Геттопаразит

«Начал думать, может, стоит переехать? Ну, знаешь, упаковать всё в тележку, начать с нового пути, Убраться на заднем дворе, вывесить петлю И повесить туда своё сердце – Пусть проветрится.» ― "The Search" NF.

Когда Чонгуку было семь, он думал, что весь мир представлял собой не что иное, как маленький рыбацкий Тонхэ. Летом, в самый разгар жары, он мчался со всех ног на пляж, чтобы развалиться на песке и позволить солнцу греть его своими лучами. Купаться тогда ещё он не умел, да и вообще попросту боялся, но вот искать на берегу крабов ему очень даже нравилось. Прищурившись, он вглядывался в каждую горочку на песке, а когда замечал шевеление, то мигом доставал находку и разглядывал, аккуратно держа в ладошках. ― Привет. Я Чонгук! Не бойся, я тебя не обижу, ― шептал он новому другу, улыбаясь так, что его немного выступающие вперёд передние верхние зубы делали его похожим на крольчонка. В руках долго животное он не держал и, оставаясь верным своему слову, всегда отпускал, боясь как-нибудь навредить. Чонгук бывало огорчался, когда только появившийся друг убегал от него со всей возможной скоростью и зарывался в песок. Но обида эта не длилась долго, ведь детские надутые губки тут же растягивались в улыбке, как только мальчик слышал крики чаек. Эти птицы всегда выбирали море и пляж своими единственно верными пристанищами, из-за чего Чонгук ощущал с ними духовную близость. Он никогда не гладил их, поскольку всякий раз они улетали, стоило мальчику только подойти. Чонгук пробовал разные методы, чтобы поймать хоть одну: приманивал рыбой, быстро нападал или медленно приближался, но каждый раз птица, будто знающая всё наперёд, взмахивала крыльями и улетала прочь. Так что мальчику не оставалось ничего, кроме как издали наблюдать за этими свободолюбивыми существами. Многие другие люди: его родители или соседи, например, называли их наглыми, глупыми и бесполезными птицами, что каждый раз поднимало волну негодования у Чонгука. Ну никак не могли эти чайки, красивые, свободные птицы, быть наглыми, глупыми и, тем более, бесполезными! Тут какая-то ошибка! Чонгук и сам представлял себя птицей, когда бежал в порт, чтобы проведать своего папу, работающего там грузчиком. Мальчик раскрывал руки, закрывал глаза и несся сломя голову навстречу прохладному ветру, считая себя в этот момент парящей чайкой. В один из таких «полётов» он врезался в пожилую женщину, которая, по всей видимости, возвращалась домой из магазина. Чонгук сбил её пакеты и затем, краснея, помогал ей всё собирать. ― Не носись больше так, иначе в ещё кого-нибудь врежешься или даже голову себе расшибёшь, ― причитала она. ― Извините! Я заигрался, пока представил себя чайкой... ― стыдливо пробормотал мальчик, пряча глаза. ― Чайкой? ― удивилась старушка, но не дав Чонгуку что-либо ответить, потрепала его заботливо по голове. ― Тогда лети аккуратно. Прибежав к отцу, Чонгук запрыгнул к нему на колени и, крепко обхватив его шею своими маленькими ручками, начал в подробностях рассказывать про весь свой день, включая детальное изложение о поимке крабиков и чаек, а потом поведал про пожилую женщину, которую он встретил по дороге. ― Ты мой мальчик-чайка получается? ― тепло улыбнулся ему отец, гладя по спинке. ― Да! Жаль только, что крыльев нет, и летать не могу, ― обиженно нахмурил брови и надул губы Чонгук. Он всё-всё бы отдал, чтобы хоть раз взметнуть в воздух, чтобы ощутить то самое чувство полёта, как самая настоящая птица. Пусть сильный ветер дует в лицо, пусть страшно на большой высоте... Зато чувство будет непередаваемым. Таким-то точно можно будет похвастаться в школе! ― Настанет время, и Тонхэ тебе станет мало, тогда-то ты и улетишь от нас с мамой, как чайка, ― засмеялся отец, отчего в уголках его глаз проступили морщинки. Чонгук тут же отстранился от него с негодованием на лице. ― Такого никогда-никогда-никогда не случится! Я буду всегда с вами с мамой в Тонхэ. Папа на это ничего не ответил, лишь улыбнулся по-доброму и о чём-то задумался. А Чонгук... он и правда со всей возможной искренностью считал, что их семья навсегда такой и останется: мама, которая готовила самые вкусные блинчики во всём Тонхэ, отец, который после работы бывало подхватывал Чонгука, сажал к себе на плечи и нёс до самого дома. Мальчик тогда крепко-крепко за него держался и знал, что это самое правильное, что должно быть в его жизни: заботливая мама, папа, служащий опорой и поддержкой, и любимый дом. Всё начало ухудшаться в апреле 1996 года. Чонгуку тогда только исполнилось восемь, и, поскольку у него тогда