Геттопаразит

«Так печально, когда всё,

в чём ты был уверен, рушится.»

― «I Miss the Days» NF.

Декабрь 2008, Осло Какая-то необычайно противная хандра настигает Чонгука с приходом зимы, и он, забывшись в своей внезапной печали, не сразу понимает, что все вокруг суетятся из-за предстоящего Рождества, которое норвежцы обычно с большой охотой отмечают. Чонгуку уже давно незнакома радость праздников. Единственное, что он себе позволяет – день рождения брата, когда они с Хосоком весь день гуляют по городу, а к вечеру уже уставшие заходят в кондитерскую у дома, и Чонгук покупает большое пирожное с кремом, а свечку же приобретает сразу за несколько дней, и каждую потом сохраняет. Кто-то коллекционирует монеты или какую-нибудь расписную посуду, а Чонгук – простые свечи в форме цифр, которых уже целых шесть. Они каким-то образом хранят в себе тихое, но важное воспоминание о том, как ресницы Хоби трепещут, когда он произносит про себя желание, а затем вытягивает губы и сдувает пламя. Год назад Хосок решил даже поделиться одной своей мечтой, что он загадал: ― Я хочу, чтобы мы жили в большом-большом доме, чтобы ты никогда не работал. Мы бы тогда гуляли так каждый день и ели сладости, мама бы ничем не болела, а папа вернулся со своей суперважной работы! Глаза Хосока светились от счастья и предвкушения исполнения желания, Чонгук не мог позволить себе не обнять его и не прошептать, что всё непременно сбудется, нужно лишь ждать и больше никогда не говорить о загаданном вслух. Сам же Чонгук внутри истлел от такой мечты брата, поскольку сам он хотел другого, если не обратного: чтобы денег хватало на комнату, и их не выселили на улицу, чтобы у Хоби не оказалось больше аллергий, кроме как на шоколад, чтобы у Миён не отказала печень от алкоголя, а отец Хосока сдох в самых мучительных муках. Сейчас Чонгук практически всё время отлёживается, читает книги прямо в кровати, мало ест и беспокойно спит. К счастью, забирать Хосока из школы не приходится, поскольку вот уже третий день у него насморк и кашель. Чонгук не пожалел и отдал значительную часть оставшихся денег на лекарства и полезные фрукты, однако он еле находил силы и заставлял себя готовить для брата супы. Сам Чонгук предпочитал есть дешёвые готовые салаты из продуктового у дома, которые на вкус были абсолютно пресными. Подавленное состояние в последние дни мешало аппетиту, но Чонгук терпеливо пережевывал каждый кусочек помидора или лист салата, чтобы Хосок тоже не отказывался от еды. У апатии Чонгука, на самом деле, были причины. Всё произошло около недели назад. В небольшой книжный магазинчик, в котором Чонгук работает, руководство добавило ещё одного сотрудника, в следствие чего смен у Чона стало меньше вдвое. Новичком оказался обычный паренёк лет шестнадцати с непримечательной скандинавской внешностью, который являлся племянником владельца и просто хотел подзаработать себе на новый телефон. С какой-то заторможенностью Чонгук отметил, что теперь у него из-за напарника будет гораздо меньше оставаться денег на еду. Он не плакал в тот день, просто завалился на кровать прямо в верхней одежде и обессилевший уснул. Сон не продлился долго, уже спустя час в комнату ввалилась Миён. Как всегда чем-то недовольная, она критически оглядела квартиру, которая ничуть не изменилась за её двухнедельное отсутствие. Миён грубо скинула одеяло с Чонгука и принялась отчитывать его: ― Тебе двадцать! Посмотри, какая же ты свинья! Никто не спит в уличной одежде! Вставай! ― женщина принялась грубо трясти сына за плечо, а затем, не получив никакой реакции в ответ, вцепилась в одну руку Чонгука и резко дернула на себя. Чонгук поморщился от резкой боли и холода, но ничего не сказал. Даже не встал. Безвольной куклой упал снова в кровать и лишь быстро накрылся. В глубине души, более того, он с облегчением выдохнул. Миён не было две недели, всего один раз за всё это время она возвращалась домой. Взяла из своего комода пару кофт и штаны и вновь ушла, ни сказав ни слова Чонгуку и отпихнув Хосока, который полез обниматься. Примерно в это время пришли мысли о том, что, если с Миён что-то случится, братьев разъединят, те и глазом не моргнут: Чонгука без гроша в кармане депортируют в Корею, а Хосока пристроят здесь в местный детский дом, пока не найдутся желающие его усыновить. Без Миён и Хосок, и Чонгук на пороховой бочке. Парадокс в том, что, когда она рядом – тоже. Временами Чонгук думал о том, что не имеет ни малейшего понятия, что делать, если Миён снова забеременеет. Он не потянет ещё кого-то. Он себя то не тянет. Ожидание Миён всегда было мучительно тошнотворным, а теперь оно ещё и пугало. Чонгук не узнавал себя от стресса и переживаний. Он кусал ногти, иногда даже кожу у большого пальца на руке: хотелось проверить не стал ли он совсем пустой оболочкой. Иногда выпадали волосы. Не критически много, чтобы бить панику по поводу преждевременного облысения, но достаточно, чтобы понять, что организм бастует. Чонгук не знал, что ему делать. В порыве отчаяния он написал длинное письмо Чимину, которое так и не решился отправить. Совесть не позволила, поскольку сам Пак ни в одном из своих писем не жаловался. Каждая весточка была греющей душу, подобно горячему кофе холодным утром, когда не хочется даже вылезать из постели. Чонгук прикрывал глаза и представлял себя сидящим на кухне у Чимина, где они бы как раньше могли ни с того ни с сего начать готовить бутерброды посреди ночи или тайно воровать у Пак Намджуна пиво из холодильника. Тот, впрочем, никогда не злился, всё позволял любимым сыновьям. Чонгук присел за деревянный столик, за которым они с Хоби по очереди делали домашние задания, а затем, уже порядком успокоившись, решил всё же написать своему лучшему другу более сдержанное письмо. «Привет, Чимин! Кажется, не писал тебе целую вечность. Не то чтобы у меня есть оправдания за столь долгое ожидание… Много чего, честно говоря, случилось. Миён слетела с катушек, дома почти не появляется, и я сам нервный из-за всего этого. Не бери в голову, ничего нового. Хоби тут на днях скандал закатил, первый на моей памяти такой громкий. Я чуть не свихнулся. Мы просто сели читать по-корейски, и он кинул учебник, крича, что в Норвегии «этот тупой язык» не сдался никому. Он кричал и плакал, потом всё вместе. Я просто перестаю его контролировать. Он хочет знать лишь английский и норвежский, я понимаю, почему. Но забывать родной язык… Впрочем, знаешь, не мне его судить, я неделю назад забыл, как будет по-корейски «лук», и мне стало ужасно обидно, я разозлился на этот самый «лук» и вообще просто ужасно себя чувствовал. Я скучаю по тебе. По дому тоже. Я всё жду, когда смогу накопить и рвануть с Хоби к тебе, но зарплата становится лишь меньше, а билеты на самолёт дорожают. Ты всегда только помни, что я – как только, так сразу (только если пообещаешь, что не будешь кормить меня луком или всем лукосодержащим)! Я обещаю тебе, что приложу все усилия для нашей встречи. Передай своим родителям поклон от нас с братом. И обязательно напиши мне, как твои дела и поступление в университет! Не думай, что я не заметил, как ты изворачиваешься от этой темы!!! Жду ответа с нетерпением. Твой брат, Чонгук-и Чон» Ровный почерк без каких-либо излишков украшал белый лист. Чимин писал совсем не так. Размашисто, даже коряво, будто строчил на ходу. Иногда на его листах были небольшие жирные пятнышки, что неизменно вызывали у Чонгука улыбку: Пак Чимин единственный в его жизни человек, который умудрялся есть и писать письма одновременно. Эти пятна, впрочем, ничуть не портили впечатление от написанного, даже наоборот, придавали какой-то шарм, ощущение родного человека, пусть и не самого опрятного. Про Тэхёна и его компанию Чонгук не стал рассказывать, причём сам даже не нашёл причину утаивания этой информации. Возможно, история была просто бессмысленна. Со дня ужина прошло чуть больше недели, но никого из своих, вроде как, новых знакомых он не встретил, хотя у Искандера был его номер, и он мог даже написать. Все дни телефон молчал, а Чонгук отчего-то ждал звонка. Один раз всё же трель мелодии нарушила привычную тишину, и Чон о всей возможной скоростью тут же взял трубку, чтобы не заставлять звонившего Искандера ждать. Когда Чонгук понял, что звонят из жилищно-коммунальных услуг, чтобы напомнить о просрочке по оплате за свет, он сдался и почувствовал себя совсем никому ненужным. Искандер, Мишель и Иман как будто на крохотный миг дали ему почувствовать себя в тёплой домашней обстановке (совсем как у Чимина дома), и, когда это всё резко пропало, Чонгук расстроился. Добивал и Хосок, который постоянно твердил лишь о том, как снова хочет в гости. Ещё при любом удобном случае он говорил о Тэхёне, с которым Хосоку посчастливилось встретиться в один из дней. Это было в четверг. Чонгук завидел Хоби ещё издалека. Тот стоял, переминаясь с ножки на ножку, и жевал какие-то крекеры. ― Откуда это у тебя? ― сразу нахмурился старший Чон, явно пытаясь вспомнить, когда он успел купить брату крекеры и дать с собой в школу. Сегодня у него же были лишь сэндвичи, и в отдельном пакетике лежали дольки моркови и яблока. ― Тэхён купил, представляешь? ― очаровательно улыбнулся брат, а Чонгука передёрнуло. ― Ты что, ― ему пришлось прервать предложение, чтобы перевести дух и не задохнуться от подступивших эмоций. ― Ты взял у него деньги?! Хосок кивнул, а Чонгук стиснул зубы, пытаясь справиться со своей злостью. Складывалось впечатление, что Тэхён просто нашёл повод продемонстрировать свой достаток. Чонгук не верил в бескорыстную помощь и был твёрдо убеждён, что в основе всех поступков людей лежит эгоизм в той или иной форме. Даже когда Чонгук уговаривал Миён не прерывать беременность, это был чистой воды эгоизм. Чонгук просто не хотел оставаться один, ведь он надеялся, что Миён с рождением ребёнка изменится и станет уделять ему внимание. У Тэхёна тоже была гнусная эгоистичная цель показать Чонгуку, что тот не может обеспечить себя и брата как следует, а он, весь такой благородный, совершенно ни с того, ни с сего может купить большую упаковку дорогих крекеров. ― Тебе не говорили ничего не брать у незнакомцев? ― сердито спросил Чонгук. ― Тэхён же не незнакомец. И парировать было нечем. Тэхён и правда никакой не незнакомец, но у Чонгука каждый раз складывалось обратное впечатление. Ким каким-то образом пробрался глубоко под корку мозга и стал одним из основных объектов для размышления. Он словно навязчивая иллюзия преследовал Чонгука, хоть они толком ни разу спокойно и не говорили. После того, как Чон узнал из интернета немного о прошлом Тэхёна, стало труднее избегать мыслей о нём. Появилось слишком много вопросов, и, чтобы получить хоть на некоторые из них ответы, Чонгук на следующий день отправился в библиотеку, где просидел около двух часов. Впервые даже не прикоснулся к книгам. Он прошёлся по шестнадцати разным поисковым страницам, прочитал интервью, даже выступления смотрел. И каждый раз всё не клеилось с нынешним образом Тэхёна. В какой-то момент Чонгук начал думать, что это не сам Ким, а какой-нибудь его брат-близнец, которого зачем-то назвали точно также. Как бы то ни было, при всём своём скверном характере, Тэхён оказался прекрасным фигуристом. Костюмы он всегда носил облегающие, из-за чего его мышцы особенно выделялись при прокате. Чонгук разглядывал его натренированную спину, накаченные икры, и в голове не могло уложиться, что Тэхён выглядел когда-то настолько грациозно и изящно. Он носил чаще всего неброские костюмы тёмных оттенков, но горел на льду так, что захватывало дух от просто наблюдения за ним. Чонгук пропускал мимо ушей слова комментаторов, которые часто произносили непонятные названия элементов, и просто вцепился всем своим вниманием в Тэхёна и то, как его медленные и плавные движение переходили в более резкие и зрелищные, как он разгонялся перед каким-нибудь прыжком, какое-то время крутился в воздухе, а после выставлял руки в стороны при приземлении. Иногда появлялись кадры, где лицо Кима было приближено, и можно было увидеть каждую эмоцию. Чонгук сразу впитал это всё в себя и проникся, строя в голове теории о том, чему был посвящён номер. Музыка на фоне не имела никаких слов, так что показателем задумки выступали эмоции Тэхёна и мелодия. Отчего-то все выступления были несколько печальными. Как выяснилось, заслуг у Кима в спорте было много. Он безостановочно участвовал в различных соревнованиях, где неизменно вырывал медали. Интервью Тэхёна с каждым разом становились всё более дерзкими, что полностью противоречило его трогательному образу с филигранными номерами. Он не стеснялся называть себя лучшим, было видно, как он горд собой. В две тысячи пятом всё прекратилось. О Тэхёне трещала вся страна с конца июля по ноябрь из-за его ухода, но уже в декабре интерес к его