Геттопаразит

«В тёмные времена хорошо видно светлых людей.»

― Эрих Мария Ремарк.

К утру становится холодно. Чонгук разлепляет ресницы, но моргает медленно, периодически вновь засыпает. Все мышцы одеревенели за ночь, и боль в теле уже физически ощутима. Спустя несколько минут тщетных попыток вернуться в сон, становится понятно, что самое время вставать. Нужно забрать брата, вернуться домой и понять, как же жить дальше. Тыльной стороной ладони Чонгук проводит по щеке и обнаруживает, что она слегка влажная. По всей видимости, слезы неконтролируемо текли даже во время сна. Тошнота от самого себя подкатывает к горлу. Ладони покалывают от желания причинить себе физическую боль, чтобы оправдать хоть миллиграмм этих слёз. Чтобы тело тоже ныло также, как и душа. Чонгук теряется во времени. За окном по-прежнему темно, впрочем, как и в любое другое время в Норвегии. Вот такая она, эта страна. Холодная, пасмурная, не прощающая ничего, делающая больно. Короткая и скорее болезненная усмешка трогает губы. Норвегия совсем как Миён. Чонгука изжили не из своей родины, а из собственного тела. Теперь оно и его душа существуют раздельно, не находят никак ни одной точки соприкосновения. Когда ноги затекают от одного и того же положения, приходится сменить позу, однако что-то мешает полностью вытянуться. Привстав и опираясь на подушку и спинку кровати, Чонгук замирает на пару секунд, когда видит сжавшегося Тэхёна у его ног. Первую минуту кажется, что он – не что иное, как галлюцинация воспалённого мозга, но, когда проходит уже, должно быть, шестая минута, становится окончательно ясно, что Ким правда уснул рядом. Кровать слишком маленькая для них обоих, но Тэхён едва ли занимает одну треть всей её площади, он неосознанно отдал почти всё место. В тишине его едва слышное посапывание успокаивает. Чонгук зачем-то подстраивает под него своё дыхание, и ему вновь хочется погрузиться в сон, но он всё же заставляет своё тело подняться. Некоторое время никак не удаётся отвести взгляд от Тэхёна. Мягкие, даже скорее приятные черты его лица, пусть и практически полностью потерявшие медовый оттенок из-за отсутствия яркого освещения, захватывают моментально всё внимание Чонгука. Он скользит взглядом по едва подрагивающим густым тёмным ресницам, поджатым бледным губам, по щеке с гладкой кожей и аккуратным чертам его челюсти. В голове проскальзвают воспоминания их первой встречи, когда Тэхён уснул, а Чонгук также тихо наблюдал за ним. И даже сейчас Чон едва ли дышит и поспешно отворачивается. Вот он, человек с именем Ким Тэхён, вот он, загадка и причина боли, которая обязательно разрушит Чонгука. Жгучая неприятная ненависть, а не слезы застилает глаза. Чонгук оглядывается по сторонам в поисках куртки, чтобы уйти из этого места и никогда больше не оказываться рядом с Тэхёном. ― Куда-то собираешься? ― хриплый тихий голос заставляет Чонгука замереть. Сердце начитает отбивать чечетку ещё до того, как Чон поворачивается, чтобы увидеть Тэхёна по прежнему лежащим на кровати с закрытыми глазами. Чонгук не отвечает, поджимает губы и неловко оглядывается по сторонам. На Тэхёна больше не смотреть не может. ― Я спросил тебя, ― громче и жестче доносится от Кима. ― Отстань от меня. Чонгук направляется к выходу, решая, что лучше оказаться на морозе без куртки, чем находиться рядом с Тэхёном. Чем дышать с ним одним воздухом и знать, как же ему хорошо живётся. Высокооплачиваемая работа, друзья, наверняка, идеальная семья и какая-нибудь невеста – всё то, чего такой неудачник, как Чонгук лишён, ведь за его спиной одни горести, из-за которых сердце обливается кровью и совсем не слушается, без спроса тянется хоть к кому-нибудь, кто не ранит (и точно не является Тэхёном). Внутри всё сжимается, перекручивается и ноет. Быть может, сегодня последний день, когда он увидит брата. Тэхён ведь не отступит, он сам сказал, что, как примерный и законопослушный норвежец, он приложит все усилия, чтобы забрать самое лучшее, дорогое и любимое у Чонгука. Лишь один звонок может переломить всю жизнь, изуродовать так, что она самому обладателю перестанет быть нужной. Это чувство пустоты без Хосока снежной лавиной опускается на Чонгука, лишает возможности дышать и что-либо слышать, заставляет вспоминать отрывки того, как они вместе проводили время, дурачились, обнимали друг друга с осознанием, что никому больше не нужны в этом мире. Сухой голос Миён раз за разом звенит в голове, призывая оставить брата и жить для себя. А как жить для себя, если он – это и есть я сам? Как можно его, такого маленького, оставить без защиты? Как же можно спать, зная, что он не где-то по близости, не убедившись, что он сыт, ему тепло и не страшно? Как можно быть счастливым, пока тот, ради кого ты отдал всё, у кого-то другого? Разве можно на такое пойти? Без брата Чонгук не хочет и не может. Он кривит губы и изо всех сил старается сдержать все эмоции внутри, где всё скребется и мечется, отказывается принимать такую реальность. Тэхён настигает Чонгука, возящегося с замком, у самой двери, хватает за локоть и вынуждает того повернуться к себе, распахнуть глаза и со всем скопившимся страхом и отчаянием посмотреть в глаза. Воздух сгущается, у Чонгука слегка кружится голова от всех событий, ему кажется, что их с Тэхёном поместили в банку, где им мало места, и они заполняют всё пространство собой, лишая друг друга не просто возможности выдохнуть, нет, дышать. Никто из них не решается пошевелиться, так и замирают оба у стены. Вид у Тэхёна потрепанный, но взгляд опасный, словно он изголодавшийся лев, добравшийся до водопоя, а Чонгук газель, пришедшая утолить жажду. Ким взглядом уже давно растерзал эту мелкую, ни на что негодную, с горячо бьющимся сердцем добычу, но физически даже не касается, знает, что на водопое никого нельзя трогать. ― Мы, думается мне, не договорили, ― тихо говорит Тэхён. Чонгук устало прикрывает глаза, словно ему проорали в ухо эти слова. ― Мне домой надо. К брату. ― упрямо отвечает Чон. Злость куда-то испаряется, и, как бы ни хотелось её поймать, она утекает прямо из сердца, словно её на этого человека никогда и не было. ― Сейчас нет