Геттопаразит

«Я один на этой белой, окаймленной садами улице. Один — и свободен. Но эта свобода слегка напоминает смерть.» — Жан-Поль Сартр.

— Чонгук, останься после занятия. Нам нужно будет поговорить о твоём эссе, — предупреждает профессор Ян, преподаватель межкультурной коммуникации, в конце пары. Чон сразу же напрягается. Ему прекрасно известно, что в Норвегии обычно не заостряют своё внимание на каком-то конкретном студенте. Культура такова, что тут не выделяются и не выделяют. Чонгук, привыкший к этой некой разобщённости между ним и другими студентами и преподавателями, до сих пор чувствует себя немного некомфортно, когда кто-то из аудитории обращает на него внимание. Тем не менее, он понимает, что его действительно трудно не заметить: единственный азиат в группе, а среди многочисленных «Стайнов», «Ингрид», «Арне» и «Анн» его имя является абсолютной белой вороной. Будучи примерным студентом, Чонгук сдаёт все выполненные задания в срок, мысленно анализирует материал, много читает: нет ни одной вещи, к которой вообще можно придраться, поэтому он искренне не понимает причины задержки, так что послушно остаётся после занятия, чтобы разъяснить ситуацию. — Присаживайся ближе, — просит преподаватель, указывая на парту прямо перед ним, как только Чонгук подходит и неловко застывает, не зная, куда деть свои руки. Чонгук хмурится и ожидает чего-то плохого, будто его, как котёнка, сейчас ткнут носом. — Что не так с эссе? — сразу спрашивает парень и быстро бросает взгляд на часы. У него есть практически час, чтобы успеть поговорить с профессором Яном и добраться до школы Хосока, чтобы забрать брата и отвести его домой. — С ним практически всё в порядке. Я бы хотел прояснить несколько моментов. Профессор Ян, мужчина лет тридцати пяти с густыми светлыми волосами и бородой, представляет собой того самого человека, о котором обязательно нужно напечатать в журнале статью с броским заголовком «У меня прекрасная жизнь, и я счастлив!». Чонгук вовсе не завидовал этому, но сам мысленно он с некоторым сожалением отмечал, что о себе такие слова едва ли он когда-нибудь сможет сказать. Он из тех, кто не строит ожиданий касательно будущего. Чонгук абсолютный фаталист, привыкший со смирением принимать все, что дарует ему судьба. Он не стал бы никому жаловаться, поскольку ему прекрасно известно, насколько это пустая трата сил и времени. «Дело помощи утопающим – дело рук самих утопающих» — с этим девизом Чонгук живет, его он и поместил себе в черепную коробку, забетонировав там навечно. — Моё внимание привлекло то, что ты перечислил лишь голые факты, — Ян поправляет свои очки, немного съехавшие с носа, и протягивает Чону его лист с эссе. — В первом абзаце ты пишешь, что в твоём родном языке семь различных стилей речи, тогда как в норвежском нет такого, и мы здесь общаемся на «ты» всегда. Но я не вижу тут не одного вывода из этого. Чонгук неловко заламывает пальцы и разглядывает ровную деревянную поверхность парты, на эссе даже не смотрит. Ему не нравится, когда кто-то указывает на какие-то недостатки его работ. Для него нет проблемы и вовсе. Профессор Ян мог и сам догадаться. — По-моему вывод очевиден. В Корее все более вежливые, в то время как в Норвегии… — В то время как в Норвегии одна безкультурщина, да? — усмехается как-то по-доброму Ян. — Типо того. Чонгук уже представляет себе, как сейчас его отчитают по полной программе за такое отношение, однако лицо сидящего напротив Яна приобретает снисходительный вид. — Чонгук, — обращается к нему преподаватель, и Чон в первый раз за весь разговор поднимает на него взгляд.