ещё не было друзей, отмечал он праздник лишь с мамой и папой. Соседи всегда считали Миён и Джусона Чон чудесными родителями, однако они были несказанно удивлены, когда спустя неделю после восьмого дня рождения их долгожданного и любимого сына, отец семейства неожиданно собрал вещи и ушёл. Он исчез тогда абсолютно со всех радаров: не появлялся больше ни на работе, ни где-либо ещё в городе. Чон Миён в тот год будто разом потеряла всю свою красоту. Несчастная, разбитая она походила скорее на тень той былой милой и улыбчивой женщины. Чонгуку тогда никто ничего не объяснил. Он не понимал, как любимый папа вдруг исчез, даже не попрощавшись. Не было больше его теплых рук, гладящих успокаивающе по спине, не было улыбок и прогулок после его работы, даже вещей не было. Спустя какое-то время Миён сообщила Чонгуку, что фотографий тоже больше нет – она их выбросила, и смысла искать их больше нет. К 2000 году Чонгук осознал, что от Чон Джусона ему осталась лишь фамилия. С матерью связь была безвозвратно утеряна. Женщина и не пыталась даже ничего наладить, как будто с уходом мужа, и сын потерял значение. В первые годы Чонгук постоянно спрашивал про отца: где он, когда придёт, почему ушёл, но получал в ответ молчание или же просьбу пойти к себе в комнату. Мальчик также часто бегал в порт, чтобы выискивать взглядом знакомую кудрявую тёмную шевелюру, но всё безуспешно. В отчаянии он часто рисовал те самые родные черты лица, а затем ходил по городу и расклеивал объявления с корявой подписью, в которой умудрялся сделать несколько ошибок: «Потерялся папа. Вот его портрет. Если увидите его, то передайте, что Чонгук-и скучает по нему». Он так и не узнал, что Чон Миён срывала каждое, что попадалось ей на пути. Друзья чайки и крабы больше не интересовали Чонгука. Да и вообще больше никто ему был не нужен. Со временем он, отвергнутый своими родителями, чувствовал себя совершенно потерянным и одиноким и боялся, что кто-либо ещё появившийся в его жизни поступит также. Ничего больше не осталось, кроме страха, что мама тоже уйдет. Да и вообще, она превратилась в единственного человека, за кого он цеплялся. Однажды Чонгуку даже приснился сон, как все люди в городе исчезли, и он остался совсем один, беспомощно звал хоть кого-нибудь, но никто его не слышал и не откликался. Никому он не был нужен. Чон Миён, откуда-то бравшая деньги, пристрастилась к алкоголю, заменяя им любой приём пищи, заменяя им своего ребёнка, который на самом деле остался единственным счастьем в её жизни. Через год, когда Чонгук пошёл в седьмой класс, он обрёл первого настоящего друга, Пак Чимина. Хмурый, серьёзный и абсолютно неразговорчивый – таким Чимин предстал перед Чоном в марте 2001, когда начался новый учебный год. Он тогда был новеньким и только приехал из Сеула, поскольку его мать потеряла работу, и жить в столице для его семьи стало напряжённо. С первого дня Пак Чимин стал предметом насмешек и издевательств. Это было будто абсолютно нормальным делом унижать подростка за то, что когда-то у него было гораздо больше возможностей и за то, что он упустил их, пусть даже и не собственноручно. В список насмешек над Чимином также входили его волосы, которые парень зачем-то покрасил в блонд. Хоть ему и шло (по мнению Чона), этого мнения не разделял никто из остальных парней в их школе. Чонгук был против такого обращения с человеком, но никогда не лез его защищать, поскольку не хотел стать объектом чьей-нибудь ненависти. Всё изменил один случай, когда однажды после уроков Чон заметил знакомую белоснежную копну волос Пак Чимина, сидящего на самой дальней лавочке у школы. У Чонгука было в планах просто пройти мимо и не придавать этому значения, но его взгляд привлекли подрагивания плеч и то, как маленькие аккуратные ладошки вытирали лицо. Тогда что-то внутри шелохнулось — Чонгук никогда за все свои тринадцать лет не видел чужих слёз, разве только в кино. Даже мать предпочитала запираться в спальне, и, лишь когда она спустя какое-то время выходила, можно было заметить влажные дорожки на её покрасневших опухших щеках. ― Уходи, если тебе не нужны проблемы, ― было первым, что сказал ему Чимин, стоило только подойти к лавочке. ― Я и не собирался вообще-то к тебе подходить, ― сразу нашёлся с ответом Чонгук, который старался, чтобы снаружи он на самом деле не выглядел, как человек, которому есть хоть малейшее дело до плачущего парня на лавочке. ― Тогда тем более вали отсюда. Голос у Пака был необычным. Даже скорее необычайно красивым и выше, чем у Чонгука. В Чимине с виду было гармонично всё: его