персоне поутих. На форумах часто упоминали какой-то скандал с журналистом, но видео везде отсутствовало или было удалено. В одной из групп на Фейсбуке всё же удалось его отыскать. По картинке Чонгук сообразил, что, скорее всего, это был август, немного позже того, когда Ким заявил о завершении карьеры спортсмена. На видео сначала показали небольшой двухэтажный скандинавский домик, похожий на тысячу других с белыми стенами, ковриком при входе и кустами, высаженными так, что создавалось впечатление, будто с их помощью, хозяева пытались обыграть отсутствие забора. Потом вышел Тэхён. Камера заметно приблизила изображение, чтобы его лицо стало лучше видно, вот только Ким надел тёмные очки, и не было понятно, как именно он смотрит на всю толпу журналистов, что собрались возле его дома. По поджатым губам Чонгук понял, что тот зол и расстроен. — Пожалуйста, уходите. Я не дам никаких комментариев, — послышался хриплый голос Тэхёна. Казалось, будто он только встал, ведь никогда прежде его голос не казался таким невыразительным, словно Ким даже не находил в себе сил прокашляться. — Тэхён, почему ты решил не бороться за медаль? — Многие поклонники переживают за тебя, что ты можешь им сказать? — Правда ли это, что ты получил травму на одной из тренировок? Вопросы так и сыпались на замершего Тэхёна. Он не спешил уходить, стоял у входной двери, вцепившись в дверную ручку. По какой-то неизвестной Чонгуку причине, он не заходил в дом, а чего-то ждал. — Ким Фригг сказала, что недовольна тобой и глубоко разочарована твоим уходом. Тэхён, что ты думаешь об этом? Ким моментально повернул голову в сторону журналиста, который задал этот вопрос. Тэхён заметно напрягся, отпустил ручку двери и выглядел так потрясённо, что Чонгук почувствовал себя присутствующим там и даже на мгновение захотел вступиться за Тэхёна и попросить всех репортёров убраться от его дома. Но все мысли разом отключились, как только Тэхён за считанные секунды сократил расстояние между ним и журналистом и ударил того в челюсть. Быстрым, точным и каким-то совсем уж отчаянным выглядело это движение. Мужчина отшатнулся и сразу же схватился за ушибленное место. Что происходило далее не представлялось возможности увидеть, поскольку человек, снимавший всё это, отвёл в камеру в сторону, и перед Чонгуком предстал безлюдный сквер, который отделяла лишь дорога от дома Тэхёна. На записи какое-то время были слышны голоса. Выделялся бесспорно низкий голос Кима, вот только разобрать слова не получалось даже с третьего просмотра. Всего одна фраза Тэхёна была чётко произнесена: ― Рот свой закрой. Дальше вновь гул разных голосов, смешавшихся во что-то непонятное и режущее ухо. Запись кончилась на том моменте, когда оператор видео заявил о необходимости вызывать полицию. Чонгук вздрогнул на этом моменте, и его руки покрылись неприятными мурашками. Неужели у Тэхёна были потом проблемы с законом? Зачем он полез в драку? Что так задело его в словах журналиста? И снова вопросы, вопросы, вопросы. Чонгук и сейчас не может отделаться от мысли о том, как сильно изменился Тэхён: не только внешние его черты стали более выразительными, но также и нечто внутри изменилось, сделалось другим, отталкивающим и ещё более пугающим. В какой-то момент стало ясно то, что дальше не нужно лезть в чужое прошлое и пытаться что-то там найти. Несомненно, это захватывающе – выяснить что-нибудь про неоднозначного человека и быть уверенным, что ему никогда не удастся узнать об этом, однако чужое прошлое – болото, в котором легко утонуть. Быть может, это то, от чего Тэхён всю свою жизнь бежит или это то, что его ранит. Чонгук так не может. Он честный, беззлобный и не смеет копаться в чужом прошлом, пусть даже потом, если они, конечно, с Тэхёном ещё встретятся, этой информацией можно будет задеть его, как делал Ким, зная о материальном достатке Чонгука. Отвлечься от мыслей в эти нескончаемые дни помогало чтение. Чонгук успел осилить две книги Сартра. Ничего особо примечательного в его произведениях не было, «Тошнота» вообще целиком и полностью будто была соткана из удушающего состояния, что незамедлительно охватило самого Чона. Всё стало давить неприятным грузом, и лишь на третий день своего беспрерывного уныния Чонгук заставляет себя вылезти из кровати, чтобы начать собираться на работу. Холодный пол неприятно ощущается под ногами. Чонгук тут же натягивает носки, и ему хочется вернуться в постель и больше никогда не вылезать оттуда, когда он видит небольшую дырочку на одном из них. Будучи предельно аккуратным человеком, Чон злился на себя при каждом таком случае. Добило то, что в комоде больше не оказалось ничего, все остальные носки лежали в стирке, к которой Чонгук всю неделю не подходил. Ничего не остаётся, кроме как зашивать, что выходит, как обычно, неровно. Миён ни разу не учила его готовить, гладить, пользоваться ниткой и иголкой. Вместо неё эту задачу взяла на себя мама Чимина, которая с радостью делилась с Чонгуком своими техниками и рекомендациями в домашних делах. Зашивая носок, Чон с теплотой вспоминает эту милую женщину и с горечью думает, как было бы просто, если бы она была его мамой. ― Гу-у-у, ты не купишь мне что-нибудь сладкое? ― звучит тихий охрипший голос рядом. Проснувшийся Хосок высовывает лишь лицо из своего кокона-одеяла. Чонгук ему улыбается и намеренно приближается, чтобы в следующее мгновение запустить одну руку под одеяло и схватить ею лодыжку брата, после чего слегка за неё тянет, чтобы Хоби подумал, что его полностью сейчас вытащат из тёплого укрытия. ― Хён, перестань! Холодно ведь! ― забавно пищит Хосок, слабо пинаясь. ― О-о, ну надо же, теперь я хён, а не «Гу-у-у». Чонгук отпускает его и сам теплее укутывает, в один момент успевает прижаться губами к тёплому лбу, меряя температуру, прежде чем Хосок снова с головой зарывается в одеяло. Уже перед самым уходом, брат снова даёт о себе знать, невинно интересуясь: ― Так купишь? ― Куплю, но дам только при условии, что ты разогреешь и поешь суп или хотя бы рис с овощами. Из комнаты доносится подобие ворчания, но Чонгук уверен, что Хосок послушно всё съест. Хоби всегда слушается, когда дело доходит до приёма пищи, так что можно быть спокойным, что он не выкинет всю еду куда-нибудь. Этому ребёнку даже в голову не придёт сделать такое с продуктами. Когда осознаешь, что денег не хватает и слишком многое недоступно, то ценишь абсолютно простые вещи, которые для многих скорее «базовые». Хосок понимает. К моменту, когда Чонгук выходит из дома, начинает идти снег. Большими хлопьями он падает на всё вокруг, застилая собой норвежские улочки с однотипными домами и встроенными в них магазинами. Вокруг ни души, так что Чонгук остаётся с собой и погодой наедине. Витрины магазинов украшены гирляндой, которая пока что не мерцает, поскольку всё закрыто, на дверях висят рождественские венки, а мишура, имитирующая ветви ели, соединяет дома, дугой повиснув в воздухе. Фонари, излучающие тусклый жёлтый свет, служат единственным указателем до нужного Чонгуку места. Без них едва ли представляется возможным разглядеть хоть что-то сквозь неустанно падающие снежинки и темноту этого утра. Чонгук отчего-то даже наслаждается этой прогулкой, хоть свой путь до работы за последние полгода он выучил наизусть. Осло обычно всегда немноголюдный по утрам, жители любят подольше поваляться в своих кроватях или скорее на десять минут дольше обычного растянут свой завтрак, быть может, даже завернутся в плед и с чашкой кофе будут сидеть на кухне у окна и любоваться видом, о чем-то своём размышляя. В них всех словно при рождении сразу вложили эту неторопливость и спокойное отношение ко всему вокруг. Норвежцы скорее обеспокоены тем, как выхлопные газы автомобилей вредят природе или то, как бурение скважин сказывается на экологии, чем какое-то опоздание на работу. Синдри Олсен, мужчина лет шестидесяти, предоставивший Чонгуку работу в книжном магазинчике, как-то однажды сказал: ― Мы все тут работаем по закону пятницы. ― Что ещё за закон? ― нахмурился Чон, пытаясь хоть примерно вспомнить что-то подобное. ― Это значит, мой дорогой мальчик, что всё мы меряем пятницей. Среда – маленькая пятница, четверг – почти пятница, а в пятницу никто никуда не ходит и ничего не делает, потому что все мысленно уже с утра едут на барбекю на дачу, которое будет в субботу и воскресенье. В выходные мы осуществляем всё задуманное с пятницы, весь понедельник мы отходим от пятничных планов, а во вторник немного по-настоящему работаем, но мысленно готовимся к пятнице. Чонгук обомлел от такого подхода к работе. В Южной Корее Чонгук уже с малых лет знал, что нет времени и выдохнуть. Жизнь там, а особенно в Сеуле – нескончаемая попытка не застрять и не затеряться в потоке людей, тогда как в Норвегии, если ты остановишься, то, скорее всего, проходящий мимо норвежец тоже зачем-то остановится с тобой, потом ещё один, ещё, и так вся толпа замрёт, чего-то ожидая. ― Удивительно, как только экономика страны ещё не рухнула, ― пробормотал тихо Чонгук, но Синдри всё равно услышал. ― Видишь ли, Чонгук, нас тут живёт едва ли пять миллионов, и это на всю страну. У вас в одном Сеуле больше в два раза, да вообще в том же Нью Йорке почти двадцать миллионов! Мы все значимы здесь и честны друг перед другом. Мы выбираем губернатора, и знаем, что он будет работать на благо и фюльке, и страны. У нас есть король, и мы верны ему, а он нам. Да и всегда есть кто-то, кто о тебе заботится, а ты можешь даже не задумываться об этом, ― Синдри лишь на секунду прервался, чтобы перевести дух, а затем продолжил. Чонгук завороженно ловил каждое его слово. ― Стабильность, мой мальчик. Стабильность, доверие и безопасность никогда не позволят нашей экономике рухнуть. Мы не гонимся за цифрами, за идеальностью, за лишними деньгами. У нас есть, и нам хватает. Излишки вложим в образование и медицину. Мы предельно честны перед друг другом и правительством, поэтому мы не боимся за наше будущее. Этот монолог поразил Чонгука сильнее, чем, наверное, должен был. Безусловно, Чон не верил этим речам о помощи, о доверии. Это казалось сюрреалистичным. Но по непонятной причине эти слова запомнились, осели где-то на корке мозга, и Чонгук изредка возвращался к ним. В любом случае, по версии Чона норвежцы никогда не станут настолько дружелюбными и тёплыми, как корейцы. Чонгук зачем-то вновь возвращается к словам Синдри. Он думает над ними, пока разбирает поставку книг со склада и клеит ценники. Сегодня совсем тихо, и за три часа работы не зашёл ни один посетитель, однако в книжном магазине с непереводимым названием «Trosmo», что находится в центре города, всегда есть какая-нибудь работа. Через какое-то время Чонгук и вовсе перестаёт о чём-либо думать, напевает себе под нос какую-то незамысловатую песню и вздрагивает, когда колокольчик на двери громко звенит, оповещая о приходе покупателя. В помещение входит Мишель. Её огненные волосы непривычно выделяются, ведь в последнюю их встречу они, кажется, были ещё блондинистыми. В этот раз они не только издалека цветом притягивают к себе внимание, но все в крупных снежинках, которые девушка сразу начинает стряхивать. ― О-о, ― её аккуратные бледные губы округляются, когда она замечает замершего Чонгука у кассы. ― А у тебя тут мило. Мишель проходит вглубь и разглядывает все украшения в виде снежинок и гирлянд, которые Чон развесил ещё с утра. ― Привет, ― здоровается Чонгук, неловко потирает руки о штаны, не зная куда их деть. Мишель совсем не смотрит на него, она увлечена больше книгами на главном стеллаже, который привлекает обычно всех покупателей из-за большой таблички, информирующей о сниженной цене. Девушка берёт одну из книг и открывает её, принимаясь бегло читать. Через минуту кладёт её на место и поворачивается к Чонгуку. ― Ужасная книга, на самом деле. Почему она на таком видном месте? Мишель решается подойти ближе и останавливается в паре шагов от прилавка. Её взгляд чистый, уверенный, она склоняет немного голову и походит скорее на любопытного ребёнка. Чонгуку всё ещё неловко от их неожиданной встречи, но, собравшись с духом, он продолжает диалог, отвечая на вопрос: ― Нет плохих книг, есть плохо рассказанные истории. Те книги, что на стеллаже, не пользуются спросом, поэтому, чтобы нужный читатель заметил, мы помещаем их в центр зала, а скидка также служит привлечением внимания. Мишель качает головой, но дружелюбно улыбается. ― Я не согласна. Думаю, ради формы литературу можно почитать, но содержание часто перевешивает. Возьми любую книгу, что все ненавидят, перескажи её как угодно, и лучше она от этого не станет. Чонгук немного расслабляется, когда понимает, что разговор ожидает быть интересным. Посетители редко затрагивают тему литературы, чаще всего спрашивают про новинки, просят дать рекомендации или нуждаются в