— Твоё мнение имеет место быть. Всё хорошо. Просто мне, как твоему учителю, нужно четко его видеть. Сейчас же я только и делаю, что постоянно пытаюсь выцепить твои мысли по крупицам из каждой работы. Будь более открытым, никто не собирается осуждать тебя. «Тем не менее, профессор, именно это все вокруг только и делают». Осуждение, осуждение, осуждение. Как будто эти холодные норвежцы, дабы мысленно развлечь себя, внимательно наблюдают за такими как Чонгук, чтобы при малейшей оплошности, почувствовать превосходство и посмеяться над беспомощными иммигрантами. Они знают, как мыслить, вести себя, они не чужие тут. Чонгуку всё ещё не по себе. Прошло два года с тех пор, как он перебрался сюда, но это чувство массового осуждения не покидает его. — Хорошо, я напишу в следующий раз своё мнение, — соглашается Чонгук, чтобы поскорее закончить этот разговор и ни в коем случае не вызвать конфликт. — Я могу идти? Ян кивает, и Чонгук, только и ждавший этого, тут же поднимается, забирает эссе и рюкзак и поспешно идёт на выход. ― Чонгук? ― уже в дверях настигает его голос профессора. Чон замирает. ― У нас намечается неделя психологической помощи для студентов. Я подумал, что, возможно, тебя это заинтересует. Всё абсолютно бесплатно. Преподаватель начинает рыться в своём небольшом кожаном портфельчике с металлической застёжкой посередине и спустя пару секунд достаёт какую-то брошюру, сложенную несколько раз. Сразу после этого он быстрыми шагами сокращает расстояние между ним и его студентом. ― Я, если честно, не особо заинтересован в этом, ― несмело отказывает ему Чонгук. Он находит себя человеком, имеющим проблемы с деньгами, но никак не с психическими заболеваниями. Ему совершенно незачем обращаться к мозгоправам. ― Просто возьми на всякий случай. Лишним не будет, — дружелюбно улыбается Ян и протягивает сложенный лист бумаги. Чонгук всё же сдаётся и забирает брошюру. Желания спорить у него совсем нет, но пользоваться психологической помощью он не будет. — До свидания, Ян. — И тебе всего хорошего, Чонгук. Едва уловимый скрип двери знаменует то, что профессор остаётся один в аудитории. Он вновь поправляет очки и внимательно смотрит на кипу работ, которые нужно проверить до следующей недели. Мысленно он всё ещё с Чон Чонгуком, его тихим и необщительным студентом, у которого на скуле расцветает синяк (Ян прекрасно его заметил). Нормально ли это, жалеть так сильно абсолютно чужого человека и сопереживать ему? Правильно ли это, пытаться эму помочь? Яну хочется думать, что да. Потому что Чонгук, кажется, достоин того, чтобы перестать трястись из-за всего окружающего его и ждать подвоха, а также скрывать свои мысли, боясь, что кто-то заберётся ему в голову. Профессор присаживается за стол и шумно вздыхает. Это сложно — пытаться помочь тому, кто отвергает любую помощь из-за собственных страхов и предубеждений.

***

Чонгук не понимает совершенно таких людей, как Ян. Какое ему вообще дело? Разве у Чона написано на лице «помогите мне, сам я не смогу»? Искандер тоже эту надпись разглядел? Злость внутри горячей лавой растекается и лишает привычного спокойствия. Чонгук оскорблён этим вечным вниманием. Ему больше не тринадцать, он достаточно взрослый, чтобы помогать себе сам. Да он вообще в одиночку семилетнего брата воспитывает! С чего бы у него должны быть вообще какие-то психологические проблемы, чтобы обращаться к доктору? Пусть даже и в рамках университета и бесплатно. Чонгуку это абсолютно точно не нужно. А вот то, что ему действительно необходимо сейчас, так это добраться до школы Хосока вовремя. Чонгук достаёт из кармана джинс свой маленький кнопочный телефон, на который он зарабатывал чуть больше месяца. Хотел взять модель поновее, но тогда бы денег хватило лишь на один телефон, а нужно было, чтобы и у брата было средство связи. — Тебе нужно будет лишь нажимать на зелёную кнопочку, когда слышишь мелодию, — объяснял он маленькому Хоби, которому явно не было дела ни до какого телефона. — Зачем? — Чтобы я мог поговорить с тобой и узнать, где ты, пока я в университете. — Тогда приходи в школу и узнавай! — капризничал брат. Хосок, на удивление, рос нелюбознательным ребёнком. Он боялся всего нового и не имел никакого желания что-либо изучать. Единственные вещи, привлекающие его внимание — угощения и норвежский язык. И они обе вызывали в Чонгуке волну раздражения, потому что на шоколад у Хосока аллергия, а на норвежский язык, похоже, она у самого Чона