даже восьми утра, ты за городом, и пару часов назад тебя прорвало на панические атаки. Хочешь невроз заработать? Мне заранее тебе бронировать кровать здесь, в больнице? Чонгук молчит, не знает, как передать и малую часть тех переживаний, что у него на душе. Тэхён не поймёт, как больно бывает, когда лишают самого дорогого, как противнее от того, что причина твоих метаний и беспокойств стоит прямо перед тобой, а ты, не умеющий нормально различать эмоции, сам не знаешь, что испытываешь. Знаешь, что должна быть злость. Но где она? Где? ― Ложись спать, ― серьёзно и устало звучит в самые губы, Чонгук чувствует, как слова и воздух опаляют его кожу, которая уже трещит по швам от напряжения. ― Отойди, ― никто не двигается. ― Я сказал, отойди от меня. Тэхён отпускает и делает шаг назад. Дышать сразу становится легче, словно душащая рука до этого сжимала горло и только сейчас удосужилась отпустить. Чонгук безо всякого энтузиазма, но понимая, что Ким прав, подходит к кровати, снимает ботинки и ложится. Спина сразу же расслабляется, боль милосердно отступает. Чон не хочет думать ни о чём, он прикрывает глаза и изо всех сил пытается представить себя и Хосока дома. В Корее. Где не было так душно, невыносимо тяжело и одиноко, где пахло по-особенному, где Чимин и его семья. Именно в эту секунду так сильно хочется прикоснуться к этому чувству тепла собственного дома, в котором не страшно, в котором нет места боли. И желание почувствовать семью такое горько-горячее, что Чонгук ощущает этот едкий привкус на губах, а потом жар ползёт ниже и застревает на уровне груди, где мучительно сокращается его источник жизни. Ничего не сохранилось. За два года в Норвегии не сохранился запах их маленькой уютной квартирки в Корее, позабылось практически совсем лицо Чимина, его голос и смех, вкус блюд его матери, и многие истории Пак Намджуна канули в Лету. Болезненное чувство утраты всего дорогого в жизни безжалостно пилит Чонгука пополам. Раз за разом он задаётся вопросом, найдутся ли силы отстоять Хосока, сможет ли такой нищий и слабый человек в одиночку уберечь последнее родное? Один Чонгук против сотен убеждений и установок,один Чонгук против суда, один Чонгук против коррупции и чужих законов. Совершенно один. Если бы отмотать назад, если бы вцепиться в отца, остаться с ним и быть любимым ребёнком, тогда бы... Нет. Тогда не подходит. Ведь тогда не было бы Хосока. А без Хосока не подходит ни один вариант жизни, ни один из сотни миллионов бесконечностей и вселенных. Вот так Чонгук привязался к нему. И никому никогда не отдаст. Нельзя оставлять ни одной попытки уберечь его, спасти от чужих людей. В данный момент Чонгук его крепость, единственное укрытие, представляющее собой нечто из трухлявых веток, но изо всех своих сил скрывающее от беспощадности мира. Оставить брата – самовольно вырыть себе могилу, в которую он обязательно замертво свалится от собственной пули в висок. И выстрелит же, не пожалеет себя. Это страшно, когда центр твоей внутренней вселенной – крохотный малыш, ему семь, ты знаешь его лучше, чем себя, потому что он некое твоё продолжение, лучшее, что могло выйти в этот мир. Словно ты сам лишь скетч, совсем лёгкий набросок, без теней и чётких контуров, требующий массу доработок и исправлений или же полного исчезновения, а он нет, он другое. Он картина. Портрет, пейзаж ― не важно. Его писать дольше, чем «Портрет госпожи Лизы дель Джокондо», а глубины в этом человечке столько, что хватит на несколько Ночных террас кафе Винсента Ван Гога. Ещё этот малыш задаёт по сто вопросов на дню, и темы скачут от космоса до динозавров, даже не выговаривая «экзистенциализм», этот ребёнок всё равно всё-всё расспросит про этот термин, как же, старший брат же ж читает книгу про это! Этот малыш… У него худые ручки, но хватается ими так цепко, когда обнимает, он знает, что мама – не то, никто никогда не обнимет, как Чонгук. Потому что он тоже цепляется крепко и даже иногда перестаёт дышать от накативших эмоций. Между ними четырнадцать лет разницы, а Чонгук не знает, как он жил эти годы без вечного «Гу-у-у», которое обязательно идёт всегда с хитрой улыбкой, он даже не представляет свою жизнь без вечных дурацких остановок в отделе сладостей или детской одежды, даже, когда в кошельке совершенно нет денег на лишнее, Чонгук замирает напротив каких-нибудь мармеладок и винит, бесконечно сильно винит себя в отсутствии возможности сделать главного человека в его жизни счастливым. Это страшно, да. Хорошо, что Чонгук не боится. ― Ты слышал про троллей, Гу? ― как-то спросил Хосок у него. ― Могу их себе представить. ― Они уродливые и большие, ещё они жестокие и часто обманывают, а потом убивают людей. Их нельзя встречать! ― Ты боишься их? ― игриво улыбнулся Чонгук, дразня брата. Но Хосоку не было до этой насмешки никакого дела, он задумался на мгновение. Его лицо стало по-взрослому непроницаемым, а затем он поднял на Чонгука глаза и посмотрел крайне пристально, пробираясь в самую душу. И перевернул внутри всё, лишь сказав: ― Тролли страшные, да. Но я боюсь только за тебя. Пусть меня лучше съедят, а тебя не трогают. Не встречай их, пожалуйста. Эти слова не должны иметь так много смысла, ведь Хосоку шесть, а детям свойственно говорить всякие небылицы. Однако Чонгук не смог выбросить их из своего сердца, какое-то неизгладимое впечатление осталось от них на душе. Его маленький брат, в которое он вложил лучшее, что в нём самом было, предпочёл бы самому быть убитым, чем дать Чонгука в обиду, чем жить без него. Это разговор как никогда яркой вспышкой распаляет сознание, потому что сам Чонгук чувствует тоже самое. В каждой вселенной он никому не позволит причинить боль этому крохотному ребёнку с таким большим и добрым сердцем. Тролли съедят ни одного из них или обоих сразу. По-другому быть и не может. Чонгук приоткрывает глаза, как только слышит шорох совсем рядом. Тэхён сидит в нескольких сантиметрах и роется в прикроватной тумбочке. Он снова так близко, что можно вдохнуть приятный аромат его тела и волос. Что-то совсем лёгкое, не похожее ни на один мужской парфюм с резкими запахами какой-нибудь хвои или «морской свежести». Тэхён даже тут несколько особенный, словно не от сего мира, а с совершенно другой планеты, где людей мало, и каждый из них какой-то… исключительный, делающий всё уникально и выглядящий как тот, кого нельзя скопировать или распечатать, всё равно лучше оригинала не выйдет. На секунду взору Чонгука открываются многочисленные ручки-шприцы и иглы аккуратной стопочкой сложенные в комоде. Вся особенность Тэхёна рассыпается на глазах. Он совершенно обыкновенный человек. Болящее тело и ноющая душа – всё при нём. Сегодня Чонгук это чувствует особенно, поэтому не может удержаться и, затаив дыхание и притворяясь спящим, сквозь ресницы наблюдает за точными и быстрыми действиями Кима. Секунда – он снимает халат, ещё одна – приподнимает край мешковатой белой футболки, оголяя плечо с маленьким пластиковым кружочком чуть выше локтя, ещё одна секунда – он подносит какую-то черную коробочку, похожую на телефон или калькулятор, ждёт совсем немного и хмурится, когда смотрит на экран. После он берёт ручку-шприц, лежащую до этого на тумбочке, быстро прикручивает к ней иглу, снимает колпачок и, обнажив плоский подтянутый живот, быстрым движением делает сам себе инъекцию. Глаза его привычно закрыты, и в этом незначительном действии Чонгук ловит отголосок чего-то мучительного, тяжёлого. ― Мне интересно, ― негромкий голос Тэхёна пронзает тишину. Чонгук от неожиданности плотно смыкает веки, словно не он секунду назад сосредоточенно наблюдал за каждым движением Кима. ― Если бы я решил сегодня вколоть себе инсулин в ягодицу, ты бы также нелепо подсматривал? Сердце замирает, и вся кровь, которую оно качало, устремляется к щекам. ― Что такое инсулин? ― на выдохе произносит Чонгук, раскрывает глаза, понимая, что его поймали с поличным. ― Очень смешно. Тэхён злится на что-то понятное лишь ему, надевает халат, сортирует все вещи, что только что использовал для укола, на те, которые выбросить или оставить. Вот опять он становится взбешённым и раздражённым, а Чонгук не понимает, в чём его вина. Между ними едва ли полтора метра, но, по ощущениям, стена толщиной в несколько километров. Самое время вспомнить, что Тэхён собирается сделать и как это повлияет на Чонгука. Стоит только переступить порог этой больницы, Ким позвонит и нажалуется, Хосока заберут, а Чонгука разорвёт от тоски. ― Когда я смогу пойти домой? ― Ты не принцесса в башне, сваливай куда хочешь в семь утра, пока ты за городом, а твой брат даже не дома. Давай. Прямо сейчас можешь выметаться. Мне нет до тебя дела. Настроение Тэхёна скачет со скоростью света, он то сам останавливает, то прогоняет. Чонгук не поспевает за этими переменами. Внутри несмотря ни на что снова что-то скребётся и заставляет Чона тихо выдавить: ― Что со службой опеки? ― О. Так ты хочешь послушать мой телефонный разговор с инспекторами? Не смею отказать тебе в удовольствии, ― едко выдаёт Ким, кривя рот. Обоим становится противно на душе, и оба ничего с этим не делают. Чонгук не уходит, а Тэхён садится на кровать напротив, которая принадлежит его соседу, после чего достаёт телефон из кармана. Чонгук не дышит, даже не смеет сделать вдох. Все параллельные линии мира соединятся в Тэхёне, который по кирпичикам разбирает его жизнь. А в руках Кима не телефон ― а бульдозер, который сносит всё. Считанные крупицы уважения к себе не дают умолять на коленях и разрыдаться прямо здесь, но это невероятно мучительно – сидеть и бездействовать, наблюдать, как незнакомый человек решает твою судьбу. Нутро ноет, просит остановить, а Тэхён даже не смотрит, как человека напротив неконтролируемая дрожь рвёт на атомы, он лишь сосредоточенно смотрит в экран телефона, похоже, ищет в интернете номер. Время сгорает крупицами, и всё пространство сужается, в голове проносятся сотни слов, но не звучит ни одно из них. Как только Тэхён набирает номер и подносит телефон к уху, он поднимает взгляд на Чонгука. ― Пожалуйста, ― по-громкому тихо, одними обескровленными губами шепчет Чон. Тэхён хмурится, в его взгляде проскакивает отблеск смятения. У Чонгука начинают болеть пальцы от того, как он их заламывает. Ему страшно и некомфортно, внутренности туго скрутились, и сердце бьётся теперь в районе живота, но он покорно сидит и умоляет одними глазами, даже не думает о том, чтобы уйти. Женский голос на том конце отвечает, но Ким молчит, не разрывает зрительный контакт. Что у него на уме – совершенно не ясно. Становится поразительно тихо обоим. Секунды утекают, но никто за ними не следит. ― Тэхён, ― последняя попытка. Надежда ярким зелёным пламенем опаляет душу Чонгука, заживляет все раны и шепчет слова успокоения. Никогда прежде это чувство не было таким ослепляющим. «Верь. Всё пройдёт. Даже если очень плохо – это когда-нибудь кончится. Ничто на свете не вечно.»― повторяет про себя. Рано или поздно Чонгук вздохнёт полной грудью, его оковы спадут, и он снова окажется в Корее. Эта сцена, где они с Тэхёном в крохотной больничной палате без слов кромсают души друг друга, забудется. Всё исчезнет, Норвегия останется крошечным чёрным пятном прошлого, и переживания о том, как спасти себя и брата от этой страны, сменятся спокойствием. А пока этот момент не наступил, Чонгук хватается за любую нить. Шторм внутри становится штилем, волны прекращают накрывать с головой и заставлять захлёбываться солёной водой, когда Ким убирает телефон от уха и сбрасывает звонок. ― Потом позвоню, ― Тэхён уводит взгляд и о чём-то задумывается. Чонгук ловит каждую его эмоцию, но сам медленно разрывается, трещит по швам от того, как воздух густеет с каждой секундой, что они находятся рядом. ― Спасибо, ― звучит в ответ со всей возможной искренностью и благодарностью. ― Нет! ― перебивает Ким и тут же вскакивает на ноги. ― Даже не смей ничего говорить! Вообще навсегда замолчи и перестань смотреть на меня вот так! ― Это просто благодарность! ― неконтролируемо повышает в ответ голос Чонгук, вставая, чтобы быть наравне, глаза в глаза. ― Ты больной, тебе к психиатру надо с твоими порывами портить мне жизнь перепадами настроения! В палате повисает звенящая тишина. У Чона уже гудит голова от того, с какой скоростью