отчаяние и силу принять вызов Архонта, владеющего Сердцем Бога. Тебе хватает безрассудства смотреть на таких, как я, точно на букашек под твоими ногами со всей искренней злостью, всем неукротимым гневом, и это похвально. Нет ничего печальней, чем плебейство и страх перед силой, так что, даже если тебе это ни к чему, я считаю своим долгом сказать, что принимаю тебя как равного, и с восхищением и предвкушением взглянула бы, куда приведет тебя твой путь.       Калли молча взобрался в седло, неуверенно перебирая кожаными ремешками. Что-то его волновало, несмотря на действительно неожиданные слова Архонта. Скарамучча хотел, чтобы для него они ничего не значили, однако не мог совладать с излишней гордостью, с легким блаженным недоверием. – Именно поэтому я считаю, ты должен знать, – она сурово взглянула на Калли, и тот стушевался под тяжестью её взора. – Скажи ему, что ты увидел.       Предчувствие сковало лопатки, когда в карих глазах блеснул огонек. Дух натянуто улыбнулся, будто собирался его поддержать, но эта затянутость и драматичность сменили беспокойство на раздражение. – Ну? Не мнись, как… – Она сделала это, – ровно прервал его Дух. – Мона разрезала вашу связь.       Ложь. Этого не могло быть, и пока он сам не увидит её, не поверит в эти слова, а может, в ту омерзительную смесь ужаса и облегчения? Он бы хотел избавиться от заклятия, но не потому, что чувствовал его бремя, точно кандалы, как выразилась когда-то Мона, а оттого, что его не покидали сомнения – они усиливались с той же силой, с какой в нем росли все эти ранее незнакомые ему чувства касаемо колдуньи: восхищение, привязанность, жаркое обожание, трепет и другие. На сколько всё это было правдой? Он не мог заставить себя раскручивать эту мысль, думать о возможностях, о том, что хотел сохранить связь только потому, что так мог удержать Мону в своей жизни.       Жестоко.       Наверное, они загнали коней до смерти, потому что Сказитель не мог остановиться и подождать хоть одну лишнюю минуту, а его спутникам приходилось сохранять темп, чтобы не отстать. Но вся уверенность, вызванная бушующим беспокойством, страхом перед реальностью, погасла у ворот замка – и он резко натянул поводья. Его несчастный конь заржал, резко топчась копытами по дороге и разгневанно брыкаясь. На губах у него собралась пена, а глаза бешено раскрыты. Горячие бока резко поднимались и опускались. Ещё немного и он бы погубил животное. Укол вины чуть притупил весь остальной шквал эмоций.       Мурата первая пересекла ворота, следом за ней въехал во двор Калли. Дух повернулся и ободряюще кивнул ему. С каждым шагом коня сердце забивалось куда-то в конечности. Вдруг твердость, незыблемость мироздания покачнулась и напоминала палубу корабля во время шторма: одно неуверенное движение и качка вышвырнет его в безумный океан. И он почти утонул в несуществующем чреве водяного гиганта, когда из дома, кроме остальных, медленно вышла колдунья.       Кони фыркали, когда всадники натянули поводья и спешились. Калли радостно вскинул руки и о чем-то затараторил, – кажется, он начал рассказывать какие-то детали их мучительного пути. Архонт склонила голову, безучастно изучала собравшихся и то, с каким чувством Аякс обнял Сказителя, похлопав его по спине, а тот смиренно замер и лишь мгновение спустя неловко ответил тем же. И Мона смотрела на ребят так, будто наблюдала с балкона за чужой жизнью и никак не могла на неё повлиять, а тем более влиться в неё. Её взгляд был отрешенным, точно закрытым тысячью стекол, и Предвестник был впервые благодарен тактильности товарища, спасшей его от неловкого переменания на месте и явного незнания, что делать и как поступить. Взглянуть на неё значило встретиться со сдержанным безразличием вновь. Краткое мгновение передышки позволило ему собраться, отыскать в себе силы затолкнуть сковавший нутро лед глубоко в душу, захлопнув дверь. Но почему-то в этот раз она трещала под его натиском.       