внешность казалась хрупкой благодаря невысокому росту, светлой шевелюре, тонким запястьям, на внутренней части которых виднелись синие дорожки вен, а аккуратные черты немного бледного, лишённого любого изъяна лица делали его гораздо младше. ― Не хочешь поесть пибимпап у меня? ― неожиданно выдал Чонгук. Когда Чон был совсем ребёнком, он выявил необычную закономерность: если съесть что-то, что ты любишь, то настроение заметно улучшается. Бывало он предлагал маме поесть, чтобы она перестала быть грустной, но та предпочитала делать это в одиночестве или вовсе не притрагиваться к еде. ― Чего? ― пухлые бледные губы Чимина округлились, а брови приподнялись, выдавая его удивление. ― Ну, ― на секунду Чонгуку стало стыдно за такое глупое предложение, ― я подумал, что тебе не хватает компании. Чон и сам не знал, на что рассчитывал. Все года в школе он был сам по себе, он не нуждался вообще в ком-либо. Пару раз Чонгук всё же предпринимал попытки завести друзей, но все уходили, окрестив Чона странным парнем или чудилой, что навсегда отбило у него желание как-либо взаимодействовать со сверстниками. В двенадцать лет Чонгук открыл для себя мир искусства: книги и картины невероятно сильно привлекали его и стали по-настоящему близки, так что потребность в ком-либо рядом упала до нуля. Но Пак Чимин несчастный в своём одиночестве, кажется, нуждался в компании. ― В чём подвох? ― Чимин неверяще смотрел из под чёлки. ― Его нет. ― Тогда, ― Пак на секунду прикусил нижнюю губу, что немного выдало его внутреннюю борьбу, ― ладно. Они практически не разговаривали пока шли до дома. Эти напряжённые пятнадцать минут были ужасно неловкими, поскольку даже если Чон находил вопросы, то Чимин отвечал односложно, но сам не спрашивал ничего. Дома стыд достиг аппогея. Мать, вновь выпившая, начала с порога кричать на Чонгука, который задержался в школе, из-за чего еда была не приготовлена вовремя, а затем она, заметив светловолосого мальчика, стоящего за сыном, разозлилась сильнее: ― Почему ты приводишь не пойми кого домой!? Разве я не говорила, что так делать нельзя?! Ты просто невыносимый! Какого чёрта ты всё ещё стоишь? Прощайся и занимайся домашними делами, ― Миён удалилась к себе в комнату, оставляя напряжённую атмосферу. Впервые Чонгук задумался, чем же он заслужил такое отношение к себе. Он любил свою маму. Любил, когда она была заботливой женщиной, которая часто его баловала вкусной едой, любил, когда отец ушёл, и улыбка покинула её лицо, любил, когда она перестала спрашивать, как прошёл день, и злилась на самые глупые вещи по типу не заправленной кровати, пыли, которую Чонгук не успел протереть, его чрезмерной болтливости и вообще любого другого шума, который он мог издать. Он любил её. Но, как любить эту женщину, он не знал. Чонгук стоял, боясь повернуться к Чимину. Ему было страшно увидеть на лице Пака усмешку или же, что парень попросту развернулся и ушёл. Чон прикусил нижнюю губу, боясь расплакаться. Было бы даже проще, если бы Пак ушёл. Да, определённо лучше. Но Чимин остался. Положил свою ладошку Чонгуку на плечо и легонько сжал. ― Может, поедим пибимпап у меня дома в другой раз? ― робкое предложение. Что, вот так, без насмешек и издёвок? Почему не ушёл, а остался? Чонгук повернулся, надеясь, что это ему не послышалось. Карие полумесяцы смотрели на него с необычайным проникновением. В них не было ни насмешки, ни сочувствия, лишь робкая надежда. Одинокий Чимин надеялся на согласие. Одинокий Чонгук не мог ему отказать. ― И в чём подвох? ― немного улыбнулся. Совсем каплю. Лишь уголком губы дёрнул. ― Его нет. — Тогда ладно. В школе Чонгук растерялся, поскольку не знал, стоит ли ему подсесть за парту к Чимину, которого снова донимали двое парней из их класса. Чонгуку казалось, что Пак совершенно не выглядел как человек, который в ту минуту нуждался в помощи и поддержке, но тот неожиданно поднял голову и посмотрел на Чонгука, опровергнув одним лишь взглядом все домыслы Чона. Он всё ещё был напуган, всё ещё надеялся на помощь, и Чонгук под всеобщее негодование сел рядом. Его сердце колотилось так сильно, будто он не просто подсел к однокласснику, а слетал на Луну как минимум. Сталкиваясь с унижениями, это то, что Чимин чувствовал каждый раз? ― Ты, нищий урод, решил тоже сесть за убогую парту? Чонгук не знал, что нужно говорить в таких случаях. Не знал, как ему отреагировать и спасти ситуацию, так что постарался как можно безэмоциональнее произнести: — А это кто-то запретил? Их диалог так и закончился на этой ноте, поскольку в класс вошёл учитель, что означало