старшего. — Мне нельзя приходить к тебе в школу. Я уже большой, — терпеливо пояснял Чонгук. На Хоби он не умел злиться, даже если тот выпрашивал конфеты и устраивал истерики при отказе или же приставал к пьяной матери, чтобы та поговорила или поиграла с ним, и тогда Миён срывалась сразу на обоих братьев в приступе гнева. Чонгук никогда в жизни не кричал на Хосока и не поднимал руку, чаще всего он лишь сожалел. Ему было стыдно и жаль, как мало он может дать Хосоку. У него не хватило денег на новые учебники, и их пришлось выкупить у второклассников, чтобы вышло в разы дешевле. Он не может позволить себе купить те игрушки, которые просит Хоби. Он даже одежду не в состоянии купить в достаточном количестве. Где тот человек, который сказал, что счастье не в деньгах? Где он? Чонгук хочет подойти и лично плюнуть ему в лицо. — Томас сказал, что я хожу в одной и той же кофте неделю, потому что мы нищие, — как-то сказал Хоби брату за ужином, представляющим из себя дешевые сосиски и рис с бобами. — Тогда передай Томасу, что он урод, — пожал плечами Чонгук, не отрываясь от еды. Внешне он старался всегда держать лицо, но внутри каждый раз он горел адским пламенем, когда приходилось иметь дело с теми, кто унижал его или Хосока. «Чтоб этот Томас и те, кто его воспитал, сдохли» — думал Чонгук. Ему всё равно на моралистов, которые скажут, что смерти желать никому нельзя. «Можно» — прозвучит его ответ. Можно, когда все вокруг принимают тебя за недоразумение, а не человека. Можно, когда над тобой измываются и морально уничтожают тебя как личность. Можно, когда они оскорбляют самое дорогое в твоей жизни. Можно, когда такие люди и не способны вовсе быть людьми. 13:12 высвечивается сейчас на телефоне, 48 минут остаётся до конца учебного дня брата. Чонгук пересекает длинный коридор университета и идёт по направлению к выходу. — Эй, китаёза! — прилетает чужая насмешка в спину. Чонгука изнутри дёргает, будто его молнией ударило. Он оборачивается, хотя лучше бы, наверное, молча шёл дальше. Стремительной походкой к нему направляется Арне Хансен. Тот самый, что чуть не избил Чонгука в воскресенье ночью. Позади парня, не уступая в темпе их негласному предводителю, идут его трое верных подпевал. — Чего тебе? — отзывается Чон, мысленно ища пути к отступлению. Больше никаких разборок он не выдержит. На челюсти красуется синяк, мышцы ног до сих пор ноют, а спина откровенно болит, и никакой мази, вроде той, что давал тогда Тэхён, которая бы как-нибудь помогла, в доме Чонгука нет. — Ах, да, ты больше не китаец. Теперь ты у нас геттопаразит. Что тебя так оскорбило в этом абсолютно безобидном прозвище, что ты мне в тот раз врезал, а, Чон? — наигранно дружелюбным и милым тоном начинает Арне, когда между ними с Чонгуком остаётся метр. — Пошёл ты, — Чонгук разворачивается, ругая себя за то, что вообще остановился. Арне не даёт сделать и шагу. Вцепляется в кофту и толкает к стене. Он показательно вытирает руки о штаны, намекая на то, что Чогука ему противно касаться. Его дружки мерзко посмеиваются, радуясь унижениям Чона. — Ты думаешь, мы закончили? Подняв на меня руку, ты, считай, себе приговор подписал. Ты, блять, даже своей тупой башкой представить себе не можешь, как сильно я хочу тебе врезать прямо сейчас, — шипит ядовитой змеёй Арне. Чонгук ошарашено смотрит на этого с виду худого парня, который сейчас в открытую угрожает. Чону страшно. Он понимал, что без последствий его выходка не останется, но не был готов столкнуться с ними так скоро. Неожиданно раздающиеся шаги в конце пустого коридора привлекают внимание Чонгука. Ким Тэхён идёт неторопливо в сторону столовой. Он смотрит прямо на Чона. Должно быть, перед ним открылась интересная картина: парень, которого он подбирал в воскресенье, сейчас окружён стаей каких-то парней, явно не настроенных дружелюбно. Чонгук не рассчитывает на помощь. Не думает, что Ким Тэхён окажется супергероем и защитит его. Чонгуку всё понятно. Он бы и сам уносил ноги подальше от чужих разборок. Но сейчас что-то не так. Нечто