определённой книге. Норвежцы очень постоянные люди, поэтому Мишель немного не вписывается с её переменчивым характером, который Чонгук всё ещё не в силах описать. От таких девушек совершенно никогда не знаешь, чего ждать. Сейчас вот Мишель выглядит совершенно умиротворённой, да и сама атмосфера действует успокаивающе. Несмотря на то, что уже середина дня, за окном всё ещё темно, яркие огоньки на стенах то и дело бросают блики на точёное лицо Мишель, которая облокотилась спиной на книжный шкаф. ― Мне кажется, ― начинает Чонгук неуверенно, поскольку боится, что Мишель его не поймёт, ― история не подлежит никаким изменениям, соответственно, мы не можем переобразовывать содержание, потому что получится совсем другая книга. Но мы можем считать, что автор не справился со своей работой и история плохо рассказана. Доверь это дело другому, быть может, он переделал бы форму, а содержание оставил. Или же добавил деталей… да что угодно бы сделал. Думаю, в рамках всего этого не книга плохая, а создатель, который не рассказал историю должным образом. Мишель какое-то время молчит, а затем, к удивлению Чонгука, отвечает: — Возможно, ты и прав, — пожимает она плечами, поражая своей уступчивостью в споре. Чонгук думал, что её будет сложно убедить. — Автор и вправду хотел, быть может, сделать всё по-другому. Возможно, просто вышло всё не так, — Мишель делает паузу и внезапно вновь склоняет голову набок, и уже заранее становится понятно, что она хочет полюбопытствовать. — У тебя есть любимая книга? — Есть. — И ты ею, конечно, не поделишься, — по-доброму усмехается Мишель. — Что же, мне вот не сложно рассказать, что я люблю Сисилию Ахерн. Могу ещё раз сто прочесть «Там, где ты». — Я и не думал, что литература для тридцатилетних домохозяек тебя интересует, — улыбается Чонгук в первый раз за разговор. — О, а я думала ты компетентен в вопросах, касающихся книг. Мишель отталкивается от стеллажа и вновь неторопливыми размеренными шагами направляется в центр магазина, чтобы взять ту самую книгу, о которой она пару минут назад нелестно выразилась, в руки. — Я возьму её. Чонгук вскидывает брови, не понимая хода мыслей девушки. Мишель не видит явно никакой проблемы, быстро подходит к кассе и отдаёт книгу, лишь потом всё же поясняет: ― Люблю в конечном итоге быть правой. Чонгук аккуратно упаковывает покупку в новогодний пакет, пока девушка расплачивается. Вместо нужных ста пятидесяти крон Мишель выкладывает сразу двести, но останавливает Чона, как только тот достаёт сдачу из кассы. ― Это чаевые. ― В книжных магазинах не дают чаевые. ― Да брось, чаевые дают везде, ― она закатывает глаза, а в следующий момент широко улыбается и забирает пакет с прилавка, прижимает его к себе двумя руками и выглядит совсем как ребёнок, которому только купили игрушку, и он не планирует с ней расставаться в ближайшие дни. ― Когда у тебя обед? ― Через полчаса. ― Отлично! Идём на свидание через тридцать минут, ― радостно сообщает Мишель, из-за чего Чонгук подвисает на некоторое время. В мыслях всплывает неожиданно Тэхён. Как же он отреагирует, если узнает о том, что его девушка пошла на свидание с Чонгуком? Или они и вовсе перестали встречаться с Мишель, и Киму будет наплевать. ― А как же Тэхён? ― всё-таки спрашивает. ― А он при чём? ― Разве вы не вместе? ― тон Чонгука будто передаёт с собой «это же очевидно». ― Вместе? ― улыбка спадает с её лица всего на мгновение, но после девушка начинает заливисто смеяться. ― Ты что, подумал, что я зову тебя на настоящее свидание и одновременно с этим в отношениях с Тэ? Выражение лица Чонгука говорит само за себя: именно так всё это время он и считал. В отличие от Чона Мишель вовсе не смущена от этого недопонимания, её, кажется, это даже ещё больше раззадоривает. — Извини меня, но я бы не смогла с тобой пойти на свидание. Ты безусловно милый и красивый, но ты выглядишь так, словно, если я тебя чмокну в щеку, тебя уже под венец придётся вести. Про Тэхёна я вообще молчу, — в глазах Мишель читается нескрываемая насмешка, которая относится к разряду скорее добрых, чем тех, что стремятся по-настоящему задеть. Чонгук окончательно расслабляется. Хоть Мишель и кажется ему невероятно непонятной и сложной, с ней почему-то комфортно. Возможно, большую роль играет атмосфера сегодняшнего дня или просто Мишель умеет располагать к себе. Они переговариваются на какие-то незначительные темы вроде современных романов или то, как сложно написать качественный детектив. Говорит в основном Мишель, Чонгук продолжает расклеивать ценники, складывает книги аккуратной стопочкой и предельно внимательно слушает, иногда комментирует. Когда заходят посетители, они неловко прерывают диалог, и почему-то никто не решается при постороннем человеке продолжить говорить. Как только время подходит к обеденному перерыву, Мишель вытаскивает Чонгука на улицу и ведёт в каком-то известном только ей направлении. — Может, всё же скажешь, куда мы идём? — спрашивает Чонгук, когда от холода начинает сводить ноги, а щеки горят так сильно, что хочется разодрать кожу. Вопрос повисает в воздухе без ответа, но уже спустя пару минут Мишель останавливается у одного здания с большой вывеской «Henry & Sally's». Сквозь большие панорамные окна, помимо собственного отражения, Чонгук с трудом разглядывает помещение внутри. Отчетливо виднеются лишь барная стойка с высокими стульями и столы для посетителей, расположенные в хаотичном порядке. — Это бар? — удивляется Чонгук и пытается почетче рассмотреть заведение внутри через стекло, пока Мишель копается в своей сумке. — Ну, милый мой, все правильные знакомства начинаются в таких местах, — отвечает ему девушка, а затем с победоносным «нашла!» вытаскивает ключи из сумки и открывает дверь. В помещении совершенно тихо и темно, нет ни единого признака, что даже в подсобке кто-то есть. Чонгук замирает на пороге, а Мишель идёт куда-то в глубь темноты. С той стороны, куда она ушла, слышится шорох, а затем свет над барной стойкой зажигается. Теперь небольшой участок освещён, и можно детальнее разглядеть плакаты на стенах, цвет обивки стульев и марки алкогольных напитков, которые стоят на стеллаже позади Мишель. — Я не смогу с тобой выпить. У меня час перерыва, а затем мне нужно возвращаться, — отчасти это так. Но в действительности Чонгук понимает, что при всём его желании, у него просто не нашлось бы лишних денег оплатить хоть один алкогольный коктейль тут. Мишель сбрасывает куртку на стулья, и руками слегка взъерошивает волосы, чтобы избавиться от снежинок, что ещё не успели растаять. Чонгук также снимает с себя мокрую верхнюю одежду и остаётся в одной чёрной толстовке. — Моя смена начнётся почти через два часа, так что я, к сожалению, сегодня тоже трезвая, — Мишель специально делает лицо самого несчастного человека на свете, но её нелепая актерская игра лишь забавит Чонгука, вызывая улыбку на лице.— Я сделаю нам смузи. Тебе самый вкусный! Такой, что ты в меня влюбишься, но, поскольку это будет не взаимно, то ты будешь мучиться всю жизнь. Мишель надевает чёрный фартук, на котором напечатано название заведения, завязывает волосы в тугой высокий хвост и начинает доставать детали для блендера и фрукты. — Я справлюсь с этим, — Чонгук впервые чувствует себя довольным из-за своего ответа, а подмигивание Мишель только заставляет его сердце ускориться от радости. — Аллергия есть на что-то? Тут киви, банан, клубника, молоко и взбитые сливки. Может, тебе не нравятся какой-нибудь ингредиент? На Чонгука внезапно накатывает осознание того, что он всё ещё не отказался от напитка. В голове сразу начинают бегать цифры, а глаза мечутся в поисках любого ценника. В конце концов, не найдя ничего из цен про смузи, он решается спросить: — Всё в порядке. Сколько оно стоит? — У вас это общее с братом что ли? Нисколько конечно, это же угощение. На несколько минут наступает тишина. Чонгук гадает, о чем они могут поговорить, а Мишель делает коктейли. Звук режущего ножа эхом отскакивает от стен, но не приносит дискомфорта. С Мишель почему-то становится приятно просто находиться. И неясно только то, как за такое короткое время она умудрилась расположить к себе. — Тебе ничего не будет за то, что мы тут до открытия? — начинает беспокоиться Чонгук. — Совершенно нет. Я хороший работник, моя подруга управляющая здесь, а её парень владелец. Я могу тут хоть заночевать. На стол перед Чонгуком приземляются два стакана с высокими стенками, в которых находятся перемолотые фрукты с молоком, украшенные сверху сливками. Мишель обходит барную стойку и присаживается рядом, оставляя между собой и Чонгуком дистанцию в один стул. — Я думал, вы дружите только вчетвером, — начинает Чон и, видя непонимание в глазах Мишель, поясняет. — Ты, Иман, Искандер и Тэхён. Девушка хмурится, а потом вдруг начинает рассказывать: — Думаю, мы что-то более важное и глубокое, чем просто «друзья». Быть может, это, на самом деле, подобие некой семьи или что-то ещё. Я не циклюсь на ярлыках и обозначениях, — Мишель крутит уголок трубочки между пальцев и выглядит крайне задумчивой, как будто не Чонгук перед ней, а какие-то воспоминания то и дело мелькают. — В какой-то момент просто стало понятно, что я люблю их без причины, — Мишель снова прерывается, и её взгляд, кажется, стекленеет, словно она только что осознала или вспомнила что-то невероятной глубины важности. — Не за какое-то их будущее, где Искандер откроет собственное издательство прямо в центре Осло или даже в Америке, Иман получит Нобелевскую премию за решение супер сложного уравнения десятой степени, в то время как Тэхён спасёт, может быть, сотни жизней, включая мою. Нет, Чонгук. Это всё ерунда, если ты любишь человека только за его какую-то улучшенную версию. Любовь, в любой из её форм — это не только о будущем, это ещё и про прошлое и настоящее. Понимаешь, да? Нет, не понимает. В этом вся и проблема. Чонгук не чувствует такого к Чимину, хоть всю жизнь считает его своим единственным другом. Они росли вместе, но непреодолимый барьер всё равно выстроился между ними. Пожалуй, стоит винить во всем переезд, но, возможно, всё сложилось таким образом из-за недоверчивости и скрытности Чонгука, который ещё не написал ни одного письма, где честно бы признался в том, как сильно давит на него чужой менталитет, а также, что Норвегия в той или иной степени медленно уничтожает его личность. — Ладно, — через долгие секунды тишины, где они оба что-то для себя обдумывали, Мишель переводит тему. — А с тобой что? Ты соврал. Чонгук удивленно хлопает ресницами в попытке вспомнить, когда же это было. На ум не приходит ни одной лжи, в которой его можно было бы уличить, ведь они с Мишель виделись два раза, но с глазу на глаз никогда ещё не говорили. Как же он мог именно ей соврать? — Ты сказал, что не говоришь по-норвежски, но ты сегодня прекрасно разговаривал при мне на нём с посетителями. Почему ты соврал? — объясняет девушка. В мгновение становится стыдно. Из Чонгука в самом деле плохой лжец. У него на лице написано, как сильно ему жаль за то, что он не смог сказать правду. — Извини, — он прикусывает немного нижнюю губу, ощущая себя нашкодившим ребёнком, которого поймали с поличным и сейчас будут ругать. Мишель же совсем не выглядит разочарованно. Она смотрит внимательно и как-то понимающе. — Я не знаю, почему я так сделал. Это что-то вроде протеста. Я жил в Корее и понятия не имел ни о какой Норвегии, но вот я тут. И я ненавижу это место. Поэтому норвежский язык — крайняя необходимость, и проще говорить, что я его не знаю. — Знаешь, — тонкая рука Мишель неожиданно ложится Чонгуку на плечо и невесомо поглаживает пару секунд, — я из Вашингтона, и мне тоже дался переезд сюда сложно. В Америке все как муравьи, которые заботятся сами о себе. Оказавшись тут, я поняла, какой же тут ограниченный выбор того, чем можно заняться. Я думала, зачем я, такой перспективный человек, которому интересно всё подряд, приехала в эту богом забытую деревню. Мне было неуютно тут до того момента, пока я не познакомилась с Тэхёном, а потом уже с Иман и Искандером. Они совсем как истинные норвежцы: упёртые до жути и до сих пор раз за разом убеждают меня, что мой дом зависит от людей. Я верю им. Тут я дома до тех пор, пока они со мной. — Норвежцы? — удивляется Чонгук. — Да. Тэхён норвежец, каких ещё поискать. И тот ещё националист. У него внешность корейская в отца, а мать норвежка. Из-за этого многие до сих пор считают Тэ корейцем, китайцем, тайцем и далее по списку. Искандер и Иман тут тоже родились, их родители иммигрировали сюда ещё в семидесятых, когда Норвегия была полной деревней, и никакой нефти тут не было. Чудесные люди! — Ты что, знакома с ними? — Конечно. Я тебе больше скажу, родители Иман и Искандера стали моими вторыми мамой и папой. Мы все собираемся в квартире Авинов раз в три недели и