за сегодня он пережил моральные американские горки. Усталость берёт верх, и решение уйти и пешком дойти до центра без куртки кажется лучшим, чем растрачивать силы на того, кому нужно забавы ради вести себя как последняя сволочь. ― Дай мне адрес, где вы живёте. Я заберу Хосока и надеюсь, больше мы не встретимся, ― уже спокойнее и тише предлагает своеобразный компромисс Чонгук и потирает переносицу, а затем наклоняется, чтобы снова надеть ботинки. ― Мне нужно пять минут собраться, ― неожиданно говорит Тэхён. ― Отвезу тебя, ― он подходит к тумбочке, снова присаживается на корточки, и достаёт упаковку с одноразовой зубной щёткой и тюбик зубной пасты, что уже начат, кидает всё на кровать, на которой только лежал Чонгук, и наконец поясняет. ― Можешь почистить зубы, пока я собираюсь. Ванная на этаже, мы вчера там были. Чонгук не протестует, он заталкивает все свои возражения подальше, потому что апатия и утомление вновь берут верх, заставляют без разговоров послушаться, взять щётку и пасту и выйти из палаты. А уже в коридоре задохнуться от облегчения, оставшись одному. С Тэхёном невозможно. Их общение сплошная партия в шахматы, где сам Чонгук новичок, а Ким выиграл сотню чемпионатов. Чона пробивает дрожь, ему не терпится вернуться домой и принять холодный душ, чтобы освежиться и выбросить сегодняшнее утро из головы. Он пытается всеми силами отвлечься, пока бредет по коридору, по которому изредка уже начинают проходить пациенты и врачи, но лица проплывают мимо, не успевая даже на секунды в памяти задержаться. Все мысли отбирает Тэхён. Он смёл весь снег в голове в одну большую кучу и преспокойно уселся на вершину посреди разума. Тэхён, Тэхён, Тэхён. По десять раз заново. Кто же ты такой? Мысленно Чонгук вспоминает все известные ему факты о Киме. Их не так уж и много: Тэхён каким-то образом собрал Иман, Искандера и Мишель в одну маленькую семью, он занимался фигурным катанием профессионально, но почему-то бросил спорт и стал работать врачом, ещё он быстро злится или раздражается и с такой же скоростью отходит, колет себе каждый день нечто с названием «инсулин», и никому об этом, похоже, ни разу не сказал. Со стороны Тэхён выглядит как тот, кто никому не доверяет или боится это делать. Так что же с тобой случилось? ― Клянусь, он у меня под увольнение пойдет за свои выходки! ― мимо Чонгука быстрым шагом проходит медсестра, рядом с ней, словно помощник, идёт мужчина, который вчера сидел на входе. Кажется, Тэхён звал его Стайном. Они ураганом проносится мимо Чонгука, никто из них двоих не обращает никакого внимание на него. ― Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, ― Чон ловит обрывок разговора. ― Я не спущу ему снова с рук своевольность! Как только голоса затихают, Чонгук взволнованно оборачивается. Его сердце сжимается на мгновение, когда он замечает, как Стайн и незнакомая женщина заходят в ту комнату, где находится Тэхён. Получается, что этот разговор был о Киме, и у него явно проблемы из-за Чонгука. В мыслях воцаряется долгожданная тишина, но прямо сейчас она тут же делается совсем ненужной. Теперь же необходимо как-то помочь Тэхёну, взять всю ответственность на себя и прямо рассказать о причине вчерашнего шума. Но ноги ватные, не хотят идти назад, а ладони сжимают крепко пасту и зубную щётку. Следует успокоиться, умыться и прийти в себя. Сейчас Чонгук с его эмоциями бесполезен, он скорее усложнит ситуацию, и Хосока точно заберут, а Тэхёна уволят. Нет, нельзя никак больше становиться причиной чьих-то несчастий. Душа уже не знает себе места, болезненным комком сжимается и проталкивается в горло, застревая там. Хочется её выплюнуть. Хочется вообще не знать себя и стать другим человеком. Чонгук прикладывает все усилия и всё же разворачивается, идёт вдоль по коридору и заходит в первую попавшуюся ванную. Он не помнит были они здесь с Тэхёном вчера или в какой-то другой комнате, без единой мысли он включает кран, наливает полные ладони холодной воды и ополаскивает лицо. Дышать становится проще, грудь уже мирно вздымается, и Чонгук раскладывает по полочкам все мысли, пока чистит зубы. Полный решимости, он заканчивает ванные процедуры и спешно возвращается. Весь запал пропадает прямо перед дверью комнаты Кима, Чон мнётся и по непонятной ему самому причине боится заходить. Внутри помещения тихо, и сомнения в том, что кто-то находится там, сразу же занимают всё пространство в голове. Внезапно раздаются шаги, и дверь распахивается. На пороге стоит Тэхён. Он полностью раздет до пояса, и Чонгук механически опускает глаза сначала на широкие плечи, затем ниже – на аккуратные округлые темные горошины сосков, после на плоский живот с выпирающими тазовыми костями и еле заметными косыми мышцами. Взгляд бегло спускается вверх-вниз несколько раз и окончательно замирает и фокусируется на бледной чёрной надписи на правом ребре. Выбитая ровным шрифтом, потускневшая от времени «samsara» всё равно ярким пятном выделяется на коже. ― Ты долго будешь тут топтаться? Я не вешал табличку «не беспокоить», ― недовольно говорит Тэхён, раскрывая дверь шире и заходя обратно в комнату. Пока он идёт к кровати, на которой уже разбросаны вещи, Чонгук сосредоточенно наблюдает за тем, как перекатываются мышцы на его прямой спине. Неизвестно, скольких трудов стоила эта осанка, но сам факт её наличия уже вызывает долю уважения. В комнате нет никого, кроме них двоих, и остаётся только гадать, куда могли уйти те женщина с мужчиной в медицинских халатах, которые явно заходили сюда. ― У тебя какие-то проблемы из-за меня? ― неловко спрашивает Чон и, поймав непонимающий взгляд и вскинутые брови, поясняет. ― Я видел, как к тебе кто-то заходил, чтобы, кажется, уволить. ― Я уже скоро начну привыкать к чувству, что у меня уже всегда проблемы из-за тебя, ― доносится в ответ. Тэхён надевает чёрную объемную кофту, лежащую на кровати, а затем подходит к шкафу, откуда достаёт две куртки: свою и Чонгука. ― Мне надо почистить зубы. Жди здесь, ― лишь говорит Ким, всучивает Чонгуку его вещь и выходит. В комнате в очередной раз воцаряется тишина, которую нарушают лишь чужие шаги за дверью, что наверняка