в груди противно и слезливо бьётся. Оно умоляет Кима помочь, просит вмешаться. Это маленькое семечко надежды чужое и ненужное. Его там не должно быть, оно не смеет прорастать дальше, не смеет опутывать корнями душу, Чон таких прав ему не давал. Ким Тэхён в конечном итоге Чонгуку никто. Они не друзья и никогда не смогут ими стать. Нищий парень, встревающий в неприятности, и мистер-тысяча-одна-загадка. Такие люди обычно сторонятся друг друга. Тэхён вызывает какое-то горькое чувство. Как от таблетки. Чувствует ли Ким эту горечь? Он, к слову, на секунду спускается взглядом вниз, на скулу, на которой яркой кляксой виден лиловый синяк, а после снова смотрит прямо в глаза Чонгуку. Долго. Секунд десять, не меньше, думается Чону. Ким не позволяет себе ни одной эмоции. Не позволяет этого и Чонгук, когда вырвав семечко надежды с корнем из его груди, Ким отводит взгляд и проходит мимо. Ошарашенный Арне, которой тоже ожидал какого-то вмешательства, удивлённо смотрит ему в след. — Ну и мутный тип, — усмехается один из дружков Хансена. Тэхён разворачивается. Услышал. Он в два шага доходит до этого парня, который явно крупнее Кима раза в два, и встаёт прямо напротив. — Я не помню, чтобы нуждался в твоём комментарии. И снова этот низкий тон. Непривычный, ненужный сейчас. Чонгук думает, что Ким полный дурак, раз решился вообще обернуться и подойти к этим придуркам. Чонгук сам себя несколько раз отругал себя за то, что позволил сорваться тем воскресным вечером. Он никогда никого прежде не бил, но что-то в тот раз задело его. Одно слово, разрушившее все барьеры и рамки. Геттопаразит. Словно кричавшее о том, каким мусором является Чонгук и его семья. Нищий с кучей задолженностей за электричество и воду, не имеющий никаких перспектив. Мортен Нильсен, бывший ухажёр Чон Миён, сломал жизнь её детям. Он бросил их, вдоволь насладившись экзотической красавицей. На его горизонте замаячила новая девушка, и ему стало не до матери одиночки с двумя детьми. — Тупая малолетняя сука. Ей вообще восемнадцать есть? — прикуривая, сообщила Миён Чонгуку в тот самый день. — Кому? — Любовнице Мортена. Этот урод даже не додумался высадить её на другой улице. Стою я у окна и курю, а тут картина: женишок с новой подружкой выходят из его машины, он её целует в губы на прощание, и они расходятся. Ромео и Джульетта нового времени. — Ромео и Джульетта не расходились. Они умерли, мам. — Чонгук поморщился от едкого дыма и встал с постели, чтобы открыть окно. Мать же так и топталась в дверях и стряхивала пепел в небольшую стеклянную пепельницу, которую держала в руке. Спасибо, что не на пол. — Срать хотела я на этих ебанутых, — она пожала плечами и сделала затяжку. — Суть в том, сынок, что скоро мы съезжаем. Надо будет искать комнату, иначе окажемся на улице. — Ты не бросишь его? — Нам некуда идти, — кто-угодно бы мог позавидовать отрешённости Миён. Десять лет без мужа превратили её в женщину, утратившую вкус к жизни, которая не может никого любить. Чонгук уверен, что даже история с Мортеном для неё была лишь забавой. — У нас есть дом в Корее. Вернёмся туда. — Считай, что его уже нет. Я переписала его на Мортена… Урод! Развёл меня, как последнюю дуру! Чтоб он сдох и новая его блядь тоже! — В смысле переписала на Мортена? — сердце Чонгука с сумасшедшей скоростью ухает вниз. Если раньше небольшая надежда грела душу, что можно вернуться, начать всё заново, окунуться вновь в ту стабильность, атмосферу, стать вновь частью Родины. Быть дома. То сейчас это вновь забрали. Больше дома нет. Разом будто расчехлили и затем снесли все воспоминания, связанные с его милым уголком. Те дни, когда мама, папа и Чонгук собирались втроём за ужином, Джунг рассказывал смешные и нелепые истории с работы, по типу той, когда его напарник вышел пьяным на смену и свалился прямо в воду, зато сразу протрезвел. Также какими-то очень больными сделались все воспоминания с маленьким Хоби, который проживал в небольшом домике на окраине Тонхэ свои первые годы жизни. Вот он, ещё совсем