сидим чуть ли не до утра. Ясмина наготавливает столько, что мы еле справляемся с этим, а она не отпускает, пока стол не опустеет, ещё и в дорогу даёт. Даже Тэхён… он обычно не ест… точнее, всегда не ест при нас. Он тогда, похоже, почувствовал какую-то необходимость объясниться именно с Ясминой. Отвёл её в другую комнату, и они минут десять болтали. Она вышла оттуда со слезами на глазах и больше никогда не попрекала его за то, что он не ест! Даже мы не знаем причины! Хотя у нас, наверное, у каждого есть с ними секреты, настолько мы им доверяем. Папа Равиль однажды позвонил мне просто спросить, не знаю ли я, чего хочет Иман на день рождения. Он так из-за этого переживал, что извинился за звонок раз десять… И просил не говорить Иман о том, что он боялся купить ей что-то, чего она не оценит, — всего на мгновение прерывается Мишель. Чонгук ловит в эти секунды её взгляд: ясный, кристально искренний. — Я не верующая, но за них бы помолилась. Кто-то, конечно, найдёт это оскорбительным, но я бы поверила и в Бога, и в сверхъестественное, и во что угодно, просто потому что эти люди уже заставили меня верить в доброту, открытость, любовь к людям, культуре, да и просто в человечность. Это стоит гораздо большего. Так что помолиться богу — сущие пустяки. Они расходятся через десять минут, за которые Мишель неустанно рассказывает о своей работе в баре. Никаких личных тем они больше не касаются, и в глубине души Чонгук рад такому исходу. На выходе из бара уже накатывает некая грусть от столь короткой встречи. Для Чонгука это совершенно неизведанное чувство, когда хочется провести побольше времени с человеком, с которым он едва ли знаком. Мишель не рассказала каких-то подробностей о себе, она умело переводила все темы с себя на окружающих её людей. Она оставалась полной шкатулкой с загадками и сюрпризами, тогда как Чонгук был скорее ящиком Пандоры. Мысли о Мишель растут в геометрической прогрессии. Эта девушка невероятно непредсказуема, но одновременно с этим она создаёт вокруг себя атмосферу, полную безудержного восторга, который Чонгук испытывает, смотря на то, как иногда она заправляет прядь волос, которая вечно вылезает, за ухо, как её мимика меняется за считанные секунды. В какой-то момент, когда слушаешь её, ощущаешь немного этот американский дух. Мишель открыто делится своим мнением, не стесняясь его. Она может использовать нецензурные выражения, и её совершенно не интересует, что об этом подумают. Чонгук таким похвастаться не может. Он привык быть немногословным и держать своё мнение при себе, тогда как Мишель имеет на любое событие в её жизни свою точку зрения, в которой она, кажется, любого способна убедить, если это было бы ей действительно нужно. Возможно, она была бы идеальной девушкой. Эта мысль сперва немного ошеломляет Чонгука, который никак до этого не рассматривал Мишель, как потенциальную возлюбленную. Это же нормально, вдруг начать думать, что любовный интерес может возникнуть от одного разговора? Наверное, нет. Мишель явно дала понять, что такие, как Чон её не интересуют. А Чонгук и сам не знает, как вообще понять, есть симпатия или нет. Обычно он мысленно лишь делит людей не просто на хороших и плохих, а на потенциально опасных и безопасных. Ко вторым, безусловно, относятся Хосок, Чимин и его семья, даже Иман и Искандер, рядом с которыми тоже комфортно, а вот Миён и её бывший любовник Мортен явно часть первой категории. Тэхён тоже среди потенциально опасных людей. Он не просто непредсказуем, но ещё и умеет обижать словами, поэтому Чонгук бы его сторонился. Мишель можно отнести к «безопасно», но, что если это всё-таки романтический интерес? Хоть Чонгук никогда не влюблялся, он твёрдо уверен, что для особенного человека должна быть особенная категория, которая будет совмещать обе остальные. Ведь, если любишь кого-то, то доверяешь, что никак не может быть безопасным. Однако же, если это настоящая любовь, то никаких страхов нет, и человек автоматически попадает в список безопасных людей. Эти мысли не дают покоя всё оставшиеся время на работе, а позже и в небольшом продуктовом, где Чонгук покупает пачку печенья и упаковку мармеладных мишек для Хосока. Чем ближе он подходит к дому, тем сильнее уже хочется рассмеяться над самим собой. Нужно быть, похоже, полным необщительным идиотом, чтобы решить, что есть какая-то влюблённость после одного разговора. Нужно просто избавиться от этих размышлений. Мишель может стать хорошим другом, и впервые Чонгук разрешает себе думать о том, что в Норвегии он сможет быть не таким одиноким. Подъезд привычно тускло освещён. В нём также сохранена неизменная чистота, которую абсолютно все жильцы поддерживают. На входе Чонгук стряхивает снег, чтобы не разносить его дальше, затем поднимается наверх. На первом и втором этажах тихо, слышны лишь звуки шагов, которые эхом разносятся по всему подъезду. Уже на третьем этаже становится немного слышен детский плач. Как-то совершенно медленно до Чона доходит, что этот звук принадлежит его брату. Чонгук срывается с места, в следующее мгновение трясущимися руками открывает дверь квартиры. Сердце начинает стучать невыносимо сильно, когда он заходит домой. Первое, что бросается в глаза — беспорядок. Одежда, что лежала до этого аккуратными стопками в шкафу, сейчас измята и валяется на полу, на котором красуются также большое пятно красноватого оттенка и тёмные осколки, что разбросаны, кажется, по всей комнате. Далее увиденное заставляет оцепенеть. Миён удерживает одной рукой Хосока, чтобы тот не дёргался, а другой хлёстко бьёт его по оголенной ягодице, которая даже издалека уже выглядит сильно покрасневшей. Хоби открыто рыдает и слабо дёргается. — Ты что, чёрт возьми, делаешь? — наконец, превозмогая шок, выдаёт Чонгук, чем привлекает к себе внимание. В грязных ботинках, с которых течёт растаявший снег, он проходит прямо в центр комнаты. Миён сразу же выпускает Хосока, и он от этого резкого движения падает на пол, продолжая громко плакать, а затем пытается встать, но спотыкается и вновь больно шлепается, ещё сильнее заливаясь слезами. — Гуки, забери меня от мамы, — мальчик всхлипывает на каждом слове, из-за чего его слова сливаются в набор едва различимых звуков. — Я так не буду больше. Честно! Чонгук отмирает, незамедлительно подхватывает его на руки, и Хоби сразу же утыкается носом в шею, продолжая громко всхлипывать и пачкая кожу старшего брата слезами и соплями. Руками и ногами Хосок вцепляется настолько сильно, что оба едва ли дышат. Миён присаживается на край кровати Чонгука в грязной уличной одежде и смотрит на своих детей, как на самое скучное зрелище, что ей довелось лицезреть. Чонгук не поднимает на неё взгляд в ответ. Лбом он прижимается к голове Хоби и немного его покачивает, словно тот до сих пор годовалый малыш. Чонгук успокаивает их обоих: прежде всего Хосока, чтобы он перестал плакать, а затем и себя, чтобы не задушить Миён за то, что она сделала с ребёнком. — Ты должен мне пятьсот четыре кроны за бутылку вина, которую этот малолетний паршивец разбил. Злость вспыхивает внутри за считанные секунды и разгорается адским пламенем, так что Чонгук уже с трудом сдерживает свой гнев. Хосок немного отстраняется, чтобы посмотреть брату в глаза и абсолютно невинно пробормотать: — Я хотел помочь маме разобрать пакеты, и я уронил, — его очаровательные янтарные глаза вновь наполняются слезами, и прежде чем ещё раз заплакать, он лишь добавляет. — Я не со зла. Я не хотел. Мне очень жаль. Чонгук вжимает голову брата себе в плечо, а затем успокаивающе перебирает волосы, в ухо шепчет слова успокоения и продолжает слегка качать его. — Тише. Я знаю, ты не виноват. — Нет, он очень даже виноват! — вскрикивает Миён, тут же встаёт и подходит к сыновьям почти вплотную. — Я жду свои деньги, Чонгук. Взгляд этой женщины уже поплывший не просто от злобы, а от алкоголя, который она приняла ещё до того, как вошла в квартиру. Чонгук чувствует этот едкий запах спиртного, что режет слизистую. Бывало, когда она точно так же возвращалась, но чаще всего сразу же ложилась спать, чтобы никак с сыновьями не контактировать. Запои матери означали то, что Хосоку нельзя было оставаться с ней дома один на один, ведь Чонгук почти весь день и вечер на работе или в университете, и, следовательно, защитить ребёнка от съехавшей с ума от выпивки жалкой женщины он просто не сможет. Хосок уже притих, плакать перестал, лишь всхлипывает и икает. Приходится отнести его на кухню, где Чонгук тут же достаёт печенья и желейных мишек из рюкзака. — Кушай, — быстро целует в лоб и утирает пальцами влажные щёки. — Я вернусь через пять минут. Дождавшись кивка, он выходит и прикрывает дверь. Совершенно поганое чувство обрушивается, стоит только оказаться одному. Едва успокоившийся брат на кухне, пьяная мать в комнате, а сам Чонгук посреди этого хаоса. Как канатоходец, удерживающий равновесие на тросе, натянутом между двух высоток. Мысли превращаются в желе, и Чонгук пытается собрать их вместе, но они то и дело распадаются так, что думать о чем-то конкретном становится невозможным. Он заходит в комнату, где по-прежнему всё разбросано. — У тебя совсем мозги поплавились на фоне алкоголя? — выходит у Чонгука не так грубо, как планировалось, ведь на Миён это не оказывает никакого эффекта. — Пятьсот четыре кроны. Я всё ещё жду возмещения ущерба. Хочется сказать что-то едкое в ответ. Миён должна гораздо больше Чонгуку за весь «ущерб», что она причинила его жизни, нежели стоит эта никчёмная бутылка вина. — Тут соседи везде, — качает головой Чонгук. — А если бы кто-то услышал, как Хосок плачет? А если бы кто-то пришёл и увидел, что ты его избиваешь? Об этом ты подумала?! Последнее предложение, звучит громче, чем следовало и похоже скорее на выкрик. Чонгук корит себя за неосторожность и несдержанность. Им никак больше нельзя привлекать лишнее внимание. — Это воспитание, Чонгук, — бесцветным голосом звучит от Миён. Она начинает складывать оставшиеся вещи в свою сумку, — Не моя проблема, что ты так херово воспитал брата, что он не в состоянии быть нормальным ребёнком, а не криворуким дерьмом. Чонгук задыхается от этих слов. Он распаляется настолько быстро, что не в состоянии произнести ни слова: если он откроет рот, то точно наорет на неё. Сделает шаг ― прикончит. — Это последняя партия вещей, ноги моей не будет в вашем хлеве. Я выбираю другую жизнь. И всё ещё жду свои деньги. Из-за этого уродца придётся опять ехать чёрт пойми куда ради алкоголя. Долбанутая страна. — Ты отвратительна, — звучит совсем глухо. — Ты не можешь собственного ребёнка по имени назвать? У него же есть имя! Миён переступает грязную одежду и становится напротив. В детстве она часто задавливала Чонгука своим авторитетом и морально давила аурой власти. Сейчас же это выглядит несколько нелепо: Чонгук выше её на целую голову, и Миён приходится задрать подбородок, чтобы смотреть сыну прямо в глаза. — Ты не женщина, у тебя нет своих детей, и ты понятия не имеешь о чём говоришь. Вы оба испортили мне жизнь, — Миён резким движением приподнимает свитер, оголяя живот, на котором красуются куча различных рубцов, что с двух сторон огибают пупок и заканчиваются чуть выше. — Вот цена, которую я заплатила за вас: двух неблагодарных и бесполезных идиотов. Это не проходит и не пройдёт уже никогда. Грёбаные растяжки, из-за которых я не нужна больше мужчинам ― целиком и полностью ваша вина. — Это был твой выбор! — в уголках глаз скапливаются слёзы и роговицу немного жжёт. Нестерпимо хочется плакать от бессилия, что вызывает этот разговор. — Нет! — она также кричит в ответ. — Ты забыл, как слезливо меня умолял оставить Хосока?! Какой же я была идиоткой! Миён отворачивается, но Чонгук всё равно успевает поймать блеск в её глазах. Их семья — замкнутый круг боли, которую они друг другу причиняют. Сил на мать, пакующую последние вещи, больше нет. Ни на что вообще их больше не осталось. Чонгук не останавливает её. — Деньги, — слышится от Миён уже в коридоре. Да, деньги. Именно то, что ей стало нужно вместо того, чтобы воспитать своих детей и обеспечить им будущее. Не то, где они будут богаты и начнут учиться в самых престижных университетах Европы, а то, где они просто знают, что в холодильнике есть хорошая еда, что к родителям можно приходить за советами, не боясь осуждения или того, что прогонят. Хосоку шесть, и он ребёнок. Чонгуку двадцать, и он ребёнок тоже. А детям так мало нужно, чтобы чувствовать себя счастливыми. Дайте им денег, и они будут рады день, неделю, месяц; отнимите семью — они всю жизнь будут несчастны. Опустошенный Чонгук достаёт из рюкзака свой небольшой и уже порядком потрёпанный кошелёк. Внутри оказывается не так много: девять тысяч крон и немного мелочи. С одной из фиолетовых бумажек, что вытаскивает Чонгук, куда-то в сторону смотрит молодой