Он взглянул на неё снизу вверх. Дыхание оборвалось на полпути к легким: Мона скрестила руки, непринужденно постукивая пальцем по плечу, а этот взгляд... Последний раз он встречал его слишком давно, чтобы, казалось, узнать, но именно так она смотрела на него долгие дни их вынужденного сотрудничества. Раньше этот безразличный, острый взгляд, способный вывернуть душу, раздражал его, вызывал лишь одно желание – выжечь его, избавиться любым возможным способом, но теперь Предвестник столкнулся с отчаянием, разверзнувшейся под ним Бездной. Если бы сейчас гончие Хаоса, с которыми они столкнулись в пещере, внезапно выбросились из этой черноты, он бы не удивился.       На языке призрак её имени прожигал желание назвать его, заговорить с астрологом, разрушить этот ненужный барьер. Был ли он? Предвестник не мог понять. Слова Калли приобретали реальность, но куда хуже, чем Скарамучча мог сначала представить: если чьи-то чувства и были созданы связью, то точно не его. И это почти убило его.

___

– Всё улажено? – учтиво улыбнулся богине Аякс, когда она брала поводья коней. – Без последующих внезапных бросков мечей на меткость?       Мурата что-то ответила ему, и это вызвало на лице Одиннадцатого Предвестника широчайшую ухмылку. Они о чем-то заговорили, но звуки смешивались путаницей, не имеющей никакой различительной формы. Был только его тяжелый, обыкновенно мрачный взгляд. В оживленной толкучке радостных людей они всё еще казались неподвижными фигурками. Мона чувствовала, как её маска начинает трескаться, её образ сдержанной радости и облегчения сыпался хрустальной крошкой, а он продолжал смотреть на неё, точно ожидая чего-то, безразличный к иногда окликающему его товарищу, к хихикающей Паймон, успевшей нырнуть в общую радость, ко всем, кроме её игры. Наверное, стоит спуститься и присоединиться к остальным, но казалось, стоит сделать шаг к нему, как она тотчас рухнет и разревется. Жалкая, слабая девчонка…       Значит, стоит уйти, но она продолжает стоять, заставляет себя улыбнуться – да, вот так её учила наставница, – уверенно приподнимет подбородок, заинтересованно склоняет голову, расправляет плечи, будто всё происходящее её не волновало, будто так и должно быть. Будто она не надеялась, и теперь стыд за эту надежду не жег ей щеки, не изводил душу. Теперь никто бы не сказал, что несколько часов назад, под покровом ночи её изничтожала истерика от потери чего-то, о чем она не знала, от последствий предательства и отобранного выбора, и главное от того, как поздно она разгадала свои собственные чувства и влияние волшебства. Спокойная, уверенная и в меру радостная благополучным исходом ритуала – вот, какую роль она теперь играет. Уместная, очаровательная картинка, прикрывающая разваливающуюся стену.       Острая боль от ладонь потекла по рукам и вонзилась каждым теплым сказанным словом, каждой испытанной нежной эмоцией и всем тем, что вдруг, она поняла, для неё самой было настоящим вопреки заклятию. Всё то, что она хотела сохранить.       Губы её едва заметно дрогнули. И всё же она не такая сильная, как хотела казаться, какой её хотели видеть другие. Руки беспомощно опустились, и Мона отвела взгляд, с облегчением отдавая ему победу в этом небольшом состязании. В любом случае он и так победил. Ничего больше она уже отдать не могла. – Мона… – имя прозвучало вопросом со знакомой ей интонацией, заставляющей её беспомощно снова взглянуть на него.       Ребята, наконец, отвлеклись от болтовни, заметив их странное поведение, и теперь уже точно им было очевидно, что значит её взгляд, полный отчаянной тоски. Скарамучча вдруг дернулся, быстро поднялся по ступеням, и прежде чем она растерянно отшатнулась от него, от боли, точно нож провернули в сердце, поцеловал её. Совсем короткий поцелуй. Он задыхался. Пальцы на её щеках дрожали – он сам весь дрожал, будто его знобило в этот теплый осенний день. – Это ты, – шепот обжег мокрые губы. – Ты настоящая. – Нить.. Я не хотела, но она вынудила меня, – голос дрожал, а облегчение с отчаянием еще мешались в душе мерзким коктейлем. – Скар, мы больше не связаны. Я не хотела лишать тебя выбора! Прости меня.       