карапуз, подобрал с пола откуда-то взявший шуруп и сразу решил попробовать на вкус. Чонгука тогда практически удар хватил. Или вот Хосок говорит своё первое «Г-у-к-а» и хватает Чонгука за волосы, перебирает их маленькими ручками, а затем с силой дёргает. Чонгука и сейчас будто кто-то сильно и больно дёрнул. Ничего не осталось. Миён какое-то время причитала по поводу скорого разрыва с Мортеном, а затем ушла к себе. Чонгук не мог больше выносить эту душащую квартиру. Ему там было неудобно, как в коробке. Он решил прогуляться с братом, а вернувшись вечером, был поставлен перед фактом, что они съезжают. — Я ему сама ведь сказала, что не собираюсь измены терпеть, а он и не отпирался. Ещё бы, я его с поличным застукала. Считай, что я сама ушла от него. Какая же я всё-таки гордая женщина! — рассказывала Чонгуку мать, пакуя вещи, — Мортен хоть и урод, но зато денег дал нам на пару месяцев, даже комнату нашёл… Чонгук не желал это больше слушать. Ему противно, а от Мортена тошнило вдвойне. Он уничтожил надломленное. Привёл небольшую семью к нескончаемой нищите и проблемам. Забрал себе их дом, а в замен дал денег на три месяца аренды небольшой комнаты в самом убогом районе. Чонгук работал по ночам, потроша рыбу, чтобы продолжать снимать эту комнату по истечении срока. Утром он, еле как отмывшийся от этой вони, шёл в школу. После уроков он доставлял фермерское молоко по округе и потом опять шёл с опущенной головой на ночное рандеву с рыбными потрохами. Что от него осталось как от человека? Ничего. Лишь пустая оболочка. И эта самая оболочка сейчас надеется, что Ким Тэхён уйдёт и не будет смотреть на этот позор дальше. — Я видел, как ты кололся в туалете. Так что иди отсюда, наркоман, пока я не пожаловался, — приподняв подбородок самодовольно заявляет Киму Арне. — Жалуйся. Ким Тэхён наркоман. У Чонгука не укладывается в голове. Он пытается собирать какую-то неведомую ему мозаику в голове, но ничего не выходит. Он не может быть наркоманом. Он не выгядит так. Он бы не стал же, да? А его друзья знают? Может, они тоже…? — Он идёт со мной, — хватает Чонгука за руку Тэхён. Его ладонь тёплая, мягкая, но почему-то обжигает и вцепляется мертвой хваткой. Ким не церемонится и сразу дёргает на себя, заставляя машинально поддаться ему навстречу. — Мы не договорили с ним, — Арне злится, что его мишень для издёвок вырывают у него прямо из-под носа. — А я и не начинал с ним разговаривать. На удивление, Хансен с его свитой уступают. До самой парковки Тэхён ведёт Чонгука, держа за рукав. Они не произносят ни слова. Тишина между ними опять неприятная и давящая, в какой-то момент хочется даже сказать что-то, чтобы получить хоть малейшую чужую реакцию. Чона отпускают лишь у машины, и тот, повинуясь этой тяжёлой ауре Кима, почему-то садится на переднее сидение. — Ты наркоман, — сразу заводит тему Чонгук, не намереваясь это больше откладывать и держать в своей голове, осматривая со всех сторон, будто это кубик Рубика. — А ты ходячая неприятность, приятно познакомиться, — Ким пристёгивается, заводит машину, но не трогается с места, лишь включает обогрев. — То есть это правда, что ты принимаешь наркотики? Ким устало показушно вздыхает, демонстрируя, как ему не хочется говорить об этом. Решая избежать всех вопросов, он, похоже, пытается лишь перевести тему: — У тебя болит что-то? — Искандер вообще в курсе, что ты колешься? А остальные? Чонгук всё же поднимает взгляд (что становится труднее с каждым разом). Оба злые, по-своему взвинченные, вновь играют друг с другом в гляделки. Чонгуку уже мерещится, что у Тэхёна радужка на одном глазу больше, чем на другом, а ещё зрачки расширены. Это из-за наркотиков? Чон не выдерживает и первым отворачивается к окну, намереваясь всё ещё получить ответы. — Так Искандер знает? — У тебя спина тогда болела. Прошла или всё ещё ноет? — Или вы там все наркоманы? Что-то щёлкает. Кажется будто это нервы Кима, но Чонгук лишь пристегивает ремень. Раз уж Тэхён решил побыть шофёром, то, так и быть, пусть отвезёт его в школу к брату. — Не