Эдвард Мунк. Ровная и красивая банкнота, ради которой Миён затеяла весь скандал. Чонгук протягивает эту тысячу ей. — У меня нет сдачи, — мать выхватывает купюру и прячет в карман, как будто её сейчас заберут назад. — Я бы не попросил её у тебя. Прежде чем выйти, пару секунд Миён окидывает взглядом квартиру, а затем сына. Она не выглядит сожалеющей, как будто всё, что происходит её не касается. Но в Чонгуке просыпается маленькая надежда, что она сейчас одумается, отпустит ручку двери и извинится за всё, а потом они обнимутся, и больше не будет страшно и одиноко. — Ну, я пошла, — она надавливает на ручку и выходит, даже не закрыв дверь до конца. Чонгук остаётся в одиночестве. Пару секунд он отрешенно пялится на приоткрытую дверь, не зная, что в такие моменты нужно чувствовать. Он вроде бы и привык к тому, что мама всегда уходит, но сейчас это ощущается так, будто это последний раз, когда они видятся. Миён ужасная мать и отвратительный человек, но разве это плохо — после всего того, что сделала, нуждаться в ней? Шорох на кухне привлекает внимание, и Чонгук оборачивается, когда дверь отрывается. — Гу, по ногам дует, — только сейчас Чонгук замечает, что Хосок в одной кофте и штанах, а ноги босые, с поджимающимися от холода пальчиками. — Я сейчас принесу носки. Посиди ещё на кухне, мне нужно собрать осколки. — Я тоже буду помогать! — Не будешь. — Нет, я буду! Хосок определено становится упрямее с каждым годом. Мысленно Чонгук возвращается в конец июля две тысячи второго. В носу даже закололо от едкого больничного запаха. В тот день они впервые увидели друг друга. Хосок лежал в большой белой кроватке, к удивлению, даже не плакал. Он разглядывал пространство вокруг себя и забавно дрыгал маленькими ножками, а, увидев брата, он и вовсе замер, выпучив глаза. Чонгук не смел даже дотронуться до него. Такой крохотный и маленький, казалось, малыш сразу сломается, если до него дотронуться. — Даже не знаю, кто из нас больше боится: я тебя или ты меня, — прошептал Чонгук, поскольку даже не мог заставить себя на тон громче говорить. Он решился протянуть палец, и маленькие детские пальчики его тут же обхватили. Совсем слабо, но даже этого было достаточно, чтобы заставить сердце Чонгука трепетать от восторга. — Ты такой некрасивый и сморщенный, но я всё равно тебя люблю, — малыш улыбнулся в ответ на эти слова и высунул немного язычок, пуская слюни. — Здравствуйте, — в палату вошла медсестра, на вид молодая, но явно старше Чонгука, который, в свою очередь, будучи вежливым и воспитанным тут же встал и поклонился. А затем снова запустил руку в люльку и поглаживал животик ребёнка. — Я пришла напомнить о кормлении малыша, а также мне нужно, чтобы вы подписали документы. Миён, что лежала на больничной кровати чуть поодаль, продолжала тихо посапывать. — К сожалению, придётся разбудить маму, — расстроенно отметила молодая девушка. Чонгук понимающе ей кивнул. Из люльки в это мгновение послышалось кряхтение, а затем подобие смеха. Малыш схватился за серебряный браслет на руке брата и ручками пытался его стянуть. Он уже весь вымазался в слюне, но совершенно очаровательно улыбался и, по всей видимости, просил отдать браслет, дергая за него. Медсестра так же подошла, чтобы взглянуть на это зрелище. — Уже придумали имя? — Пока ещё нет, — честно ответил Чонгук. — Мама сказала, что ей неважно оно, так что я могу придумать сам, но у меня нет идей. — А вы верите в гороскоп? — девушка, на бейджике которой написано «Ким Тхан», улыбнулась Чонгуку. — Не знаю. — Что же, малышу повезло. Он родился в год Лошади, к тому же он Лев. — И что это значит? — Он будет целеустремлённым, активным, притягивающим к себе внимание всех вокруг. Такие люди становятся известными. Возможно, он будет несколько упрям, но лишь в хорошем смысле. Очаровательный малыш! Вы можете выбрать имя, исходя из этих характеристик. И вот сейчас этот «чудесный и упрямый малыш» стоит перед Чонгуком. Уже шестилетнего малыша зовут Чон Хосок, гласящее, что такое имя разлетится по всей стране. Чонгук так и не верит в гороскоп, но отчего-то тогда прислушался и всё же выбирал имя брату с таким смыслом. Хосок на самом деле непоколебимый ребёнок. С годами его упрямость становится всё сильнее. Чонгук не считает себя таким же, он скорее любит уступать или искать компромиссы, поэтому и сейчас он сдаётся: — Ты можешь посидеть со мной в комнате, но только я сам буду всё собирать. Не хочешь мне почитать что-нибудь вслух? — Не хочу читать по-корейски! — А на норвежском прочитаешь? С громкими восклицаниями «Да! Да! Да!» Хоби подбегает и запрыгивает на брата, обхватывая его снова, как коала дерево. Спина Чонгука начинает сразу ныть от тяжести: всё-таки Хосок уже слишком большой, чтобы его постоянно носить на руках. — Я тебе оставил там на кухне всего, — радостно сообщает Хоби. — Зачем? Я не люблю сладкое. — Врёшь. Я знаю тебя лучше всех, и ты любишь тоже мармелад! И Чонгук не спорит. Он искренне благодарен, поэтому тут же целует в лоб. Хосок дуется и быстро растирает место, которого только коснулись губы старшего брата. — Мне больше не нравятся поцелуи! Теперь мы только будем обниматься, ведь я уже большой! — Конечно-конечно! Как прикажете, ваше Величество. Ваше слово – закон, — подыгрывает Чонгук, но внутренне всё сжимается от осознания, как быстро этот ребёнок растёт. Сегодня ему не нужны поцелуи, а когда станет ненужен сам Чонгук? В любом случае, всё рано или поздно заканчивается. Чонгук уверен, что не за горами то время, когда он останется совсем один. Однако, пока рядом есть тот, кого он всем сердцем любит, на душе одновременно спокойно и тревожно. Дети по своей сути — колоссальный стресс. И, сколько бы Норвегия не позиционировала себя, как одну из самых безопасных стран, Чонгук волнуется за брата всё время. Одновременно с этим, он спокоен за себя, потому что, по мнению Чонгука, его счастье целиком и полностью зависит от нахождения в его жизни Хосока. — Л-же-шь ты, Пер — читает по слогам Хоби, усевшись на кровати и завернувшись в одеяло, пока Чонгук, уже собравший осколки от бутылки, моет пол. — Не лгу я вовсе! — по памяти вспоминает строки Чон-старший. — Нет? Не л-же-шь? Та-к по-бо-жись! — Вот ещё! Зачем божиться? Правда, зачем божиться? Зачем Миён клялась Чонгуку в том, что всё будет хорошо, а сама ушла? Зачем она уверяла его в том, что переезд в Норвегию спасёт их, а на деле уничтожил всё от их семьи? Зачем она оставила сыновей? Зачем? Чонгук заканчивает с беспорядком спустя бесконечное количество «зачем». Измотанный уборкой, он принимает душ и заваливается в кровать, на которую тут же, подобно кошке, запрыгивает Хосок, забирает все одеяло брата и укутывается в своеобразный кокон. Через секунду раскрывается. Стаскивает с другой кровати одеяло, и молча накрывает Чонгука, после чего сам заворачивается и некоторое время ещё ворочается. Вновь подступает ощущение одиночества от того, что мама не планирует возвращаться в квартиру. Чонгук понимает, что она вряд ли теперь узнает, какую религию возьмёт себе Хосок , какую первую оценку он получит, когда пойдёт в восьмой класс, что за специальность он выберет. Впрочем, если ей это не нужно, разве в праве Чонгук заставлять её быть с сыном? О себе он не думает, нет. Его искренне беспокоит то, как Хосок вырастет без мамы и без отца. Чонгук ведь не справится, он обязательно где-нибудь ошибётся, и всё пойдёт наперекосяк, потому что у него нет ни одного предположения, как же можно вырастить хорошего человека. Кто он вообще — этот хороший человек? Справедливо ли назвать хорошим человеком того, кто заботится о животных, но ненавидит всех людей и желает им зла? Или хорош ли тот, кто участвует в благотворительности лишь ради очищения собственного имени перед общественностью? Какой же сам Чонгук? Может ли он быть хорошим братом, но плохим человеком? Вопрос так и остаётся без ответа. Чонгук засыпает, и во сне он продолжает хмурится, блуждая в недрах своего сознания, даже там ища ответы. Громкий звук входящего вызова будит всех. Чонгук с трудом продирает глаза и скорее на ощупь хватает телефон, успевая лишь разглядеть то, что номер звонящего неизвестен. Он отвечает на вызов, прислоняет трубку к уху и совсем уж тихо и сонно выдаёт: — Да? — Чонгук? — голос Тэхёна на том конце узнается моментально: низкий, тягучий, приглушённый, но почему-то взволнованный. Мысли вышибает разом, но, чуть погодя, они сводятся к одному: это Тэхён, Т.э.х.ё.н, ТэхёнТэхёнТэхён… — Ч-что? — запинаясь спрашивает Чонгук, хоть и не понимает, о чём именно. — Мне нужно тебя кое о чём спросить, — на заднем фоне слышится шум, и Тэхён больше ничего не говорит, останавливается именно на этом предложении. — Твой вопрос не подождёт до утра? — Чонгук медленно проговаривает все слова и понимает, что совершенно не хочет говорить с Кимом. Медленно он засыпает, потому что никто больше ничего не говорит. Если бы не непонятный шум, Чонгук бы и вовсе решил, что это – неудачный розыгрыш, и Тэхён повесил трубку, но тот неожиданно говорит: — Если не хочешь, чтобы через пару часов в твою квартиру ломилась полиция и служба опеки, то, нет, он не подождёт. Предупреждение действует моментально: сон как рукой снимает, и Чонгук вскакивает. Триггер на слова срабатывает как надо. — В чем дело? Тэхён глубоко вздыхает, словно ему физически трудно говорить: — Тебе знакомо имя Миён Нильсен? Чонгук замирает. Ему прекрасно известны имена «Чон Миен» и «Мортен Нильсен», но эту комбинацию он слышит впервые и тут же напрягается. — Мою мать зовут Миён, но у неё другая фамилия, — тихо и задумчиво отвечает Чонгук. Хоби тоже просыпается окончательно и внимательно наблюдает за хмурым братом, что крепко сжимает телефон у уха. — Послушай, — Тэхён снова замолкает на том конце провода, но через пару секунд, тянущихся целую вечность, вновь начинает говорить, — мне не сильно удобно говорить, так что давай без лишних вопросов. Я на дежурстве. В больнице. Не так давно привезли пациентку. В её паспорте указано имя Миён Нильсен. — С чего ты взял, что это имеет какое-то отношение ко мне? У Чонгука нет пока что ни одной причины верить Тэхёну. Он ему даже не доверяет. С каждой минутой всё точно становится похоже на плохую шутку. — У этой женщины, Миён Нильсен, передозировка наркотиком. Её привезли около получаса назад, она до сих пор под капельницей и пришла в себя совсем недавно. С собой у неё документы Хосока, Чонгук. Пять минут назад она назвала твой домашний адрес и попросила меня позвонить в службу опеки, — Тэхён делает паузу перед тем, как добивает окончательно. — Она сдала вас. Мир перед глазами вертится с невыносимой скоростью. Чонгука шатает из стороны в сторону, но в действительности он продолжает стоять неподвижно. Внутренности пережимает, и тошнота подкатывает к самому горлу. В панике Чонгук мечется взглядом по Хосоку, будто с минуты на минуту кто-то заявится и отберёт его. В глазах снова неприятно колет, хочется проморгаться, но кажется, будто с первым смыканием ресниц слёзы неконтролируемо потекут. Хоби сонный, не понимающий, что происходит, удивленно медленно хлопает глазками. Его волосы торчат из стороны в сторону, и мучительно сильно хочется их пригладить и вообще просто дотронуться, чтобы знать, что он тут, рядом. — Скажи мне что-нибудь, — сквозь призму сознания пробивается низкий голос. — Чонгук. — Чонгук. В который раз он его зовёт? Или это Хосок просит обратить на него внимание? А, может, сама Миён уже сидит в полицейском участке и диктует его имя для дальнейшего разбирательства. — Чонгук! — с этим выкриком мысли разом испаряются. Снова тишина звоном раздаётся в ушах. — Что, — Чон запинается, не зная, что спросить, но чувствуя, как это необходимо прямо сейчас сделать, — что я должен сделать? Помещает свою судьбу в руки незнакомца. Отдаёт её, непонятную и горькую, потому что сам уже не знает, как поступить. — Сначала успокойся, — советует Тэхён. — Затем собирайся. Мне нужно, чтобы ты приехал. Я звонил Искандеру, он сказал, что заберёт Хосока к нам, где все посмотрят с ним мультики, может, он вовсе сразу ляжет спать, поэтому и брата собери. Я вызову такси до центральной больницы. Свяжемся позже. — Хорошо, — как болванчик Чонгук кивает головой, как будто Ким его может увидеть. Диалог заканчивается также неожиданно, как и начинается. Хочется думать, что это просто снится, но проснуться не выходит. В этой реальности Чонгук оглушён и сам не понимает, чем именно. У Миён была передозировка. Она донесла на своих сыновей. Хоби могут забрать. Нет, его заберут. Определено. — Гу, что случилось? Почему ты такой? — Всё хорошо. Хочешь посмотреть мультики? — натянуто улыбается Чонгук. — Сейчас же ночь, — недоумевает Хоби. Он дует губы и хмурится. Даже ребёнок понимает, что что-то не так. — Ну и что? Тем лучше! Посидишь с Мишель, Искандером и Иман, — на