исходят от персонала или пациентов больницы. Всё-таки странно, что Тэхён здесь проходит практику или работает. В памяти свежи картинки, где он на льду. Такой неприступный, олицетворяющий грацию, изящество, истинное искусство. Словно сама природа позаботилась обо всём том, что нужно для фигурного катания и подарила Киму пластичное и выносливое тело, высокий рост и привлекательную внешность. Так почему же все его костюмы, сшитые так, чтобы не просто доставить смотрящему визуальное удовольствие, а перехватить его дыхание от гармоничности образа и выступления сменились на бесформенные халаты? Быть может, виноват тот некий инсулин? Гадать отчасти бессмысленно, поскольку только Тэхёну известна правда, но он производит впечатление того, кто сам себе скорее язык отрежет, чем скажет хоть что-то о своём прошлом. Погружённый в свои мысли, Чонгук не сразу слышит звук, открывающейся двери. ― Тэ, дружище, я снова пытался склеить Мишель, и она меня послала. Мне нужен чит-код от этой девушки! И я опять с похмелья… так что с чит-кодом нужна таблетка! У меня голова сейчас взорвётся! Ты или снимай это на камеру или давай мне волшебную пилюлю, ― слышится звонкий голос позади. Чон тут же оборачивается и встречается взглядами с высоким накаченным парнем, который выглядит, как самый обычный, ничем непримечательный скандинавский светловолосый и голубоглазый парень. ― Ну тут два варианта, ― начинает незнакомец первым. ― Либо я реально не отошёл от вечеринки, и это галлюцинация, либо это ты немного… видоизменился за две недели, что мы не виделись. Несмотря на то, что сам парень не похож на того, кто сейчас начнёт издеваться или причинять любой другой вред, Чонгук всё равно напрягается. Ему до сих пор довольно тяжело даётся общение с норвежцами. Отягощает ситуацию и то, что у него напрочь отсутствует желание изъясняться на их языке, поэтому сейчас Чон всеми силами пытает сохранить молчание, боясь хоть что-то из себя выдать. В этот самый момент спасает положение Тэхён, который уже надел куртку и только вошёл, застав своего соседа по комнате и Чонгука недоумённо смотрящими друг на друга. ― Ладно, теперь я уверен, что это не галлюцинации. Тэ, ты в какой вселенной откопал своего почти двойника? Ты съездил в Корею и купил там мальчика на чёрном рынке? Я просто понять не могу, чего он напуганный такой? ― с доброй усмешкой снова тараторит незнакомец. Чонгук пропускает всё мимо ушей, он смотрит на Тэхёна и взглядом просит уйти. ― Пошли, Чонгук, ― Ким кивает и совершенно не обращает никакого внимания на своего соседа. ― Мы ещё не познакомились с Чонгуком, а ты его уже уводишь! ― наигранно обиженно прилетает в ответ. ― Олав, ты должен был прийти полчаса назад. Сегодня Вертэнди очень злая. Поторопись, ― отвечает сухим тоном Тэхён, и даже Чон неосознанно хмурится от пренебрежения в его тоне, но, тем не менее, всё равно выходит вслед за Кимом в коридор и следует молча за ним до выхода из здания. На улице, на удивление, совершенно не холодно. Ветер дует, конечно, северный, но сама температура не такая низкая, из-за чего снег, выпавший за ночь, грязной кашицей растаял и заполонил собой все дороги, что обойти его, не запачкав ботинки, совершенно невозможно. Как-то Чонгук услышал, что зима — не норвежский период. Почему-то это настолько прочно въелось в память (ну как же может быть так, что такое время года не подходит северной стране!), что потребовалось некоторое время, чтобы выяснить почему. На самом деле, оказалось, что Норвегия любит лето, когда по всей стране природа окончательно освобождается от оков зимы, и жители могут вернуться к своим походам в горы в качестве утренней пробежки или же прогулки с собакой, а для туристов помимо хайкинга открывается прекрасная возможность посмотреть на фьорды в благоприятную погоду. Так что Норвегия не просто любит лето, она со своими обителями живет в этот период. С годами Чонгук даже сам стал обращать внимание на то, как с приходом тепла меняются норвежцы: в кофейнях заполняются все столики, особенно летние веранды, лавочки в парках и даже газон постоянно кем-то заняты. Наверняка, и в горы ходят очень много людей. Чон не знает, потому что сам ни разу там не был. Место в машине Тэхёна становится привычным. Чонгук откидывается на кожаное кресло и втягивает воздух. В салоне пахнет чем-то чистым, похожим на хлопок, что смешан с парфюмом, которым пользуется Ким. Необычное, но приятное сочетание. Чистота всегда вызывает спокойствие, и сейчас оно, такое хрупкое и далёкое, кажется крайне важным и нужным. Сам Ким сидит совсем рядом, но так и не говорит ничего, а Чонгук просто боится всю расслабленную утреннюю атмосферу испортить, взбесив Тэхёна каким-нибудь своим вопросом. Оба сидят в тишине и ждут, когда машина прогреется. ― Jeg tror det skal være godt for deg å bruke norsk. ―внезапно говорит Тэхён. ― Нет, ― тут же, не задумываясь, даже громче, чем нужно, отвечает Чонгук, незамедлительно отворачиваясь к окну. И снова это чувство удушения норвежской культурой. Она, едким угарным газом, просачивается сквозь все двери, что выставляет перед собой Чон, и, как бы он не пытался заткнуть все щели, всё просачивается несмотря ни на что и заставляет задыхаться. Нельзя никак позволить себе пропахнуть всем этим, нужно тренировать корейский, вообще чаще писать Чиму и узнавать, как дома дела. Главное, не забывать родное. Тэхён ничего не отвечает, заводит машину и выезжает со стоянки. Монотонная картинка леса со временем разбавляется небольшими частными домиками, чьи стены раскрашены в желтые и красные цвета, которые среди тумана служат единственными точками, насыщенными чем-то ярким. Почти каждый год на скандинавские страны обрушивается волна исследований, нацеленных на выявление причины, почему же они такие счастливые и несчастные одновременно. При высоком уровне жизни, хороших зарплатах и радости от мелочей в Швеции, Норвегии и Дании немыслимо высокий уровень самоубийц или страдающих от депрессии. Ежегодная статистика удручает Чонгука всегда. Каждый раз, когда Бент Хёйеделает какое-нибудь заявление в духе «…быть одиноким также опасно, как и курение», хочется выбросить