Эта улыбка заставила её замереть. Мурашки искрами пробежались под кожей, и Мона вдруг вспомнила, что на них смотрят. Неожиданный поцелуй показался ей не таким откровенным, как взгляд, с которым Предвестник смотрел на неё, как та нежность в дрожащих пальцах, когда он самозабвенно провел по её волосам. – Мона, – выдохнул он, наслаждаясь звуком её имени. – С нитью или без я привязан к тебе так, что не развязать. Навсегда. И это по-настоящему.       Неожиданно первый поцелуй на вкус без горечи, чуть соленый от слез, но терпкий, без надлома. Неважно, что их видят, что после этого нельзя будет претвориться перед другими, что между ними ничего нет, а значит и перед собой, если вдруг страх за собственное хрупкое сердце начнет давить. Скарамучча это понимал уже тогда, когда шагнул к ней и на глазах у друзей поцеловал – ему было плевать, что его чувства вдруг обнажены, что он позволил этому случиться. Мона – единственная, кто имел значение, и её разбитый взгляд, редкие вдохи, сквозящее в каждой черте напряжение – имели значение. Она сокрушала себя, загоняя в клетку, и это было невыносимо. – Во имя Архонтов, – Аякс вдруг повернулся к Мурате, – если я, наконец, смогу спать спокойно без его постоянной озлобленной нервозности, то я лично возведу тебе памятник. Это победа!       Сказитель медленно отстранился от колдуньи и чуть повернулся к нему. Аякс только подмигнул ему и ответил крохотной Паймон «пять», как если бы они были сообщниками в каком-то только им известном сговоре, Томоко была заинтересована мастью коней, Калли же важно кивал головой и что-то ей нашептывал, Люмин устало вздохнула и предложила всем, наконец, вернуться в дом. Мона ощущала себя вне своего собственного тела, которое вдруг стало слишком легким, чтобы удержать душу. Чувства, эмоции сменялись друг за другом так быстро, что её разум штормило, смешивая всё в бушующем торнадо. Но кое-что всё-таки получалось уловить – целостность.       Что-то звякнуло, стоило колдунье и Предвестнику выпустить друг друга из капкана рук. Дневной свет позолотил оправу небольшого предмета, покатившегося по крыльцу и лениво замершего. – Вот это да, – спокойно озвучила общую мысль Томоко. – У тебя теперь если Глаз Бога. Мои поздравления, Предвестник.       Спустя пару часов вся компания собралась в гостиной, где Калли легко зажег камин, вызвав у Паймон удивленный вздох. Пока Томоко с Люмин пропадали на кухне, компаньонка завалила Духа вопросами о том, как он умудряется подчинять стихию огня без Глаза Бога, на что ответ был прост и очевиден: Огненный Дух на территории родины, Натланты, напрямую связан с источником этой стихии и может ткать её без Глаза, который собой представляет некий преобразователь первозданной энергии, но за пределами этих земель Калли будет обычным человеком, не способным владеть волшебством. Это открытие очень заинтересовало и Аякса, поэтому троица увлеченно обсуждала природу Духов и их связь со стихиями, пока Томоко и Люмин не вернулись с чаем и на быструю руку нарезанной закуской из фруктов, овощей, хлеба и ломтиков запеченного вчера мяса.       Парни взялись перетащить широкий стол на противоположную часть гостиной, объясняя это удобством расположения света, но Мона догадывалась, что дело было в мягкости диванов и кресел, которые явно выигрывали у стульев с прямой спинкой. Перестановка вызвала переполох. Аякс шумно командовал Калли и вынужденного сотрудничать в этой авантюре Скарамуччей, у которого лицо было, будто его заставили есть лимоны. В один момент Шестой Предвестник грубо послал его и закончил споры двумя распоряжениями, кто куда что тянет и поднимает. Мурата наблюдала за гостями, оперевшись о дверной проем, с каким-то не читаемым выражением лица, но без той злости, с которой астролог встретилась в минувшие сутки. Это приносило облегчение. Хотя на самом деле Мона едва ли могла различить что-то, кроме ослепительной радости, когда смотрела на Сказителя. Всё остальное будто переставало иметь какое-либо значение. Её сердце и без того напоминало помотанный штормами флаг, и сейчас было приятно сосредоточиться на чем-то хорошем, забросив мысли о наставнице куда-нибудь подальше. Об этом она подумает потом. – Вы закончили, – вопрос не звучал как вопрос, потому что стоило столу замереть, Томоко водрузила на него все многочисленные кружки и тарелки, которые она с путешественницей принесла, явно давая понять, что пора остановиться, пока ничего не было сломано. – Я жду не дождусь услышать увлекательную историю, как всё это предприятие не обернулось жестокой смертью и привело к появлению Глаза Бога и разрыву злополучной связи.       