называй их так. — Тогда ответь на мои вопросы. — Мы познакомились на прошлой неделе, а ты уже требуешь от меня ответы на какие-то идиотские вопросы, — Чонгуку отчего-то хочется прямо сейчас посмотреть на него. Невыносимо сильно вдруг становится необходимым узнать, с каким выражением лица Тэхён это произносил, но повернуться Чон больше не решается. — Ты сам сказал, чтобы я больше ни к тебе, ни к твоей "семье" не приближался. Я и не собирался, но, вот, я сижу в твоей машине. Я имею полное право на вопросы! — У тебя нет никаких прав. Выходи из машины, я передумал. — Я опаздываю, раз уж я здесь, то отвези меня. Мне нужно по делам, — злится Чонгук. Достаёт из кармана телефон и мрачно мысленно отмечает, что осталось не так много времени до конца занятий Хосока, а они с Тэхёном всё ещё в другом районе и не сдвинулись с места. — Даже если я наркоман, всё равно просишь меня тебя отвезти? — в каком-нибудь слащавом фильме главный герой мог бы произнести это милым игривым тоном, флиртуя со своей возлюбленной. Разница лишь в том, что Тэхён выдаёт все фразы совершенно сухо, словно их уже раз десять до него пережевали, запихнули ему в рот и приказали: «теперь говори». — Так ты всё-таки на игле, — задумчиво хмурится Чонгук. У него нет представлений об облике наркоманов, но Тэхён в общем и целом выглядит здорóво. Что-то не складывается. — Откуда ты такой свалился? Ты всегда веришь всем подряд? — начинает раздражаться Тэхён, и Чон думает, что ему вовсе не следовало садиться к нему в машину. Почему он вообще это сделал? Сейчас бы уже спокойно шёл с братом домой, а не спорил с парнем, который не умеет нормально отвечать на вопросы. — Я просто спросил тебя, а не просил сдавать мочу для теста на наркотики, — бурчит под нос Чонгук. Тэхён его быстро утомляет. — Я не наркоман, — сдаётся Ким, — но я должен делать инъекции. — Инъекции чего? — Чонгук снова поворачивается к нему, но Ким не отвечает, лишь устало потирает глаза, а затем смотрит с некоторой тоской куда-то вдаль. Он производил всегда впечатление, словно что бы не произошло, он всегда знал, что делать. А сейчас же кажется, что он вдруг разом утратил эту способность. Стал каким-то разочарованным в одно мгновение. Как будто не делился этим ни с кем и вдруг пожалел, что первым человеком, который услышал это, стал Чонгук. Как простой вопрос мог так расстроить человека, тем более, такого серьёзного, как Тэхён? Чонгуку тоже инъекции с витаминами прописывали, когда он ещё был подростком и жил в Корее, и он мог бы без проблем рассказать Киму об этом. — Не твоё дело, — Тэхён разом собирает все свои эмоции, промелькнувшие всего на пару секунд, и натягивает на себя маску отчуждения. — Куда тебе надо? Ким заводит машину, и они наконец выезжают с парковки.

***

— Я так больше не могу! Он обещал к этому времени уже быть здесь с Чонгуком, где их носит? — уже в сотый, кажется, раз за последние двадцать минут говорит это Искандер. Он сидит вместе с Иман на диване, закинув ноги ей на колени. Девушка совсем не против, она, уже привыкшая к разным замашкам брата, даже не ворчит на него. Бестолку. Искандер неугомонный, он из тех, кто придерживается каких-то своих собственных законов и не подчиняется ничьим другим. Иман откладывает книгу в сторону, прекрасно понимая, что взвинченный брат просто не даст ей спокойно почитать. — Они уже, наверное, едут. Чего ты распаниковался? — Потому что я хочу уже есть. А без них ты не даёшь еду, — Искандер откидывает голову на подлокотник дивана и старается изобразить самое страдальческое лицо, на которое может хватить его актерской игры. Одну руку он прикладывает ко лбу и жалобно сообщает, — Ах, температура! Скоро будет голодный обморок! — Тебя избаловали в детстве, ты в курсе? — скидывает его ноги на пол сестра и идёт в сторону кухни, чтобы проверить, приготовилась ли курица. Она потратила около получаса, чтобы решить чем же угостить их нового знакомого. С гарниром оказалось всё просто, поскольку корейцы также любят есть рис, а вот над основным блюдом пришлось