газету в мусорку. Норвежские министры и политики всегда думают о причинах и метафорах явно больше, чем о решениях проблем. Чонгук быстро раздражается и злится из-за их бездействия. Впрочем, исследования не всегда оказываются совсем пустыми. Около года назад в газетной колонке засветились результаты одной американской фирмы, которые выявили то, что погода и однообразие являются причинами всеобщей скандинавской депрессии. Тогда даже кто-то выдвинул предположение, что цветные домики, что строят почти во всех северных странах, служат своеобразными светлыми пятнышками посреди унылого пейзажа для того, чтобы в жизни населения было хоть что-то не бесцветное и унылое. Чонгук до сих пор считает это чушью. Цвет стен, как ему известно, выбирали рыбаки триста лет назад, и им наверняка было всё равно на всякие депрессии. В северной культуре, кажется, всегда есть какая-то загадка и недосказанность. Чонгук смотрит на маленькие аккуратные красные домики с треугольными крышами, сделанными под копирку так, что друг от друга их отличает лишь внешний декор в виде гирлянд или рождественских венков на дверях. И вот зачем они всегда стремятся быть одинаковыми? В чём смысл быть серой точкой на серой картине? Какие же всё-таки странные эти северные люди. Краем глаза Чон вдруг решает посмотреть на Тэхёна. Нет, Ким совершенно не норвежец. На той самой серой картине, олицетворяющей Норвегию, он тонкий мазок густого виридиана. В толпе однотипных лиц его – самое выразительное, лишённое приевшихся за годы светлых тонов, выделяется среди всех, заставляет чужие взгляды падать только на него и неустанно раз за разом отводить их, чтобы потом вновь поднимать глаза в попытке всмотреться в каждый миллиметр. Какое-то время машина медленно движется среди нескончаемого леса. Пейзаж разбавляют со временем уже знакомые трёхэтажные и четырёхэтажные дома. Центр Осло встречает полупустыми улочками. В такое время город чувствуется особенно уютным, словно он тихий островок посреди океана, где звенит поразительного оттенка тишина, которую практически никто не смеет нарушать. Ближе к десяти норвежцы начнут потихоньку оставлять свои квартирки и выберутся наружу. Улицы наполнятся детским смехом, разговорами прохожих, шумом машин и музыкой. Сейчас же особенный час, когда Чонгуку кажется, что они с Тэхёном практически единственные люди, населяющие эту крохотную обитель. — Куда ты едешь? — вдруг спрашивает Чонгук, когда машина сворачивает в противоположную сторону от квартиры Кима. Тишина служит ответом. Паника незамедлительно начинает слегка накатывать, растекаясь неприятным покалыванием по всему телу. — Эй, ты меня слышишь?! Тэхён! Тот даже не удосуживается повернуть голову в сторону Чонгука, он продолжает следить за дорогой, неотрывно наблюдая за происходящим впереди через лобовое стекло. — Не смешно уже. Куда мы едем? Я знаю примерно, где ты живешь. Это не тот район! — испытывая неподдельную тревогу, Чон хватается за ручку двери и дёргает, хотя сам понимает, что не решится выпрыгнуть, даже если сможет всё же открыть её. — Тэхён! — снова летит в пустоту. Ощущается лишь то, как машина слегка увеличивает скорость, отчего Чонгук в панике вжимается в кресло. Они едут не критически быстро, но страх неизвестности направления движения не отпускает ни на секунду. — Куда. Ты. Едешь?! — громко и неожиданно для самого себя по-норвежски проговаривает каждое слово Чонгук. Он не отрывает взгляда от Тэхёна, и чувствует, как внутри всё содрогается, бьётся в конвульсиях и просит остановить. — Перестань! Ким наконец поворачивает голову. Чонгук сразу же вцепляется в рукав его руки, что лежит на подлокотнике, и крепко сжимает ткань. — Мы едем в магазин, — осведомляет Тэхён и отворачивается. Руку не отдёргивает. Чонгук сам отшатывается и впечатывается в дверцу в попытке отодвинуться подальше. Это всё было жестокой манипуляцией, чтобы использовать норвежский. — Я никуда с тобой не иду. Останавливай тут. Я дойду пешком или сяду на автобус. — Отлично, сиди в машине, — Тэхён заворачивает в сторону большого KIWI, паркуется и выходит на улицу, захлопывая дверцу. Оставляет недоумевающего Чона в одиночестве. Чонгук сразу дёргает ручку, и в истерике бьёт по ней. Дверь не поддаётся. На панели красным цветом светится «8:27». Не имея ничего, кроме времени, Чонгук считает секунды, чтобы унять злость. 8:29. 8:31. 8:34. Тэхён возвращается в машину с небольшим зелёным пакетом, который летит сразу Чонгуку на колени. — Я ухожу, — сразу же сообщает Чон, перекладывает покупки на Тэхёна и вновь хватается за ручку двери. — Открой её. — Без понятия, что ты ешь. Я взял какую-то пачку лапши с иероглифами. Надеюсь, это корейский, — пакет снова падает на Чонгука. Ситуация выходит несколько комичной: они словно решили сыграть в горячую картошку, вот только оба напряженные, и им совершенно не до смеха. Тэхён выглядит совершенно невозмутимым, лишь пристёгивается, заводит машину и выезжает с парковки. — Ты совсем дурак что ли? — злится Чонгук, и его щеки внезапно краснеют, когда он осознаёт, что не переставал говорить на норвежском с того самого времени, как повёлся на манипуляцию Кима в первый раз. — Посмотри, что там за иероглифы. — В корейском не иероглифы, а буквы, — бурчит Чонгук и лезет всё равно в пакет, выуживая из него квадратную коробочку. Раздражение сходит на нет, и Чон уже бесится от того, что не в состоянии нормально сердиться. — Я не понимаю ни слова. Это, кажется, вообще тайский. — Однохерственно, — пожимает плечами Тэхён. — Съешь её. Лапша из пачки и в Африке лапша из пачки. — И откуда я должен взять воду? — Сейчас остановимся и наберёшь снега. Он растает, и всё приготовится. — Ты больной, — качает головой Чонгук. — Я хочу выйти. — Поешь и пойдёшь, куда хочешь. — Мне нужно к брату. — Значит, пойдёшь к брату. Больше они не говорят. Тишина сопровождает их всю оставшуюся поездку до какого-то высокого здания странной формы, которое похоже на прямоугольную стеклянную коробку с лесенкой наверх. — И где мы? — интересуется тут же Чонгук. — Это театр оперы и балета, — нехотя поясняет Тэхён и добавляет. — Вылезай. — Ты что, привёз меня