Люмин вместе с Аяксом уселись на одну часть дивана, тут же завладев тарелкой с нарезанными фруктами. Паймон взгромоздилась на колени к Одиннадцатому Предвестнику, игнорируя его всякие попытки избавиться от неё, чтобы вдоволь наобнимать путешественницу, но девочка лишь качала ногами и воровала фрукты из тарелки. Люмин снисходительно улыбалась. Другие же испытали куда меньше проблем: Томоко пододвинула стул, от которого все отказались, предпочтя мягкость кресел и дивана, Мурата осталась стоять у камина, а Калли, закончив разливать чай, будто какую-то изысканную влагу, на краткое мгновение исчез в своей привычной манере, а потом вернулся с тарелкой маковых булочек. Он предложил её Архонту, но та даже не взглянула на него, поэтому Дух оставил её просто на полке камина, и притащив стул, сел рядом с ниндзя, и откуда-то извлек еще одну булочку, подсунув на рядом стоящую тарелку. Наверное, никто этого не заметил, кроме Моны, пытающейся себя отвлечь другими людьми. Она сидела на противоположной части дивана, нервно расправляя несуществующие складки на рубашке. – С чего бы начать… – рассуждал Калли, отстукивая пальцами на спинке стула. – Если обобщать, могу вас поздравить, сегодня никто не умер. Долг крови выплачен, Ритуал прошел успешно, и я, как Наблюдатель, заключаю, что всё прошло благополучно. О произошедшем я не имею права рассказывать, так как это личная тайна участников, но если они возжелают, могут поделиться увиденным. Позже.       Мона упорно смотрела на Духа и хмурящуюся рядом Томоко, когда Скарамучча, не вызвав ничье удивление, сел рядом с астрологом. Он оперся на подлокотник, подперев подбородок, и снова казался слишком спокойным на фоне её собственной взвинченности. Ещё немного и она как порох воспалиться.       Архонт рассказывала о Матери всё, что могла вспомнить, поведала им о событиях в день гибели её дочери и о женщине, которая явилась тогда с ручным чудищем на поводке. Никто не сомневался, что речь о Царице и Порче, а благодаря дополнениям Аякса и Сказителя заключили, что Хаос – это воплощение мрака Бездны, и Порча – лишь вид его проявления, искажение, извращения истинного потока магии. Как и почему они связаны оставалось непонятным. Было очевидно, Хаос стремился угодить Саге, ради этого он собирался собственными руками выдрать из Моны её дар, но все пришли к заключению, что это вряд ли возможно. – Я склонен считать, этот дар вроде проявления Глаз Бога, – начал Калли. – Они связаны с мечтами и желаниями людей, которые исходят от души. Это дает основания полагать, что и артефакты привязаны к конкретной душе, поэтому когда человек умирает, вместе с уходящим духом, гаснет и Глаз. Связь рвется. – В этом есть смысл. Получается, нет такого способа избавить тебя от дара, не убив, – Томоко долго смотрела в свою тарелку, а потом отодвинула её. – Не думаю, что даже у Царицы получится. Ставлю на то, что она просто самолично хочет оборвать твою жизнь и забрать то, что ей принадлежит. Ты уверена, что всё еще хочешь отправиться в Снежную и встретиться с ней? Теперь когда ты освободилась от заклятия, вряд ли что-то остановит её. – Кстати, об этом, – перехватил Калли, выпрямляясь и, непривычно для его лица, хмуро оглядел гостиную и собравшихся гостей. – У вас что-то произошло, и это так всполошило весь дом, что духи до сих пор шумят в стенах. Мона, расскажешь нам, как всё так обернулось?       