начало урока. Тёплая ладонь Чимина коснулась руки Чонгука всего на секунду, чтобы быстро сжать и сказать без слов «спасибо». Спасибо, что подошёл первым. Спасибо, что согласился сходить ко мне в гости. Спасибо, что сел рядом. Их дружба переживёт ещё много «спасибо», которые Пак будет выражать этим незатейливым и коротким касанием. Когда Чонгук впервые вышел с Чимином со школы и болтал о всякой ерунде до тех пор, пока Паку не пришлось свернуть на свою улицу. Спасибо. Когда спустя неделю Чон всё-таки пришёл поесть пибимпап к Чимину и нахваливал стряпню его мамы, а затем с небывалым интересом слушал рассказы отца Чимина, Пак Намджуна, о службе в армии. Спасибо. Когда первый раз Чонгук и Чимин подрались с одноклассниками за школой и вместо того, чтобы аккуратно намазать царапины йодом, они сидели в комнате Чимина и рисовали друг на друге нелепые рисунки и писали нецензурные слова. Спасибо. Когда Чонгук пересказывал те книги, что он прочитал, а затем останавливался на полуслове и спрашивал: « Ой, я заболтался. Тебе правда интересно? Я странный, наверное... », а потом заметно расслаблялся, веря тому, когда Чимин честно уверял его в своём интересе. Спасибо. Они быстро привыкли друг к другу и также быстро привязались. Стали практически братьями. Чонгук думал, что это подарок судьбы, не иначе, считал, что проще умереть, чем когда-либо позволить снова стать Чимину одиноким. Он пообещал себе никогда не допускать этого. В конце 2001 года Миён исчезла. К тому времени Чонгук практически всё время проводил у семьи Чимина. Домой возвращался лишь чтобы приготовить еды или оставить то, что передала мама Чимина со словами «поешь утром, а то я знаю вас, подростков. Вечно с утра торопитесь и даже есть не успеваете, не говоря уже о готовке». Чонгук никогда не признается этой милой женщине, что дома он не притрагивался к тому, что она передавала, потому что всё отдавал матери, которая, в свою очередь, никак не комментировала то, что Чонгук стал реже появляться дома, лишь по-прежнему ворчала насчёт домашних дел. Когда Миён исчезла, Чонгук в первые сутки не паниковал. Она часто могла пропасть на всю ночь, пропивая в барах откуда-то берущиеся деньги. Чонгук как-то попытался выяснить у неё, откуда она достаёт их, но та разозлилась настолько сильно, что, достав из кошелька две купюры в двадцать тысяч вон, кинула их в Чонгука, крича «если тебе нужны деньги, то прекрати эту идиотскую игру в вопросы!». Чон ошарашенно смотрел на неё, не решаясь поднимать деньги с пола, а она лишь добавила обидное «выблядок» и скрылась в своей комнате. Вообще, Чонгук часто помогал в порту, за что у него всегда было около пятидесяти тысяч вон на еду и другие расходы, но он так и не взял те жалкие двадцать тысяч от матери. Он бы не позволил себе взять деньги, которые появлялись абсолютно непонятным образом. «Возможно, она каким-то образом зарабатывает и поэтому не находится дома» ― так успокаивал себя Чонгук на вторые сутки, к концу которых он был уже на иголках. Миён появилась лишь под утро третьего дня, когда её сын уже был готов идти в полицию. Чонгук помнит, как она появилась на пороге дрожащая от холода, одетая лишь в грязную кофту и тонкие хлопковые штаны, что явно не подходило для ношения в середине декабря. Её лицо представляло собой пугающее зрелище: один глаз заплыл от синяка, в некоторых местах запеклась кровь, а из некоторых царапин она продолжала течь. Чонгук не задавал вопросы, потому что всё оказалось предельно ясным. Он сел на корточки и принялся расшнуровывать дрожащими от волнения руками её кроссовки, отмечая про себя, что скопит немного денег и купит ей тёплые зимние ботинки. И куртку. Миён, будто марионетка, подчинялась каждому действию Чонгука. Молча высунула ноги из кроссовок, пошла за ним в ванную, позволила снять одежду. Чонгуку не было стыдно видеть перед собой обнажённое тело матери. Он был испуган, чертовски боялся, что она вот-вот может умереть. Он смотрел на ожоги от потушенных сигарет на её руках, на синяки и гематомы на животе и груди, на следы от не заживших укусов, уродующих её шею. Он не мог поверить, что кто-то мог сделать что-то подобное с беспомощной женщиной. Но главный ужас настиг его, когда Миён сняла штаны, и он увидел её худые обнажённые бедра с запёкшейся кровью. Не выдержав этого зрелища, он повернулся к ванной, чтобы занять себя хоть на секунду открыванием крана и регулировкой температуры воды. Одетому в тёплую кофту и домашние штаны и опустившему руку под струю горячей воды Чонгуку было холодно. Его трясло. Он хотел рухнуть прямо на