в театр, чтобы поесть там быстрорастворимую лапшу? Ким жмёт плечами, что, похоже, означает «почему нет?». Поразительный человек. Непредсказуемый, сам себе на уме. Чонгук гадает, что же творится у него в мыслях, и приходит к тому, что там самая чаща леса, и туда явно опасно забредать. Странное место, хранящее в себе секреты, совершенно не радо гостям и любым другим заплутавшим путникам. Когда они заходят внутрь, перед Чоном появляется современный интерьер с глянцевой плиткой под ногами, деревянной стеной в форме ушного завитка, который несколько раз разрезали по диагонали. Всё выглядит внушительным. Особенно потолки, которые создают иллюзию того, что внутри здание больше, чем снаружи. Пока Чонгук осматривается, Тэхён достаёт из пакета две упаковки лапши, снимает с них крышки и подходит к пустому бару, где сразу же пользуется кулером и заливает кипяток в обе пачки. — Это вообще законно? — спрашивает Чонгук, наблюдая за этими махинациями. — Быть таким красивым? Нет. Чон сглатывает, потому что не имеет понятия, о чем идёт речь. Сердце почему-то заводит вновь свой механизм и сильно бьётся в груди. — Этот театр по-настоящему великолепное место. Раньше я думал, что только громоздкие здания в стиле барокко с колоннами, искусно выточенными узорами, в чьих залах ещё есть какая-нибудь позолоченная резьба, достойны большой похвалы. В Норвегии таких нет. Я искал, но ничего приближённого не нашёл. Потом в этом году построили этот театр. Здесь хорошо и красиво без всякой помпезности. Чонгук поражено смотрит на Тэхёна. Тот вглядывается в интерьер, будто видит в первый раз. Даже в этом здании искусства, одетый в чёрную бесформенную куртку, такого же цвета штаны и ботинки, Ким не кажется уродливой кляксой. Здесь он изящно вписывается в светлый интерьер, словно созданный, чтобы быть среди чего-то утонченного. Чтобы быть среди самого искусства. — Прости. Я не понял, некоторые слова. Мой норвежский всё ещё оставляет желать лучшего, — неловко прикусывает Чонгук губу, смотря себе под ноги. К удивлению, Тэхён терпеливо разъясняет. Повторяет все на английском и специально выделяет сказанные ранее норвежские слова, словно он какой-нибудь учитель. Некоторое время они продолжают перебрасываться фразами об интерьере и архитектуре, пока Ким вдруг не завершает разговор: — Ладно. Я должен тебе кое-что показать, — он прихватывает две упаковки уже остывшей лапши и пересекает те пару метров, что между ними были всё это время. — Мы будем есть прямо на улице? — ошарашенно спрашивает Чонгук, когда замечает, что они направятся прямо к выходу. — Ага. — Я надеюсь, ты шутишь. Там же зима и холодно. — В Норвегии мягкие зимы, давно пора уже понять. Сейчас едва ли выше десяти градусов. Они выходят из здания, и проходят лишь пару метров, как Тэхён заворачивает за угол. Чонгуку требуется всего пара секунд, чтобы окончательно осознать, на что намекает его своеобразный «гид». ― Я не пойду туда, ― сразу обозначает Чон. ― Пойдешь, ― Тэхён подталкивает его, чтобы тот наконец решился сделать первый шаг по продольной лестнице, ведущей на самую крышу театра. ― Ничего сложного, страшного и противозаконного. Чонгук поражается самому себе, когда пересиливает себя и ставит одну ногу на первую ступеньку. Потом ещё на одну, на третью, четвертую. Ему нечего сказать Киму, и он молча переставляет ноги, и пытается понять самого себя. Почему же каждый раз он делает так, как хочет Тэхён? Зачем его вообще слушает? Нужно просто раз и навсегда обозначить для себя, что с таким человеком стоит держать дистанцию. Не касаться, не встречаться взглядами, в идеале даже не дышать рядом. Мысли улетучиваются, когда два лестничных пролёта остаются позади, а впереди ― лишь бесконечность, сотканная из пасмурного неба, находящего отражение в тёмных водах Осло-фьорда, и построек, которые где-то совсем далеко заканчивались тонкой и неровной полоской гор. У Чонгука дух захватывает, он медленными шагами подбирается к краю крыши и вцепляется ладонями в бортики, отделяющие его от падения в бездну. За все два года в Норвегии он не видел ни разу ничего подобного, ничего, настолько живописного и прекрасного, что даже дышать тяжело лишь от одного вида. ― О Боже мой, ― выдыхает он и глаз не может отвести. ― А ты не хотел идти. Удивлен, что ты не знаком с этим местом, это же самый центр, ― хмыкает Тэхён, ставит свою лапшу на бортик и зачем-то достаёт из кармана два пакета. ― Я обычно хожу от дома до работы или держусь близко к моему району, ― объясняет Чонгук и завороженно продолжает вглядываться вдаль, а затем взгляд плавно падает на слегка колышущиеся от ветра волосы Кима. Хочется их, непослушных, заправить ему за уши, они ведь очевидно мешают ему… расстилать пакеты? Вот тут наступает ступор. ― Эй. Ты чего делаешь? Вместо ответа Тэхён в одно мгновение садится на один из пакетов, а затем поочерёдно перекидывает ноги через борт, и оказывается сидящим прямо на краю. ― Ну? Долго мне ещё держать? Садись уже, ―оборачивается и спрашивает он, указывая на свободное место рядом, которое также накрыто пакетом, который до сих пор Ким придерживает рукой. ― Я упаду и разобьюсь. У меня маленький брат без матери и отца. Ты с ума сошёл, ― делает шаг назад Чонгук, но чувствует, как кровь начинает кипеть от откуда-то взявшегося адреналина. ― Обещаю взять опеку над твоим братом и вырастить из него хорошего человека, если ты отсюда грохнешься, ― внезапно мягко говорит Тэхён, а после совершенно обескураживающе улыбается квадратной улыбкой, обнажая ряд ровных белых зубов. ― Сомневаюсь, что он вырастет хорошим человеком рядом с тобой. ― Сомневаюсь, что он вырастет хорошим человеком рядом с таким трусишкой, как ты, ―парирует. ― Я не трус. У меня есть ответственность. Это ты «оторви и брось». Тебе нечего терять, ― упрямится Чонгук и не замечает, как подходит ближе. ― Да что ты? Я тебя сам сейчас оторву от земли и брошу вниз. Садись, пока я не начал воплощать план в действие. Чонгук подходит, но всё ещё не решается что-либо сделать. Никогда в жизни он не делал ничего похожего. Ему страшно, неуютно, но интересно до подрагивающих пальцев. Ни разу в своей жизни он не