Она чувствовала взгляды на себе как касания и неприятно поежилась. Хоть и хотелось отложить мысли о той женщине на потом, реальность была иной. Скарамучча повернулся к ней, окинув взглядом сверху вниз, и молча взял её ладонь в свою. Он чуть наклонился, отчасти скрывая лицо ладонью, но Мона заметила, сколь тяжело ему открыто проявлять своё беспокойство о ней, выказывать поддержку в отличии от всегда открытого Аякса, но это было не важно – Сказитель старался ради неё, и этого было достаточно. – Когда ночью я почувствовала, что умираю, – сила, с которой юноша вдруг сжал её пальцы, чуть взбодрила её, – появилась моя наставница и разрезала нить моими руками. Она с самого начала злилась на меня за моё безрассудство, за это заклятие и требовала разрушить её и ещё…       Неприятно было рассказывать всем о женщине, которая воспитывала её, растила и как умела заботилась. Несмотря на её жестокость, на неоднозначные поступки и даже на ночное появление, Мона не могла ненавидеть её и чувствовала себя какой-то предательницей, оглашая свои мысли: – И еще в прошлом, когда мы путешествовали по Тейвату и какое-то время жили в Снежной, она стерла мои воспоминания о встрече со Скарамуччей, – теперь взгляды переместились на Шестого Предвестника, но тот отвечал им безразличием. Они уже обсуждали этот возможный фрагмент их прошлого, но в итоге пришли к тому, что Сказитель едва ли помнит хоть что-то, только какие-то лоскуты воспоминаний, без явных деталей, поэтому больше напоминали осколки сна. Разрозненные, сюрреалистичные. – Мне кажется, её напугало наше знакомство, и даже потом, когда наставница узнала, кто является Шестым Предвестником, она выражалась особенно жестоко. Она знает больше, чем мне рассказывала. – Вы были в Снежной? – Мурата нахмурилась, переводя взгляд куда-то за их смены, в окно. – Расскажи всё, что помнишь про то время. Каждую деталь. – Хорошо, но зачем? Это была просто поездка для изучения звездного неба, потому что… – Мона замялась. – Потому что на севере звезды ближе к людям. Нет, вы же не хотите сказать, что она специально привезла меня в Снежную?       Архонт молча наблюдала за реакцией астролога. Возможно, ей было даже жаль эту на вид хрупкую девушку, у которой на глазах начинали рушиться шаблоны, в которые она верила, но как и на поле битвы, так и сейчас богиня была суровой, в какой-то мере жестокой, потому что считала, что лучше знать болезненную правду, чем купаться в сладкой лжи. – Откуда мне знать, какие мотивы у твоей наставницы, но не находишь ты все эти обстоятельства крайне подозрительными. Ты знаешь, кто она вообще такая? – Конечно, она изучает астрологические карты, путешествует, и… – Мона, – твердо перебила её воительница. – Ещё раз подумай хорошо, ты уверена, что знаешь, кто она? Чем она занималась до тебя, почему воспитывала тебя и откуда знала про твой дар, когда даже я, одна из Семи, мало что могу сказать о даре нитей самой Саги! Думай, Мона. Не прячься от правды, о которой уже догадалась.       Монотонно Сказитель водил большим пальцем по её ладони, пытаясь хоть как-нибудь успокоить. Это даже немного помогало, но Мона была так поражена, что в один момент сама поймала спокойствие. Понимание. – Когда мы прибыли в Снежную, наставница стала воплощением раздражительности и нервозности, хотя обычно всегда была спокойна и сдержанна. Я была слишком маленькой, чтобы замечать, но так если подумать, Батильда и правда постоянно смотрела в небо, оборачивалась и будто бы вечно чего-то ждала, а любая моя ошибка встречалась неминуемым наказанием, – астролог покачала головой. Она вдруг подумала, что не хочет казаться сильной перед этими людьми, поэтому ровная осанка вдруг дала слабину, и Мона оперлась на спинку дивана, прижавшись плечом к плечу Предвестника. – Думала, что всё это лишь воображение обиженного ребенка, но каждый раз она будто бы выдыхала с облегчением, провозглашая мне очередное наказание за непослушание или нарушение этикета. Или еще чего-то, я не помню.       Один раз, – это был как раз день перед нашей со Скаром встречей, – наставница повела меня полюбоваться дворцом Архонта. Я, воодушевленная, бежала впереди, желая поскорее увидеть знаменитые стеклянные шпили, напоминающие осколки разбитого небосвода. По слухам, ночами дворец напоминал холодное сочетания снега и отраженного купола, где в осколках, точно в клетках, заключены были звезды. Конечно, я мечтала увидеть дворец. Но чем ближе мы подходили к высоким башням, тем тише и мрачнее становилась наставница. Я решила, она злиться на моё неподобающее поведение, потому что каждый раз, оборачиваясь, встречала её темный взгляд.       