кафель, чтобы дать этой боли выйти со слезами, которые уже наворачивались на глазах. Его, тринадцатилетнего подростка, тошнило и знобило, пока его мать, изнасилованная какими-то уродами, стояла в метре от него. Он не мог повернуться. Ему было страшно вновь взглянуть на неё или даже увидеть её глаза: пустые и безжизненные, досказывающие, что и в карих может таится холод. Стыд прожёг щеки и уши, когда Чонгук понял, как виноват перед матерью. Он так сконцентрировался на том, что семья Чимина спасает его от одиночества, что забыл, что у его мамы тоже нет никого больше. Она абсолютно одинокий человек, ведь её родители умерли через два года после рождения Чонгука, а муж бросил. И вот к чему это привело. Чонгук предал её. Он поступил даже хуже, чем отец. Быть может, он вообще оставлял её с мыслью, что сын позаботится о ней. Чонгук же оставил её, думая, что она сама о себе позаботится. Дурак. Он хотел сказать, как ему жаль, как ему стыдно, что он самая последняя тварь на свете, что знает, что предал её, что… Первая слеза скатилась по щеке. Чонгук плакал временами после того, как узнал, что папа ушёл. Он не стеснялся слез, потому что… а почему вообще их стесняются? Тебе больно и хочется позволить боли быть чуточку сильнее, чем ты (тут важная ремарка: позволить ей быть лишь немного сильнее, чтобы ты стал лишь сильнее, а не сломался). Чонгук и не ломался. Он плакал и переставал, отвлекаясь на что-то другое. Но в тот момент, опустившись на корточки у ванной, боясь взглянуть на самого дорого человека в его жизни, он испугался даже своих слез. Ему бы быть непробиваемым, подойти к ней и сказать, как много она для него значит. А его потряхивало от стыда за самого себя. Десять секунд — именно столько он дал себе чтобы успокоиться. Наспех стёр рукавом слёзы и повернулся. Мама сидела на крышке унитаза и смотрела куда-то себе под ноги. Было ли ей также стыдно? Или страшно? Чонгук не знал, что ему и думать. Он постарался сконцентрироваться лишь на том, чтобы очистить её тело от грязи, так что подойдя к ней, без слов подхватил под руку и помог дойти до ванной. Глаз с неё не спускал, пока она не села в горячую воду. — Ты, — он не знал, как спросить, не вызвав её негативные воспоминания, — ты это из-за денег сделала? Она посмотрела на него тогда с такой тоской и обидой в взгляде, словно спрашивая: «такого ты обо мне мнения, сын?». Но этот вопрос так и не произнесла, вновь отворачиваясь и смотря в воду. — Прости, — произнёс Чонгук на грани слышимости. Не было слова, которое бы наверняка передало все его сожаления. Он знал, что в одно «прости» не уместить всё. Этого мало. Этого так ничтожно мало по сравнению с тем, чего заслуживает его мама. — Прости, ладно? Миён ничего не ответила. Чонгук, тяжело вздохнув, потянулся к мочалке, висевшей в углу на крючке, но маленькая женская рука его матери крепко вцепилась ему в запястье, останавливая. — Я сама, — сиплым голосом сказала она. Чонгук лишь коротко кивнул и вышел. Он был отчасти благодарен ей за то, что ему не пришлось мыть её самому, ведь он бы сделал это, превозмогая стыд. Он бы сделал для неё всё, что угодно, лишь бы она не обиделась и не умирала, оставляя его. Чон расплакался во второй раз, когда закрыл дверь ванную и сел возле неё. Горячие слёзы нескончаемо скатывались, пока рукавом он крепко зажимал свой рот, что мама не услышала ни один из его всхлипов. Чтобы не узнала, как ему страшно. Истерика медленно отступала, пока Чонгук концентрировался лишь на едва различимых всплесках воды. У него сжималось сердце каждый раз, когда шум прекращался. Он отсчитывал двадцать секунд и уверял себя, что если за это время звуки не возобновятся, то ему придётся войти. Спустя какое-то бесконечное количество двадцати секунд, которые Чон снова и снова отсчитывал, наконец Миён его позвала: — Гуки? Сердце заколотилось из-за этих двух слогов. Гуки. Только она так ласково называла, только её голосу было дано такое разрешение, потому что «Гуки» значило «я доверяю тебе своё имя. Назови меня так, как хочешь ты». — Да, мам? — тут же отозвался Чонгук и сразу же подскочил. — Принеси мне чистую одежду. Она в комоде. Чонгук беспрекословно пошёл в её комнату, наспех достал из большого белого комода тонкий халат, футболку, штаны, трусы и лифчик, хотя не был уверен, нужно ли его надевать после ванной. Он хотел было уже закрыть ящик, как краешек конверта привлёк его внимание. Чонгук сразу вытащил его и, открыв, увидел кучу фотографий, которые мама уверяла, что выбросила. Там были они всей семьей: папа, мама, маленький Чонгук. Фотографий