подумать. Иман не имела понятия, как много из норвежской кухни ел Чонгук, что из этого ему нравится. Что ему нравится вообще. Она остановила свой выбор на семге с соусом брюн. В какой-то момент ей начало казаться, что Чонгук не оценит это, и, посоветовавшись с братом и Мишель, решила всё же приготовить жареную курицу, которую, как она прочла в интернете с ноутбука Тэхёна, часто едят корейцы. Ким, в свою очередь, никак не прокомментировал выбор Иман, но, всё же выделил больше денег, чтобы хватило на курицу тоже. — Это меня избаловали в детстве? А ты в курсе, что тебя вообще нам подкинули? — Искандер от безделья продолжает этот нелепый спор. — Мы буквально из одной вагины вылезли в один день с разницей в двенадцать минут. Искандер громко цокает. Иман единственный человек в его жизни, который умеет за секунду раздражать или выводить из себя, но за которого он всегда будет стоять не просто какой-то горой, Эверестом. Не меньше. — Я позвоню Тэтэ, — наконец решает он. Тэхён ненавидит разговаривать по телефону, о чём осведомлены все обитатели квартиры. Он сам никогда никому не звонит. Даже родителям. Эту свою странность Ким никак не объяснил, лишь сказал, что он всегда на связи, но разговаривать о всяких «пустяках» он не собирается. В этом и заключается главная проблема. «Пустяки» — основная сфера деятельности Искандера. Он готов часами напролёт разговаривать по телефону, если бы за это не снимали кучу крон. Так что он привык довольствоваться сообщениями на фейсбуке. Иногда он даже за раз умудрялся отправить около двадцати штук тому же Тэхёну, но очень часто он не получал в ответ ничего. Зато с Мишель его переписка так и пестрит различными смайликами, которыми они то и дело перебрасываются. — Не звони ему. Он же за рулём, это может быть опасно! — сразу предупреждает Иман, отрываясь от готовки. — Нет ничего опаснее твоего занудства. Оно вредит мозгу, — улыбается ей Искандер, параллельно берет телефон сестры (чтобы с его собственного не тратить деньги) и набирает Тэхёна. Тот отвечает практически сразу, и двух гудков не проходит, как низкое «да?» доносится до Искандера. Он ставит телефон на громкую связь, чтобы и сестра могла слышать разговор. — Где ты? — Выехал к Грённланду, — Искандер улыбается шире, когда понимает, что, похоже, Чонгук уже с Кимом, ведь это тот район, где они впервые встретились. Он всё же решает убедиться в правильности своих догадок. — Птичка в клетке? Бабочка в сачке? Зайчонок в силках? Мышь в… — Мой кулак на твоём лице! — перебивает его Иман, отбирая телефон. — Тэ, Чонгук с тобой? — Да. Будем через полчаса. С нами будет ещё один человек. Ким кладёт трубку, а Искандер, услышав то, что ещё полчаса в его желудок не попадёт и крошки, снова заваливается на диван со страдальческим видом. — Интересно, кто с ними ещё, — спрашивает Иман и усаживается рядом. — Наверное, какой-нибудь друг Чонгука, — замышляет вслух Искандер, — Хотя, Тэхён бы не привёз сюда "пол Грённланда" ради нашего спора насчёт Чонгука. Может, это новый друг Тэ? — Не думаю, что у Чонгука или Тэхёна есть друзья, кроме нас. — Да, какие-то они одинокие… — Зато более свободные, — философски заключает Иман. А затем, ловя недоуменный взгляд брата, объясняет. — Чем больше людей в твоей жизни, тем меньше у тебя остаётся свободы, потому что за каждого из них ты ответственен. Нельзя просто без последствий впускать в свою жизнь кого-то, кто претендует на большее, чем просто "поздоровались на улице и разошлись". Люди — это синоним слову ответственность практически всегда. — Знакомясь с Чонгуком, мы все берём на себя ответственность? Даже Тэхён? — негодует Искандер. — Даже он. Хотя я думаю, что ему бы не помешало это. — Не помешало что? — Найти кого-то, кому он сможет довериться по-настоящему, с кем перестанет бояться себя и отмалчиваться. Прошло три года с тех пор, как мы знакомы. Безусловно, мы его семья, но ему нужен кто-то ещё, кто залезет ему и в душу и голову, а затем наведёт порядок там. Вчера перед сном я молилась, чтобы у Чонгука это вышло.