автомате скорее отвечает Чонгук. Из шкафа вытаскивает вещи брата и помогает ему надеть кофту и штаны, акуратно поправляет носочки. Сам также одевается, даже не задумываясь, какую именно одежду выбирает. — А как же ты и Тэхён? — после некоторого молчания тихо спрашивает Хосок. — У нас дела, но мы обязательно придём. Чонгук усаживается рядом на кровать и впервые даже не знает, что сказать собственному брату. Сил на разговоры нет, желания гулять по закоулкам своих мыслей — тоже. Это чертовски несправедливо, когда всё, чего ты желаешь — ни о чём не думать, но из-за этого начинаешь только больше размышлять. Куда деться от самого себя? В какой ящик запихнуть и закрыть на сотню замков? Декарт был уверен, что порядок освобождает мысль. А что тогда с ней (мыслью) делает беспорядок? Суть в том, что он не уничтожает её, а скорее даже наоборот развивает. Мысль делится на сотню других, и те, словно пчелиный рой разлетаются в разные стороны так, что найти и отыскать нужную представляется совершенно невозможным. Так и сейчас Чонгук понятия не имеет, о чём именно стоит думать. О том, откуда у Миён наркотики, и не умрёт ли она? О Хосоке и том, как не дать ему стать сыном каких-нибудь других людей, которые решат его усыновить? О себе, нищем парне, что в двадцать лет неизмеримо как устал от одиночества? — Гу, я боюсь, когда ты долго молчишь. Чонгук дёргается от этого тихого признания. Хосок умостил голову на плечо брату и теребит ладошками рукава свитера, дёргая ногами. Ему, как и любому другому ребёнку, сложно оставаться спокойным продолжительное время. — Все взрослые много думают и молчат. — Не все! Ты зачем мне врёшь? — Чонгук чувствует, как брат обижается. — Почему сразу вру? — Потому что тогда бы все взрослые умерли от скуки, и чёрная дыра полностью съела бы мир. — Тогда почему бы ей не съесть его сейчас? — Потому что мы всё ещё тут, и ей жалко нас. Гу, ты же не ешь живую курицу, а ждёшь пока она умрёт! «Или пока её кто-то не убьёт за тебя или для тебя» — заканчивает про себя Чонгук, о чём вслух не заикается. Не стоит думать о таком шестилетнему ребёнку. Стук в дверь прерывает их странный разговор. Чонгук тут же подскакивает и зачем-то оглядывает квартиру, в глубине души стыдясь того, насколько их квартира нуждается в ремонте. — Ну и ну! У вас не работает звонок! — сходу ворчит Искандер. Раскрасневшийся и весь в снегу он проходит в коридор. — Ты замёрз? Может, хочешь чай? Искандер тут же заливается смехом. — Сразу видно – иммигрант! — продолжает смеяться тот, но встретившись взглядом с серьёзным и непонимающим Чонгуком, тут же успокаивается и поясняет. — Ты забавный… Сейчас температура такая, что хоть в одной кофте ходи вместо куртки. А чай мы не пьём. Нет, конечно, найдётся пара извращенцев, что наверняка из Англии приехали, но, в целом, мы тут все по кофе. — Кто такие извращенцы? — первым делом спрашивает Хосок, выходя из-за спины брата. — Люди такие, — односложно отвечает Искандер и чешет затылок. Явно раздумывает над ответом. — И что они делают? — Много чего не самого хорошего, — пытается спасти ситуацию Чонгук, пока берет с вешалки куртку брата, руки которого сразу просовывает в рукава. — Это новое слово для преступников? — продолжает гадать Хоби, послушно позволяя себя одевать. — Это разные слова. Искандер и Чонгук ждут Хоби, который неторопливо, но очень старательно завязывает шнурки на своих ботиночках. С громким «я всё!» он выпрямляется и подходит к двери, готовый уже мчаться в гости. — Гу, приходи только до того, как я засну! — Обещаю, — врёт Чонгук. Искандер смотрит понимающе и слегка кивает, безмолвно передаёт «я всё понимаю». — Ну что, Хосок, наперегонки бежим вниз? — объявляет Искандер, как только они выходят в коридор. Хоби несколько раз кивает, а затем дождавшись команды «раз, два, три!» срывается к лестнице и быстро бежит вниз, держась за перила. Чонгук молится про себя, чтобы брат не разбился, пропустив пару ступеней по неосторожности. Искандер же не побежал, а лишь сделал вид, что тоже участвует в «гонке». Помчавшись за Хосоком, он остановился у лестницы, а затем почему-то передумал и подошёл к Чонгуку, который только собирая закрывать уже дверь. — Слушай, дружище, — он совсем не улыбается и выглядит серьёзным, таким же он был в первый день их знакомства. — Не знаю, что у вас там с Тэхёном за секреты, почему он вообще позвонил мне в час ночи, выторговал твой номер телефона, а затем перезвонил и сказал без вопросов собираться и забрать у тебя Хосока, чтобы он переночевал у нас, но очевидно, что что-то случилось. Так что, как бы ни было, я надеюсь, всё будет хорошо. Искандер кладёт свою ладонь Чонгуку на плечо, похлопывает и слегка сжимает на секунду. — Ну ты где там? Я уже и туда и обратно! — ворчит запыхавшийся от бега Хосок. Рукой он опирается на перила и непонимающе смотрит на Искандера. Чонгук улыбается этому недовольному чуду. Самое ценное, что у него есть. — Тут Чонгук мне рассказывал, что тебя нужно кормить только брокколи, говорит, можно ещё баклажанами, — на ходу сочиняет Искандер. — Брокколи? Баклажаны? — куксится Хоби.— Фу! Искандер подходит к перилам, садится на корточки спиной к Хосоку и предлагает: — Садись уже. А такого ребёнка, как Хоби можно даже два раза не спрашивать. Он сразу же запрыгивает на спину и крепко вцепляется в Искандера. На лицах обоих улыбка до ушей. — Свидимся, Чонгук! — Гуки, ты мне пообещал прийти! Я тебя буду ждать! Они спускаются вниз, о чем-то шепчутся, и лишь отзвуки удаляющихся шагов чётко слышны. В долгой и мучительной тишине, в которой остался Чонгук, не остаётся места ни для чего. Мысли — песок, сыплется под ноги. И этот поразительный вакуум, что образовался с уходом Хоби, не даёт покоя. Что-то тикает, быть может, настенные часы, коих никогда и не было. Вода отчего-то громко капает на кухне, хоть все краны выключены. Что произошло? Кажется, человек поломался. Не горько заплакал, зарылся с головой в одеяло и судорожно начал трястись, а душа его лишь тихо треснула: на неё наступили, словно на тонкую палку. Звоните в скорую, вызывайте пожарных и полицию, тут чей-то труп. Обугленное обезображенное нечто, что когда-то было человеком. Его срочно нужно кремировать, чтобы ничего не уцелело. Ни тело, ни душа. А зачем они? Для чего? Какой смысл быть пустой физической оболочкой или такой же пустой духовной? Самое страшное, что винить некого. Во всех своих горестях Чонгук виноват сам. Ведь если покопаться там, в чертогах разума, можно придумать, сообразить что-то такое, что давным-давно спасло бы всю ситуацию. А винить Миён за её отсутсвие, отца за то, что ушёл, Тэхена за грубость, Арне за насилие в любой из его форм — зачем оно? Что исправит то, если взвесить на их плечи всю вину и осудить их по всей строгости суда морали? Ты чертовски был прав, Антуан де Сент-Экзюпери, когда написал, что плохи не люди, а плохо то, что в людях сгнил человек. Мы не знаем точно сколько в нас клеток, бактерий, атомов, а сколько в нас человека — знаем? Тоже нет. Звук входящего сообщения нарушает тишину, мысли снова путаются, и Чонгуку стоит грандиозных усилий, чтобы подняться, прошлёпать босыми ногами до комода и взять телефон. «Выходи. Такси сейчас подъедет» — пишет Тэхён, а следом высылает марку машины, цвет и номер. Интересно, а сколько человека в Тэхёне? Что, если он, бросив спорт, в самом деле умер, как личность? Это вообще больно отмирать от самого себя? Пока Чонгук пишет ёмкое «ок», почему-то ему кажется, что сейчас это с ним и происходит. Он сам себя оболочкой снимает с собственного тела. Она не до конца отошла, а, подобно корочке, что срывают с раны, рвётся быстро и причиняет боль. Как оделся – до конца не помнит, как вышел на улицу и сел в такси – тоже. Всю поездку Чонгук пытается сфокусироваться на пейзаже, пролетающем мимо так быстро, что уставший и сонный взгляд не поспевает за ним. Где-то играет, кажется, музыка (снова подростки устраивают свои вечеринки), а в маленьких кондитерских мигает свет, поскольку пекари уже начинают месить тесто и делать заготовки крема и начинки для булочек, что тут же утром будут скупать норвежцы, не успевшие позавтракать дома и торопящиеся на работу. В любом случае, это неважно: Чонгук сейчас глух, слеп и нем. Он откроет глаза, когда почувствует запах медикаментов, а затем, наверное, совершенно глупо поздоровается с Тэхёном. — Мы приехали. Чонгук и не заметил. Он смотрел в окно и ему казалось, что они до сих пор едут. — Извините, я сейчас рассчитаюсь, — быстро лепечет он по-норвежски и тянется к рюкзаку, вытаскивает кошелёк и совсем уж нервно дрожащими руками дёргает за молнию на нём. — Ваша поездка оплачена! Не переживайте вы так! — таксист, улыбчивый темнокожий мужчина, смотрит с нескрываемым радушием. Ему ничего не стоило обмануть наивного иммигранта и взять с него ещё денег. Так почему же он этого не сделал? — Спасибо. Чонгук выбирается из машины и не может отвести глаз от огромной городской больницы Осло. Невнятных размеров и красоты здание. С современными окнами в пол на каждом этаже оно походит на одно из тех зданий, что, как Чон про себя выражается, «из будущего». Таких явно не было в Тонхэ, хотя сейчас, быть может, уже и построили. На ватных ногах Чонгук добирается до входа и, набрав побольше воздуха, заходит внутрь, а затем поражается тишине, в которой нет по-сути ничего особенного, ведь уже середина ночи. Внутри здания длинные коридоры с кабинетами расходятся в разные стороны, где, должно быть, заканчиваются лестницами, что ведут на этажи выше. На удивление, медикаментами не так ярко пахнет. Здесь скорее чувствуется хлорка и чистота. На ресепшене сидит мужчина в очках, который что-то пишет в большой тетради. Он поднимает голову, перестаёт делать записи и откладывает ручку в сторону, как только замечает вошедшего Чонгука. Мужчина кивает вместо приветствия, а затем, сразу же берёт свой телефон со стола и, набрав номер, ждёт чьего-то ответа. — Он пришёл… Да, один, — мужчина пристально разглядывает Чонгука, ни на секунду не отводит взгляд. — Что значит «приведи»? Нет, Тэхён. Приходи и забирай своих гостей сам, на большее мы не договаривались. Под конец этого разговора атмосфера становится напряженной. Чонгук нервничает и заламывает себе пальцы в попытке унять тревогу и успокоиться. Чего он боится — сам не знает. Тэхёна? Миён? Себя? Голова вновь идёт кругом, а на душе становится неприятно. Ожидание становится убивающим, а не просто мучительным. Про себя Чонгук начинает уже отсчитывать каждую секунду, и, когда останавливается на сто сорок четыре, размытый силуэт появляется в конце правого коридора. Через пару метров становится понятно, что это Тэхён, одетый в больничный халат и белые брюки. Его шаги тихие, но даже такие незначительные звуки раздаются по пустому помещению. Ким идёт неторопливо, но на Чонгука в ответ не смотрит, один раз бросает взгляд, а потом лишь немного опускает голову и держит её склоненной до тех пор, пока не доходит до стойки ресепшена. — Спасибо, Стайн. Сочтёмся, — нарушает тишину первым Тэхён. — Ещё бы, — хмыкает мужчина с именем Стайн и возвращается к своим записям. Как-то странно и глупо всё выходит. Чонгук всю неделю думал о том, что нужно держаться от Кима подальше, а сейчас выходит так, что они снова встречаются. — Больница закрыта для посещений. Веди себя тихо, иначе у нас будут проблемы, — командует Тэхён, когда они оба начинают идти в то крыло, из которого сам Ким вышел. Возражать тут и не чему. Очевидно, что Тэхён нарушает правила. Осталось только выяснить, зачем ему это? — А где все врачи? — Ты что, думаешь они тут по коридорам сидят? — раздражается Ким, но позже всё же благосклонно поясняет. — Некоторые в операционных, многие дежурят в своих комнатах, а большинство дома, подозреваю, что они спят. — Что здесь делаешь ты? Разве ты не обычный студент? — не удерживается от вопросов Чонгук. — Не твоё дело. — Тебе сложно ответить на вопрос? — звучит уже с явной обидой. — А тебе сложно замолчать? Я и так рискую, приведя тебя сюда, — от Тэхёна веет нескрываемой агрессией. Он проговаривает слова чётко, так, словно Чонгук маленький ребёнок, до которого нужно ясно доносить каждый звук, чтобы он понял смысл. — Тогда зачем ты вообще это делаешь? — Потому что это последний раз, когда ты увидишь свою мать перед… — он замолкает, словно сказал то, чего не планировал и не хотел. — Перед чем? Чонгук напрягается. Теперь он сильно натянутая струна. Тронешь — она дрогнет. — Перед судом. Внутри что-то неприятно ёкает от этих двух слов. Всё становится снова непонятным. — Какой, чёрт возьми, суд? — Чонгук следует за Тэхёном по ступенькам, и смотрит лишь себе под ноги. — В который отправится твоя мать за употребление наркотических веществ. Чонгук останавливается. Сердце не выдерживает двойной нагрузки: физической — от ступенек, моральной — от чужих слов. Осознание всей ситуации попадает прямо в цель — в уставшую душу. Если Миён передают полиции, а затем суду, то Чонгук уже может начинать паковать вещи, а Хосок так и останется здесь, в Норвегии, поскольку ему нет восемнадцати, наверняка, ему будут пытаться найти тут семью, пока его мать в тюрьме и на лечении. Либо их обоих передадут миграционной службе. В любом случае, их разделят. — Нет, — кого-то пытается убедить Чонгук. — Что «нет»? — наконец останавливается Тэхён. Они впиваются друг в друга взглядами. Между ними всего пара ступенек, но, кажется, будто это небывалых размеров пропасть, шагнёшь в неё и разлетишься на тысячи осколков и частиц, тебя на атомы разложит, и ни один хирург не соберёт. Вот как ощущается это различие менталитетов. Тэхён в выигрыше: Чонгук на его территории и готов уже умолять. «Пожалуйста, не сообщай никуда» — транслирует мысли взглядом — «Не позволяй забрать им моего брата. Кроме него, ничего больше у меня и нет.» — Ты же понимаешь, что это преступление? — со вздохом произносит Тэхён. — Пожалуйста. — Нет, Чонгук. Пошли, я дам тебе последнюю встречу с матерью. «Нет» — вот и всё. Как многое перестаёт иметь смысл лишь от одного короткого слова. Чонгука потряхивает. Он не уверен, заметна ли внешне его дрожь, но сам он её ощущает сполна. Тэхён идёт чуть впереди, являя обзору лишь ровную спину и медицинский халат. Они останавливаются у двери в палату. Чонгук только в этот момент понимает, насколько же сильно он испуган. От матери его отделяют несколько метров, но совсем не понятно, о чём с ней говорить. Пару часов назад она сделала свой выбор, она ушла, а Чонгук зачем-то вновь с ней рядом. Быть может, жизнь с матерью — не падение в бездну, а осознанный спуск в неё за Миён? Чонгука никто не толкает, он сам туда лезет. — Снимай куртку, в палату нельзя в верхней одежде. Я подожду в коридоре. Будет что-то нужно – позовёшь, — сквозь толщу воды слышится приятный голос Тэхёна. Чонгук слушается и отдаёт куртку, а затем кивает, показывая, что готов заходить, но сам хочет убраться подальше. Неподдельное унижение он испытывает, как только переступает через порог и через себя ради неё. В палате такая же тишина, что и в коридорах, стены тоже белые. Но это приятный белый, успокаивающий. Само помещение небольшое, с окном в пол, из которого открывается живописный, точно с какой-нибудь картинки, вид на густой лес. Так вот, как они добились этой тишины. Чонгук хочет, как можно дольше всматриваться в пейзаж, но понимает, зачем он здесь. Небольшая кровать стоит справа, рядом с ней тумбочка, на которой помимо пульта от телевизора находится ваза, похоже, такая стоит в каждой палате, чтобы посетители могли оставлять больным цветы. Сама Миён практически сливается с белоснежным постельным бельём. Лишь её темные волосы яркими спутанными волнами в беспорядке разбросаны по подушке. Никто из них не решается заговорить, они смотрят друг другу в глаза, но у Миён взгляд пустой, лишённый какого-либо намёка на осознанность. ― Как ты себя чувствуешь? ― тихо спрашивает Чонгук вместо тысячи «ненавижу» и «за что?». ― Пошёл вон. Тон, которым Миён это говорит, бесцветный. Жизнь без наркотиков уже не такая красочная, правда, мам? ― Как давно, ― Чонгук запинается, не может заставить свой рот открыться и закончить чертово предложение. Как давно ты употребляешь эту дрянь? ― Ну и что ты стоишь тут, готовый разреветься? Ты сам мне дал денег. Ты думал, я их на благотворительность потрачу? Это всё твоя вина. Какой же ты наивный идиот. Мне стыдно, что ты мой сын. Эти слова ранят. Даже понимая, что у Миён бред, Чонгук не может остановить и удержать своё сердце, которое покрывается трещинами, как тонкий слой льда, на который только наступили. Чонгук так сильно любил свою маму. Так нуждался в ней, когда был ребёнком. А сейчас ни её, ни отца. Как же можно быть сиротой в условиях того, что один из родителей ещё жив? Нестерпимое желание поговорить вытесняет любые другие мысли. Здесь, в больнице, где есть медперсонал, и пока ей поставлена капельница, Миён никуда не сбежит от этого разговора. Чонгук ей тоже не даст уйти в этот раз, поэтому он, придвинув стул поближе к кровати матери, садится так близко, как может. Миён пытается отодвинуться, но каждое движение приносит ей дискомфорт, и, в конечном итоге, она так и остаётся в положении полусидя, опираясь спиной на подушки. ― Ты вышла замуж за Мортена? Миён показушно молчит и отворачивает голову в сторону, игнорируя сына. ― Ты понимаешь, что ты натворила? Снова в ответ тишина. ― Да ответь ты мне наконец! ― прикрикивает уже Чонгук и несильно хватает мать за руку, чтобы она повернулась. Даже не думает о том, что за дверью Тэхён, который всё слышит, пусть даже ему и не понятен корейский. ― Что? Что тебе ответить!? Да, я вышла за него! Зато у меня теперь есть гражданство и, спасибо мне, у твоего братца тоже! ― взрывается Миён. ― А я? ― совсем надломлено выходит. ― Ты сам по себе, Чонгук. Хочешь гражданство? Ну так заведи подружку-норвежку, заделай ей ребёнка и заставь выйти за тебя или торчи тут ещё пять лет. Меня, в любом случае, не волнует, ― сквозь зубы проговаривает Миён, и Чонгук не узнаёт человека перед собой. ― Ты вообще в курсе, что тебя ждёт суд? ― Да плевать я хотела! Их тюрьмы – ебаный курорт в горы на неделю. ― А о Хосоке ты подумала?! Тебя совсем не интересует, что будет с ним? Конечно она не думала. Её мозги превратились в порошок, коим она себя, похоже, пичкает. Наркотики забирают не просто желания, волю, возможности, они забирают всего человека. Спроси у наркомана, кто в его голове хозяин: разум или наркотики, и тот выберет первое, что будет являться абсолютной ложью. Кристальные песчинки, ради которых предают дорогих людей, убивают и воруют могут стать сыновьями, мужем, хозяином, да кем угодно. Их может быть всего лишь десять грамм, но билет на такой аттракцион иногда стоит целую душу. Правда в том, что чаще всего это поездка в один конец. ― Да что ты прицепился ко мне с ним. Воспитала себе девочку на голову. Тебе в детстве куклы не хватало, чтобы заботиться о ней? Или щенок был нужен? ― У тебя забирают ребёнка! Какие кукла и щенок!? ― почти кричит Чонгук. Сердце начинает сходить с ума в груди от обиды и несправедливости. Хочется встряхнуть Миён и проорать ей в лицо: «Очнись, посмотри уже, что происходит! Посмотри, что ты натворила!» Миён отворачивается, Чонгуку бы тоже. ― Судьба даёт тебе шанс, идиот, учиться и работать ради себя, без всяких грузов. Ты всё ещё наивное недоразумение, раз ни черта не смыслишь. Разговаривать больше не о чем. Груз, значит. Груз, ради которого Чонгук не спал, когда у того резались зубы. Груз, которому он дул на каждую ранку. Груз, ради которого он руками стирал грязные простыни, когда Хосок просыпался от кошмара и не успевал добежать до туалета. Груз, рядом с которым всё имеет смысл. Самый ценный груз. Чонгук не жалеет ни о чём. Если перед тем как родиться, ему бы сказали, что нужно будет снова воспитать Хосока в одиночку, Чонгук бы не думал ни секунды. Он вцепился бы в него ещё крепче, чтобы никто не отнял. Вот, что стоит немыслимых богатств, а не жалкие граммы наркотиков. Чонгук собирается уходить. Сейчас должен звучать финальный аккорд. Дальше придётся одному бороться за брата. Впереди война, куда он пойдёт без щита, каски и оружия. У него нет ничего. Изрешетите его пулями – не страшно, переживёт, только брата оставьте, без него уже не сможет. ― Ты такой же неудачник и придурок, как Джусон. Звон в ушах. Чонгук резко поднимается, отчего задевает вазу, стоящую на краю тумбочки. Та с грохотом падает и разбивается на мелкие осколки. Кажется, в палату кто-то заходит. Наверняка Тэхён. Но Чонгуку всё равно на его присутствие, кое-что слишком важное сейчас задето, кое-что, что совсем не ваза, но тоже разбито. ― Повтори? Миён вновь бросает взгляд на сына, и бездна в её глазах чертовски сильно пугает. В ней плещется презрение и злоба. Нет, не так матери должны смотреть на своих детей. ― Ты сравнила меня с грёбаным мужиком, который бросил свою семью?! ― злится Чонгук. ― Бросил? ― издевательски удивляется Миён. Почти смеётся над Чонгуком. ― Он стал мало зарабатывать, пришлось наврать, что у нас будет второй ребёнок, чтобы он как-то уже взял себя в руки. Ты как раз заболел в то время, и я надавила на него, сказав, что это он не уследил, а значит его вина. Он решил уехать на пару недель, чтобы решить, как «не быть плохим отцом». Внутри Чонгука всё замирает, а в следующее мгновение организм начинает работать в ускоренном режиме, ведь сердце бьётся так, будто до этого никогда вообще не знало, как это делать. ― Что, ― голос чужой, хриплый и отвратительный на слух, словно кто-то вместо Чонгука говорит, ― что с ним сейчас? ― Его сбила машина спустя пару дней после отъезда, ― Миён говорит это таким тоном, словно рада этому исходу событий. ― Он умер? ― звучит на грани слышимости. Чонгук еле шевелит губами, потому что услышать ответ чертовски страшно. ― Нет, всего лишь ноги отказали. Из-за него мы жили какое-то время на накопленные деньги для твоего университета, но, когда он снова стал ходить, мы развелись. Он и не препятствовал, тем более, я сказала ему, что ты не хочешь его видеть. До твоих восемнадцати он платил алименты, а потом мы переехали вовремя в Норвегию. Конец сказки. Воздуха становится катастрофически мало. Картинка полностью складывается в голове. Чонгук считал, что Джунг изменил маме, из-за этого и бросил их, когда та узнала обо всём. Однако сейчас виновница всего сидит в жалких сантиметрах. Чонгук заглядывает ей в глаза, пытаясь найти хоть грамм раскаяния, но в них по-прежнему ядовитое презрение. Миён построила свою жизнь так, что та стала похожа на гонку за деньгами. Чего ей не хватало ― не ясно, но, чтобы добраться до финиша, она отреклась от мужа и сына, продала их, чтобы получить больше. ― Ты пропивала деньги, которые он присылал мне? ― обескровленными губами тихо спрашивает Чонгук. Внешне он выглядит спокойно, но внутри становится так гадко и колко, что боль, кажется, теперь физически ощущается. Нестерпимо жжёт в груди, словно на неё наносят татуировку с каждым словом, что сказала Миён. ― Не делай драму из этого. Ты уже тогда работал, и у тебя были деньги. Перед глазами стоит картинка, как по нескольку часов подряд приходилось горбатиться, разгружая и сортируя рыбу, в носу ― её неприятный запах. Чонгук убивал своё здоровье, а Миён незаметно для всех убивала его целиком каждый раз, когда умалчивала обо всём. Жгучая ненависть захлёстывает душу. Её становится настолько много, что, вспори Чонгуку живот, она вместе с кровью вытечет. В груди по-прежнему тянет, хочется стянуть с себя кожу, чтобы найти эпицентр боли. Чонгук отшатывается, и сквозь звон в ушах пробивается хруст стекла от разбитой вазы. На автомате зачем-то подбирает один из осколков. То ли защитить себя им хочет, то ли сделать больно Миён с его помощью. Пальцы рук немеют настолько, что Чонгук не понимает, с какой силой сжимает стекло. ― Ты, твой папаша и братец, надеюсь, получите по заслугам за всё то горе, что вы мне причинили! ― неожиданно громко выкрикивает Миён. Чонгук дёргается, намереваясь вонзить этот осколок ей в сердце, чтобы она поняла, что такое «горе». Голова идёт кругом, сердце неконтролируемо сильно стучит, и хочется уже умолять его сбавить обороты. Неожиданно теплые руки прижимают к себе, мешают совершить задуманное. Тэхён, оказывается, всё это время стоял чуть позади и наблюдал за ситуацией. ― Я ненавижу тебя, Миён! Я ненавижу! Ненавижу! ― пытается вырваться Чонгук и запоздало осознаёт, что мутная пелена заволокла глаза, из-за чего практически ничего не видно. Ощущаются лишь горячие слёзы, стекающие быстро по щекам, боль в груди и железная хватка рук, что обхватывают Чонгука со спины. Тэхён тащит его плачущего и сопротивляющегося в коридор. ― Отпусти меня! Я тебя тоже ненавижу! ― кричит Киму, а сам захлёбывается в слезах. Уже в коридоре тёплая ладонь Тэхёна ложится Чонгуку на рот, вынуждая замолчать. ― Тише, ты уже полбольницы перебудил, ― шепчет на ухо строгим тоном Ким, опаляя кожу горячим дыханием. Чонгук и не думает останавливаться и быть тише. Ему мучительно хочется отомстить всем. Миён, Тэхёну, другим норвежцам. Как же сильно он их ненавидит. Лёгким недостаточно кислорода, их жжёт так сильно, что они сейчас, должно быть, расплавятся. В очередном порыве агрессии Чонгук слегка прикусывает немного влажную от его собственных слёз и соплей ладонь Кима. Тот тут же отпускает и отходит на шаг назад. ― Чонгук, не глупи. У нас обоих будут проблемы, ― пытается вразумить Тэхён. Ремарк писал, что люди не умирают – умирает время, тогда как Эдвард Мунк в своих дневниках выразился так: «Мы не умираем, мир отмирает от нас». Следуя такой концепции, можно ли считать, что