было немного: всего шесть, поскольку фотоаппарата у них не было, снимала их обычно на свой поларойд их соседка. Чонгук не разрешил себе вглядываться и вспоминать отца. Этого человека нет, можно сказать, умер, улетел в космос или ушёл на войну. Но лучше умер. Потому что только такой участи достоин человек, бросивший его маму и сделавший ей больно. Чонгук и себе бы могилу вскопал, да только оставить Миён он не сможет. Больше не сможет. С того момента прошёл практически месяц. Чимин, уловивший изменения в своём друге, сразу принялся допытываться, и Чонгук рассказал всё с самого начала. — Ты идиот, — сказал тогда Пак. — Почему это? — Нужно было в полицию идти. А сейчас уже поздно. Всё, улики стёрты. И Чонгук понял, какую же ошибку он допустил. Ему и в голову не пришло обратиться за помощью в полицию. Он настоял лишь на том, чтобы Миён не выходила из дома одна, и та согласилась. Она сама ни разу не предложила подать заявление против урода, изнасиловавшего её. Дома Чонгук намеревался поговорить с ней серьезно по этому поводу и всё-таки попытаться уговорить её сходить в полицию, но увидев её плачущую на кровати, он моментально в считаные секунды оказался рядом, думая, что что-то ужасное вновь случилось. — Что? Мам, не молчи! Что случилось? — тряс её легонько за плечо, чтобы Миён убрала руки от лица и посмотрела на него. Она тут же кинулась к нему в объятия, из-за чего Чонгук опешил. Она никогда так не делала. Миён раненной львицей плакала на груди своего сына, ища поддержку. Чонгук гладил её по спине и длинным волосам. Его маленькая женщина, которая не плакала при Чонгуке, когда Джунг ушёл или когда её изнасиловали, сейчас же тихо всхлипывает и жмётся одиноким брошенным котёнком. Она всё-таки нашла в себе силы посмотреть сыну в глаза, когда слёзы кончились и истерика прошла. — Кажется, я беременна, — прозвучало от неё как гром среди ясного неба. Чонгук тяжело вздохнул, не зная, что нужно сказать в таком случае, но Миён продолжила. — Надо будет избавиться от него. — Нет! — сразу же запротестовал Чонгук, хотя в глубине души знал, что это не ему решать. — Точнее, я хотел сказать, что малыш же ни в чем не виноват, не нужно его убивать. Чонгук понятия не имел, что им движет, но сама идея избавиться от кого-то, кто даже не пожил и дня, пугала его. Это казалось абсолютно неправильным. Он едва ли представлял себе, что такое аборт, но был из тех, кто верил, что нельзя никого убивать. Кто бы там ни был у Миён в животе, он не виноват в том, что к его появлению причастен насильник. — У нас нет денег особо на его содержание, — Миён больше не смотрела на Чонгука, лишь водила взглядом по узорам на простыне. — Я найду! Стану больше работать! Пожалуйста, не убивай его только! Миён тяжело вздохнула и всё же посмотрела на сына. Вроде и вырос, а всё ещё наивный ребёнок, каким был пять лет назад. — Чонгук, это даже не человек ещё, он со сливу размером. Чонгук нахмурился и выдал: — А будет с целый арбуз, так что не убивай его. И тогда впервые на измученном лице его мамы промелькнула улыбка. Ещё скромная и робкая, как будто она никому ещё никогда не улыбалась. Но Чонгук был рад. Мама больше не будет одинока. Теперь у неё отныне и навсегда будут два человека, которые не оставят её (Чонгук точно об этом позаботится). В июле 2002 года родился Хосок. — Шумный и сморщенный, — сказал о нем Чонгук в первый раз. — И, кажется, он описался, — подытожил стоящий рядом с детской кроваткой Чимин. Чтобы у Хосока была детская еда, игрушки и все необходимые вещи, Чонгук перестал ходить в школу практически совсем. Всё время он разгружал рыбу в порту, из-за чего Чимин вечно жаловался на отвратительный запах от одежды и волос Чона. Миён словно разлучилась общению с детьми совсем. Она была безэмоциональной и скованной. Чаще всего она предпочитала лежать на кровати, ставя детскую кроватку с Хосоком рядом, изредка, если он плакал, укачивала его или же кормила. Всё остальное она просто отказывалась делать, сваливая эти задачи на Чонгука. Он часто приходил домой под оглушающие вопли Хосока, которому Миён не удосужилась ни разу за день поменять памперс. — Мам, что в этом сложного? Я тебе уже показывал, как его застегивать, почему ты не меняешь ему подгузник? — недоумевал он. — Тебе надо, ты и меняй. Чонгук не злился. Он, находясь на пике своего подросткового возраста, был на удивление спокоен и не начинал никакие конфликты. И Хосока любил. Больше всех на свете. После него шли только мама и Чимин. Чонгук не считал себя прекрасной нянькой, но делал всё возможное, чтобы маленькие