Мы почти пересекли заснеженную опушку перед воротами, как вдруг наставница вцепилась мне в руку и долго смотрела на белые стены, солдат вышагивающих по округе, а потом дернула меня и потащила прочь. Обиженная, расстроенная из-за несдержанного обещания я слонялась по городу, пока Батильда листала какие-то свои книжки, а потом внезапно наступила ночь. Но когда я, наконец, вернулась домой после своего ночного приключения, – Мона невесело улыбнулась. – Наставница была в ярости. Она готова была меня избить до полусмерти, лишь бы я перестала ей лгать и рассказала правду, с кем я встречалась. Не знаю, с чего вообще она решила, что я с кем-то была. Не дожидаясь рассвета, мы уехали. – Она сбежала от чего-то, – подвела итог Томоко. – Или от кого-то. – Это она, – сухо произнес Сказитель, взглянув на Калли. Парень поежился и неоднозначно покачал головой. – Брось, это всё объяснит. Ты служишь своему Архонту, и она служила – своему, пока вдруг не передумала. Разве нет? – Я не уверен, – Калли потер переносицу. – Говорю же, все Духи спали многие столетия. – Они заснули только после падения Первого Мира, – раздраженно напомнил он, подаваясь вперед. Вся эта ситуация начинала его выводить из равновесия, точно вокруг него одни идиоты. – Ты сам сказал, что слишком молод для Духа, так откуда тебе знать, пережили ли более древние твои сородичи ту катастрофу? Мы не знаем, но это бы объяснило и твоё чувство, и сумасбродное стремление этой женщины спрятать Мону от гнева богов.       Мона вдруг вспыхнула, вскочив с дивана. – Хватит говорить так, будто меня здесь нет! – она легко выносила ответный взгляд Сказителя, но понимала, вряд ли сможет его победить в этой дуэли, поэтому переметнулась на Калли. Тот готов был провалиться сквозь землю. – Что вы оба знаете? – Лучше скажи ей, иначе она откусит тебе голову, – вопреки ситуации Скарамучча чуть улыбнулся. Буйство астролога ему нравилось больше, нежели её растерянный, печальный взгляд. – Есть предположение, что твоя наставница, – Калли махнул рукой, точно подбирая термины, – Огненный Дух, служащий Царице. Может, раньше служивший.       Она не понимала, что он сказал. Нет, каждое слово Мона знала, но смысл их ускользал, точнее то, к чему он приводил. Наставница, которую она и любила, и страшилась, заменившая ей мать, воспитавшая, научившая всему, что она знает, хотела вручить холоднокровной правительнице севера ребенка с её даром. С самого начала Батильда Корхинен вела её на смерть.       Сказитель придержал её за руку, потому что ноги дрогнули, и астролог пошатнулась. – Вот как, – тихо выдавила она. – Понятно.       Возможно, дело было в потрясении, а может в чем-то ещё, но в один момент, когда Шестой Предвестник резко схватил её и молнии слегка ущипнули ей кожу, а пространство вокруг сверкнуло цветными вспышками перед тем, как взорваться, астролог машинально соткала пас, и водяная магия укрыла всех, кто был в гостиной. Стекла разбились, стены разлетелись осколками как порванная бумага. Часть здания опасным дождем обрушилась на них, и только благодаря гео магии путешественницы и силе Сердца Бога Архонта ни один кусок не задел их. Неожиданное сосредоточение завладело разумом астролога, полное безразличия к окружающему миру, и она спокойно взирала на проявляющиеся сквозь дымку силуэты.       Чей-то радостный визг пробился сквозь пелену, через которую Мона смотрела на всё происходящее. Дымка осела, и среди созданных руин, взорванной земли двора шествовали солдаты Снежной, а возглавляли их Предвестницы. Одну она помнила – Фрея с дендро Глазом Бога. Со скучающим видом она оглядывала разрушения. Вторую Мона узнала лишь случайно, тут же очнувшись от навалившегося на неё транса: то ли причиной стали сжавшиеся на её плечах пальцы Сказителя, то ли его полный отвращения шепот. – Марианна. – Мой красивый мальчик! – Предвестница махнула рукой и осколки камней полетели в их сторону, но пламенная волна обратила их пеплом. Мурата обнажила мечи, вдоль которых загорались огни, но Марианна раздраженно фыркнула, выискав того, кого хотела. Её алые глаза, подведенные сурьмой, безошибочно наткнулись на Шестого Предвестника, и она облизнулась: – Пора вернуть тебя домой, сладкий.