Чонгук прямо сейчас умирает? Он теряется в пространстве, из-за быстрой сменяемости картинок и образов дезориентируется настолько, что в попытке унять эту карусель, оседает на пол. ― Тэхён, ― неожиданно для себя зовёт чужого человека, который в скором времени разобьёт его жизнь, когда позвонит в опеку, и те заберут брата. ― Тэхён, я сейчас умру. У меня так сердце стучит. Тэхён, ну пожалуйста! Сделай что-нибудь! Мне больно дышать, я же умру, я сейчас уже умру… Чонгук вновь начинает плакать, смотрит лишь на свои подрагивающие пальцы, которые судорожно до сих пор сжимают осколок, из-за чего теплая кровь начинает течь прямо из ладони. Тэхён также присаживается на холодный пол прямо напротив так, что их разделяют ничтожные сантиметры. ― Я сейчас умру, ― как заведённый мычит сквозь слёзы Чон. ― Чонгук, ― холодные пальцы Тэхёна касаются щёк. Они обхватывают голову Чонгука, чтобы слегка приподнять, ― посмотри на меня. Нет, сейчас нельзя смотреть. Чонгук морщится и запрещает себе открывать глаза. Тэхён плохой человек, его нельзя слушать, никого больше нельзя слушать. ― Давай же, открывай глаза, ― почему-то совсем мягко и успокаивающе звучит близко. «Лишь на пару секунд» ― сдаётся. Сразу в глаза не решается смотреть. Рассматривает родинки на лице Кима, даже замечает один красный прыщик ближе к виску, кроме него вся остальная кожа гладкая, такая же у Хоби. Имя заставляет сердце сжаться и на мгновение остановить чудовищный ритм. ― Молодец, а теперь опиши моё лицо, ― предлагает Тэхён. Чонгук ошарашенно отодвигается на пару сантиметров и взглядом спрашивает: «Ты с ума сошёл? Я умираю, а ты просишь меня описать твою внешность». ― Начни с того, что кажется тебе самым примечательным. ― Разные глаза, ― не задумываясь, выпаливает Чонгук, подразумевая отсутствие двойного века на одном из них. ― Хорошо. Знаешь, они отличаются друг от друга кое-чем ещё. Приглядись и скажи мне. Глаза как глаза. Просто немного красивее многих других. Чонгук всматривается так пристально, что ловит взглядом каждую жилку и узор на чужой радужке цвета лесного ореха. А потом видит её. Сначала думает, что это какая-то соринка, а затем понимает, что эта маленькая чёрная точка, которая словно отделилась от зрачка, никакое не инородное тело. ― Это родинка? ― Да. Сколько у меня их на лице? Чонгук скользит взглядом по каждому миллиметру кожи человека перед ним. ― Восемь. ― Наверное, я не считал, ― пожимает плечами Тэхён. ― Мне нужно было сконцентрировать твоё внимание на чём-нибудь, чтобы твоя паническая атака утихла. ― Паническая атака? ― губы Чонгука округляются от удивления. ― Такое может случиться с кем угодно, ― холодные пальцы Кима касаются сжатой руки. ― Отдай мне стекло. На пару секунд они оба замирают. Чонгук расслабляет кулак, позволяя чужой руке прикоснуться, но в следующий миг сжимает свою ладонь, чтобы осколок также впился и Тэхёну в кожу. ― Не дури, ― снова строгим тоном, который уже в печёнках у Чона. ― Ты делаешь нам больно. Чонгук крепко стискивает их ладони, позволяя крови смешаться, а затем послушно разжимает ладонь, отдаёт кусок стекла и пугается, как только видит порез на руке Кима. Ему до этого ни одному человеку не приходилось физически вредить. Чонгук приходит в ужас, когда понимает, что и кому он сделал. ― Прости, ― говорит еле слышно. ― Прости. Я не понимаю, зачем… ― Сначала ты пытаешься заразить меня бешенством, кусая. Теперь ты решил, что нам неплохо на пару получить заражение крови. Что дальше, Чонгук? Мне стоит ждать чуму? ― Тэхён поднимается, подходит к мусорному ведру и выкидывает осколок. Становится легче, когда Чонгук понимает, что Ким зла не держит. Он выглядит совершенно спокойным, когда достаёт телефон из кармана и принимается кому-то звонить. ― Астрид, тут в новом отделении в четыреста второй палате уронили вазу. Сможешь убрать, пока пациентка не порезалась? Я сам не могу, Стайн попросил подежурить, пока он курит, ― Тэхён неотрывно смотрит на Чонгука, пока выдумывает свою маленькую ложь. ― Хорошо, поторопись! ― Идём, ― обращается уже к Чону. Тот сразу же поднимается и на пару секунд замирает, проверяя не кружится ли снова голова, а после присоединяется к идущему вдоль коридора Киму, который несёт куртку и рюкзак Чонгука. Никто ничего не говорит. На душе тихо и спокойно, пока нет мыслей о Миён и всём том, что она натворила. Они минуют ещё два этажа и вновь движутся по коридору, который тускло освещён. Когда они останавливаются у одной из дверей, в замочную скважину которой Тэхён вставляет ключ, вопросы вновь начинают просыпаться. ― Где мы? ―Чонгук задаёт один из них. ― В моей комнате. Я делю её с одним парнем-медбратом, но его нет сегодня. Так что разберёмся с твоей раной здесь. В комнате темно, ничего не удаётся разглядеть до тех пор, пока выключатель не щёлкает, и яркий белый свет не заполняет пространство. Окно притягивает к себе внимание, вот только выходит оно не на лес, а на другую часть здания, что всё равно красиво. В этой своеобразной палате не так много места, как в той, где сейчас Миён. Здесь уже две кровати: одна прямо у окна, а другая ближе к стене, пара прикроватных тумбочек и белый шкаф напротив. ― Я могу сесть здесь? ― спрашивает Чонгук, кивая на заправленную постель, что прямо перед ним. Спина снова ноет, поэтому стоять уже неудобно. ― Да. Тэхён подходит шкафу и начинает в нём что-то искать. Чонгук садится лицом к окну, не желая больше никого видеть. Спустя минуту большая коробка приземляется рядом, и сам собой взгляд неохотно падает на её содержимое, представляющее собой кучу медикаментов. Похоже скорее на то, что Ким сейчас будет проводить операцию, не меньше. Тот, к слову, молча садится рядом и без спроса хватает израненную руку Чонгука. ― Надо посмотреть, насколько царапина глубокая, ― поясняет. ― Нужны швы? ― Нет, ― Тэхён отпускает ладонь. ― Ты злишься на меня? ― Нет. Вставай, дойдём до ванны промоем царапины. Чонгук неохотно подчиняется. Истерика или, как выразился Ким, паническая атака забрала все силы. Хочется спать, желательно, чтобы целый и невредимый Хосок был поблизости. Ванная комната находится на этаже, ближе к концу коридора. Внутри не так много места. Небольшая душевая кабинка, раковина и унитаз занимают значительную часть площади, так что приходится держаться ближе к Тэхёну. Чонгук прислоняется к стене, чувствуя вновь, как становится жарко, а воздух тяжелеет. ― Тэхён, ― тихо зовёт. Ким перестаёт мыть руки и быстро оборачивается, вопросительно смотря. ― Кажется, всё снова начинается. ― Ничего. Это пройдёт. Хочешь плакать – плачь, я не буду смотреть. Слёз нет, поэтому Чонгук мотает головой. Спустя мгновение решает, что холодная вода не повредит и подходит к раковине. Намыливает руки мылом, которое невкусно пахнет (сразу становится ясно, что оно антибактериальное), и смывает кровь водой. Неглубокая, но длинная царапина тут же жжётся. Чонгук немного морщится, но вслух ничего не говорит. В комнату они возвращаются вновь в тишине, которой за последнее время стало слишком много. Каждый раз она совершенно разная: неловкая, звонкая, многозначительная, глубокая. В это мгновение – успокаивающая, она мягко укачивает, и снова хочется спать. Усилием воли Чонгук держит глаза открытыми, пока Тэхён промакивает рану марлевой салфеткой и наносит какой-то крем. Мягко вбивает в кожу, легонько постукивая пальцами. Чонгук улыбается уголком губы, потому что он точно также мажет обычно ссадины брату, чтобы тому не было больно. ― Она должна пройти скоро, будем надеется, что всё заживёт без шрамов, ― вдруг говорит Тэхён, пока накладывает тампон сверху и фиксирует его бинтом. ― Ну и пусть остаётся шрам, ― отвечает Чонгук, когда его руку отпускают. ― Нельзя так к себе относиться. Тэхён относит аптечку на место и возвращается на кровать. Садится на противоположный край, но также лицом к окну. ― Мама сказала, что я должен получить по заслугам. Похоже, я всю жизнь только это и делаю, ― горько вырывается из Чонгука. ― Ты веришь женщине-наркоманке, которая бросила тебя с братом? ― Я дал ей пару часов назад денег, она купила на них дозу, а мне было даже неизвестно, что она убивает себя, а я ей помогаю. ― Ничего не вернуть. Останешься с этими мыслями – всю жизнь будешь захлёбываться от чувства вины. Это обман, Чонгук. Ни ты, ни твой брат не виноваты, это был её выбор. Злости больше нет на Миён. Чувствуется лишь какая-то скорбь по тому, как много они упустили, чего у них никогда не будет. Чонгук ненавидит свою мать, но не жгуче, а совсем тихо. Он не захлёбывается ядом от обиды на неё, просто молит все высшие силы, чтобы она никогда больше не появлялась в его жизни. «Я не желаю тебе смерти, но я прошу тебя, умри. Потому что с тобой я больше не могу. Умри, как часть меня, чтобы я больше такого не чувствовал, чтобы тебя совсем не стало в моей жизни, и я смог похоронить нашу неудавшуюся семью в своих мыслях». ― Пожалуйста, не сообщай в опеку, ― отчаянно звучит самое заветное желание. Глаза вновь переполняются слезами. «Не отбирай у меня всё, что есть.» ― Чонгук, ― обращается непривычно тепло. Тэхён поворачивает голову и смотрит так сожалеюще, что Чон почти верит ему, ― это преступление. Тебя сейчас здесь даже быть не должно. ― Я прошу тебя, ― Чонгук быстро вытирает так и не начавшие стекать слёзы. ― Я больше никогда к тебе не обращусь, никогда не потревожу даже Иман, Искандера и Мишель. Сделаю вид, что не знаю вас. Пожалуйста. ― Нельзя нарушать законы только потому, что тебе так нужно. Я люблю свою страну и чту порядок в ней. О твоей матери в курсе не один я, так что моё решение всё равно не сыграет никакой роли, ― выражение лица Тэхёна сменяется на бесстрастное. Звук входящего вызова заставляет вздрогнуть обоих. Ким достаёт телефон и сразу же отвечает. ― Да? ― Тэхён внимательно слушает, как кто-то на другом конце объясняет ему что-то. Чонгук не сводит взгляда с его напряжённого лица, которое через секунду вдруг становится более миролюбивым: складки бровей разглаживаются, лёгкая улыбка трогает его губы. ― Хорошо, и вы ложитесь спать. Мы будем к обеду. Чонгук отворачивается, не в силах выносить то, что у Тэхёна, кажется, происходит что-то хорошее в жизни, пока самого Чона жжение в груди размазывает прямо по кафелю в этой комнате. ― Что я скажу Хосоку? Он возненавидит меня за то, что я сообщу ему, что у него будет новая семья, и я оставляю его, ― спустя долгие минуты молчания вновь заговаривает Чонгук. ― Ты будешь бороться за него. Докажешь в суде, что справляешься, и они не разлучат вас, ― твёрдо заявляет Тэхён, словно пытается убедить Чонгука в этом. ― Но я не справляюсь. ― Значит, будешь. Ты проделал уже бОльшую часть работы: вырастил, воспитал и продолжаешь беречь, ― Ким прерывается на мгновение, словно подбирает дальнейшие слова. ― Он любит тебя. Мне звонила только что Иман. Сказала, что Хосок сначала смотрел мультики, но, когда все решили ложиться спать, он стал капризничать и плакать, пока ему не разрешили надеть куртку и сидеть в коридоре. Он просидел возле входной двери больше получаса, ждал тебя, пока не уснул прямо на полу. Это не называется «не справляюсь». В груди Чонгука теплеет и разрывается всё одновременно. Он тоже без брата не может, тоже скучает по нему и переживает обо всём, что касается его. ― Tusen takk, ― испытывая крайнюю степень благодарности за эти слова произносит Чон. По-норвежски. Осознанно, потому что сам захотел. Впервые за два года. ― Du bør snakke sånn oftere. На душе спокойно и легко. Словно случился обвал, после которого наступило долгожданное спокойствие. Ничто больше не тяготит. Он справится. Один Чонгук против всей Норвегии ради своего брата. Тэхён встаёт, чтоб выключить свет со словами «уже глаза режет», а затем вновь садится на своё место на краю кровати. Перед тем, как заснуть прямо в чужой постели, Чонгук вдруг замечает крупные белоснежные хлопья, падающие с неба. Когда снег успел пойти? Снежинки кружатся в известном им танце, и Чонгук, и Тэхён, они оба, наблюдают за тем, как они пролетают мимо, иногда сталкиваясь с оконным стеклом, из-за чего тут же превращаются в капли и стекают вниз. На улице светлеет. Если присмотреться, то можно увидеть вдалеке кромку леса, за которым, быть может, прячутся какие-нибудь норвежские горы. ― Красиво, ― озвучивает свои мысли Чонгук. ― Норвегия – самая красивая страна, если знать, как на неё смотреть, ― звучит в ответ. ― И как же нужно смотреть? ― Так, словно следующего мгновения не существует. Не ты умрёшь, а природа. Она исчезнет, а это станет последним, что ты сможешь у неё увидеть. Чонгук не говорит больше ничего, Тэхён ― тоже. Всё стихает. И сердце не болит за брата: он в надежных руках. И не тревожится оно за мать: ей помогут врачи. Оно, уставшее от вечной тревоги и печали, расслабляется. Здесь, рядом с Тэхёном. Оно вообще, кажется, больше не бьётся.