розовые губки растягивались в широкой улыбке, и чтобы братик не болел и рос здоровым. Чонгук пропустил его первые шаги, потому что задержался на работе, а когда пришёл, то увидел Хосока, который стоял и опирался на краешек их старого дивана. Малыш, услышав заходящего в комнату брата, сразу развернулся и сделал два неуверенных шага, но тут же упал. — Он, что, уже делал шаги? Или это первый раз? — спросил он у Миён, сидящей на диване и читающей какую-то книгу. Чонгук тут же подошёл к Хосоку, обнимая его в знак приветствия и подхватывая на руки. — Весь день ныл из-за зубов, а потом начал вставать как обычно и сделал пару шагов. Чонгук ничего не ответил, но сильно огорчился на самом деле. Он хотел видеть всё, что происходило с братом, хотел запечатлеть это в своей памяти, потому что Миён, кажется, особо интересовалась этим. А потом появился Мортен Нильсен. Норвежец. Самый неприятный тип, которого Чонгук встречал. Они неизвестно где познакомились с Миён, но однажды он просто заявился на ужин в их квартиру, в которой прежде не было ни ноги никого из посторонних. Он принёс букет каких-то цветов и шоколадку «малышу Хосоку». — Ему нельзя. У него аллергия, — строго произнёс Чонгук, отнимая угощение из детских маленьких ладошек. — Прошу прощения, Миён мне ничегошеньки про это не сказала, — наигранно улыбнулся мужчина и, повернувшись, подмигнул Миён, которая тут же просияла. «Потому что Миён сама ни черта не знает, на что у её сына аллергия» — подумал про себя Чонгук. Ухаживания Мортена продлились около трёх лет, когда он объявил, что всё-таки возвращается к себе на Родину. Чонгук был несказанно рад. Он совсем не общался с этим мужчиной, лишь изредка бросал ему «доброе утро» или «добрый вечер», если они пересекались на кухне, что, кстати, было частым явлением, ведь Мортен постоянно заезжал к Миён перед работой и после или вовсе оставался ночевать. — Хорошей вам дороги, — пожелал ему Чонгук. — Ты не понял, Гуки, — улыбнулась Миён. — Мы все переезжаем в Норвегию. — На-л-ве-ги-я, — пролепетал четырёхлетний Хосок, сидящий на ковре и играющий с какой-то машинкой, подаренной Мортеном. — Налвегия! Налвегия! — Хоби, — ласково обратился к нему Чонгук, стараясь удержать в себе бурю и не наорать на Мортена или свою мать, — я уже учил тебя этому звуку. Нужно говорить Норвегия. Но-р-ве-ги-я. — Уже скоро ты сможешь сказать это по-норвежски! — противно хихикнул Мортен. — Какая Норвегия? — разозлился Чонгук, стараясь держать свой тон ровным, чтобы не напугать брата криком. — О чем вы вообще? У меня тут живет мой друг, здесь моя работа, да и Хосок пойдёт в школу на соседней улице через два года. Миён, по всей видимости, не предполагала какой-либо отпор сына. — Там возможностей больше. Перспективней. Мортен сказал, что я могла бы работать в каком-нибудь салоне. — А о нас с Хосоком ты подумала? — возмущался Чонгук. Чужая тяжёлая рука сжала его плечо. Крепко. Мортен Нильсен ликовал внутри и, вторя своему счастью, озвучил короткое и ясное, разрушившее жизнь Чонгука абсолютно и полностью, то самое роковое: — Мы переезжаем в Норвегию. Все. Вопрос не обсуждается. Чонгуку было восемнадцать лет, когда в мае 2006 года он впервые сел на самолёт до Осло. Он ничего не знал о Норвегии кроме того, что там холодно, и жили когда-то викинги. Чимин ему сказал, что там делают классное пиво, и Чонгук тогда пытался выдавить из себя подобие улыбки, но так и не смог. Чимин. Его друг, напарник и брат. Два карих полумесяца вместо глаз, белоснежные волосы и сияющая улыбка. Первый человек, захотевший дружить с Чонгуком. Первый, кто не испугался его пьяной матери. Первый, кто не счёл Чона странным. Первый привёл его к себе в дом со словами: «теперь и ты тут живешь». Первый, кто сказал, что у них общая семья. Первый, кому Чонгук доверился и не боялся быть отвергнутым. Первый и последний в своём роде. Стоял возле дома Чонгука в последний раз, со слезами на глазах обнимая своего друга. У них не было никаких средств связи кроме писем. Чонгук поклялся писать всегда. Чимин поклялся не задерживаться с ответом. Их маленькой семье пришёл конец, потому что Чимина ждала армия, а Чонгука неизвестность: новая страна, странные люди, режущий слух язык. Чонгуку было восемнадцать, рядом с ним в соседнем кресле спал его четырёхлетний брат. Чонгук был напуган и зол, потому что его жизнь насильно изменили. Потому что это был не его выбор. Однако страхи и боль утихли, когда самолёт взлетел. Как чайка из детства: сначала на земле — секунда — уже в воздухе. Только вот Чонгук вырос и больше не хотел летать.

***

На небольшой кухне, совмещенной с гостиной, горит свет, и все обитатели квартиры сидят за столом, ужиная. — Прошла неделя, Тэ, неужели ты так не увидел его в университете? — возмущается Искандер. Последние дни его правда волнует Чонгук – молчаливый парень с грустными глазами. Прошла неделя с тех пор, как Искандер встретил его в одном из самых неспокойных и бедных районов Осло. А что, если он там живет? Что, если у него нет денег, и ему не к кому обратиться? — Я не виноват, что он прогульщик, — ведёт плечом Тэхён и отпивает воду из стакана, чтобы хоть пару секунд не поддерживать ни с кем зрительный контакт. Врун из него обычно плохой, так что раскрыть его ложь каждый с легкостью сможет, если только заметит его бегающий взгляд. Тэхён видел Чонгука. Тот одиноко стоял обычно в разных углах университета и часто что-то читал. Он ни разу не разговаривал ни с кем и вообще не подходил ни к одному человеку, не спускался даже в столовую или спортивный зал, хотя эти места были самыми популярными. Один раз Тэхён столкнулся с ним в библиотеке, когда Чонгуку выдавали «Во власти женщины» Эрленда Лу. Так вот, что ты читаешь. Тэхён сам брал этот роман около трёх раз, находя его довольно занимательным. — Привет, — коротко поздоровался с ним Чонгук, быстро посмотрел в глаза, но не дождавшись ответа, поспешно вышел из библиотеки. Тэхену стало интересно, какое будет у Чонгука выражение лица, когда он будет читать книгу. Будет ли ему весело? Или он будет серьёзным? Может, ему вовсе не понравится, и тогда он нахмурится, чтобы мысленно спорить с автором. Чонгук читал с полуулыбкой. Тэхён случайно заметил парня, когда шёл в своё крыло. Чонгук сидел на диванчике в самом конце коридора и, закинув ногу на ногу, читал. Даже очки надел. У него проблемы со зрением? Или это для красоты? Не став больше думать об этом и вообще искать взглядом худую фигуру, одетую обычно в поношенные вещи, которые и приличной одеждой с натяжкой назовёшь, Тэхён решил, что больше к теме под названием «Чон Чонгук» едва ли он когда-нибудь вернётся. Их пути совсем разошлись. — Чонгук кажется пиздец каким скромным, — вставляет свои пять копеек Мишель. — Он выглядел так напуганно, — поддерживает соседку Иман. — Может быть, твой хиджаб его напугал? — предполагает в шутку Мишель, разрезая куриную грудку, что приготовила Иман, и кладёт кусочек себе в рот. — Думаешь, у него проблемы с религией? — недоумевает Иман. — Думаю, у него проблемы с социализацией. Искандер, ко всеобщему удивлению, с лязгом кладёт вилку на уже пустую тарелку, из-за чего девочки прекращают свой диалог и вместе с Тэхёном недоуменно смотрят на него. — А что, если помочь ему? — С чем? — спрашивает Тэхён. Ему не нравится этот заговорщический тон друга. Ему не нравится вдвойне, что речь идёт о Чонгуке. — С социализацией. Например, мы с Иман получше познакомимся с ним, поможем перестать быть зажатым, научим норвежскому доверию, — перелагает парень. — О, тогда я введу его в курс дела и покажу, каким классным может быть Осло! Нужные люди, пара тройка баров – малец тут как тут втянется в наш темп жизни! — присоединяется Мишель к ребятам, представляя, как глаза Чонгука расширятся, увидь он, как на самом деле живут жители этого города. Особенно ночью. Тэхён всё ещё напряжённо молчит и думает о том, как бы ему переубедить друзей и, не найдя ничего лучше, выдаёт: — С чего вы взяли, что ему это вообще нужно? Уверен, у него куча своих забот. — С того, что нет ничего плохого в том, чтобы подружиться с кем-то и помочь человеку освоиться, Тэ. Ты также чурался нас и также был одинок, когда только заселился в нашу квартиру. Ты до сих пор не ешь с нами, лишь пьёшь эту дурацкую воду. Три года прошло с момента нашей встречи. Три! — восклицает раскалённый дискуссией Искандер, смотря прямо в глаза Тэхену, даже не моргая. — Чонгук одинокий, его чуть не избили, да он вообще Норвегию за ад держит! Это прямая цитата! Что плохого в том, чтобы попробовать показать ему, что тут всё совсем не так, как ему видится? Если вдруг он не захочет, то мы не будет давить на него. Тэхён не находится с ответом. Любящий Норвегию всем своим сердцем, он никогда раньше не встречал никого, кто ненавидел бы эту страну. Чонгук был странным. Не любит страну, не использует норвежский язык, хотя прекрасно (Тэхён уверен!) знает его и изучает филологию. Как можно не любить этот кусочек спокойствия и безопасности? Как можно избегать этого мелодичного языка? Как можно быть таким противоречивым, Чонгук? Как? — Ладно, — три пары глаз удивлённо обращают всё своё внимание на Тэхена. Обычно уходит куча времени, чтобы его уговорить сделать что-то, чего изначально он не хотел. Однако Ким – непробиваемая скала – Тэхён со своими доводами и убеждениями сейчас всех сокрушает своим негромким, но решительным: — Тогда я помогу ему полюбить Норвегию.