чувствовал себя храбрым. Было легко жить с собственными установленными рамками, это была абсолютно комфортная зона. Сейчас приходится рушить каждый собственноручно когда-то выставленный устой. ― Ну же, Чонгук. Я буду держать тебя, ― подбадривает Тэхён и в подтверждении аккуратно обхватывает запястье Чона, пробираясь холодными пальцами под рукав курки и обжигая кожу прикосновением. Сердце ненормально быстро сокращается от того, на что именно идёт Чонгук, когда садится на холодную поверхность, кладёт свою пачку лапши рядом и медленно перемещает ноги через борт. Он зажмуривается, боится приоткрыть хоть на секунду глаза и посмотреть вниз. ― Теперь ты можешь увидеть целую вселенную, ―слышится рядом. — Боюсь, Осло слишком маленький, чтобы быть вселенной. — Ты мыслишь слишком стереотипно и дуалистически. Делишь всё на хорошее и плохое, светлое и тёмное. Думаешь, если хочешь взглянуть на весь мир, нужно обязательно достичь немыслимой высоты. Это неправильно, — Тэхён качает головой. — Чтобы увидеть вселенную, иногда достаточно взобраться на дерево. В этот момент Чонгук настолько концентрируется на чужом голосе, что впервые осознаёт, что Ким всё это время говорил на диалекте, который точно не западный, ведь в Бергене все говорят немного на немецкий манер, выделяя «р» и слегка картавя. Возможно, он с севера или юга, из какого-нибудь Арендала. «Ким Тэхён из Арендала» ― звучит так, будто сказка о принце. Мысли расслабляют, и через пару секунд Чонгук неуверенно раскрывает глаза. Под ногами не так высоко, как представлялось. Но страх падения не отпускает ни на секунду все равно. — Я отпускаю тебя, — предупреждает Тэхён и убирает руку. Чонгук крепко хватается ладонями за холодный каменный выступ, на котором они сидят, словно это как-то спасёт его. Ким не обращает никакого внимания, берет свою лапшу, перемешивает её одноразовой вилкой и начинает есть. В голове всплывают все его побеги от еды в чьём-либо присутствии. «Тэхён… он обычно не ест… точнее, всегда не ест при нас». — Может, ты тоже приступишь к еде? Мне некомфортно, — поворачивает голову Ким и у взглядом указывает на вскрытую упаковку рядом с Чонгуком. — Почему ты не ешь? — внезапный глупый вопрос вырывается наружу. — Как видишь, я ем. Этот вопрос я должен тебе задать. — Я не о сейчас. А вообще, — Чон тянется к своей лапше и тонкой пластмассовой вилкой перемешивает её, а затем отправляет в рот, наслаждаясь слегка острым вкусом. Без палочек почему-то есть стало уже привычно, и Чонгук с горечью про себя отмечает этот факт. — Даже если ты о «вообще». Я не могу не есть. Это человеческая потребность, — снова увиливает Тэхён от вопроса. — Я серьезно. — Я тем более. — Почему ты не ешь при других, а сейчас вдруг делаешь это со мной?! — вскипает Чонгук. — Потому что тебе всё равно на меня, — моментально прилетает в ответ. Пару секунд требуется обоим, чтобы уложить хаос в голове, что вызвала эта фраза. — Как это вообще зависит? — уже на порядок спокойнее спрашивает Чонгук. — Ты правда не понял? — Ким вскидывает брови в удивлении и, получив отрицательный ответ в виде качания головой, горько усмехается. — У меня диабет, Чонгук, — он делает короткую паузу, собираюсь морально с силами прежде чем продолжить. — Если мои Иман, Мишель и Искандер узнают, они начнут переживать из-за каждого вздоха. Я их знаю. Станут по очереди следить за моими действиями и всё контролировать. Всё. Начиная с базовых вещей вроде того, что я ел, когда в последний раз измерял сахар, делал ли я уже инъекцию. И это дойдёт до абсурда, когда я буду себя чувствовать их ребёнком, а они решат, что моё здоровье — их ответственность. Я просто хочу, чтобы они были счастливы без груза на плечах в виде моего состояния здоровья. А ты просто прохожий. Тебе до всего этого нет дела. Чонгук не знает, что ответить. Можно ли ему поспрашивать поподробнее или нужно только поддерживать в таких случаях. — Прости. Я не знаю, что такое диабет, — тихо и с сожалением говорит он. — Ты правда никогда не слышал о нём? — хмурится Тэхён. — Да. — Хорошо, тогда я объясню. Моя поджелудочная не может вырабатывать такой гормон, как инсулин. Он нужен, чтобы переносить сахар по крови и доставлять его к клеткам, которые получают энергию. В норме человек не задумывается о том, как именно сахар попадает в кровь. Я же думаю об этом постоянно. Мне нужно контролировать его уровень. Если высокий — колоть инсулин самостоятельно, низкий — съесть или выпить что-то, что повысит сахар. — Как ты понимаешь? — глухо спрашивает Чонгук и прокашливается. — Как ты понимаешь, какой сахар сейчас? — Измеряю глюкометром. Когда сахар слишком низкий, я быстро раздражаюсь и не особо контролирую то, что говорю. Иногда кружится или болит голова, бывает, когда я думаю, что в одиночку съем лося от голода. Но я должен контролировать, что я ем. Я выработал диету и стараюсь придерживаться её. Волосы Тэхёна продолжают слегка колыхаться на ветру аккуратными волнами. Сам Ким отставил лапшу в сторону, подмял ладони под бёдра и как-то сжался. Сейчас как никогда он выглядит живым человеком, снявшим практически все маски. Всё ещё невероятно далекий, но такой несчастный сейчас сидит здесь с оголенной душой и позволяет хоть немного проникнуть в его сердце и узнать, что же его тревожит. — Ты умрёшь? — Мы все умрём, Чонгук. — Ты умрешь от диабета? — Всё может быть. Он снова начал потихоньку закрываться. Даже отодвинулся на пару сантиметров, чтобы его не коснуться ни физически, ни духовно. Такой чужой. Зачем они оба здесь? Два незнакомца с бумажными сердцами, надорванными с разных сторон, на краю крыши театра упрямо молчат и всячески делают вид, что ближе ни за что не станут, продолжат всецело истязать себя морально, и друг другу не доверяют ни на йоту. — Ты поэтому бросил фигурное катание? — слетает с языка, и Чонгук не успевает заставить себя замолчать. Тэхён незамедлительно отодвигается в сторону. В его глазах плещется настоящий страх. Та самая больная рана, зияющая посреди груди, проткнувшая сердце и заставляющая его истекать кровью, снова напоминает о себе. Ушло несколько лет, чтобы умело замаскировать её, подогнать под цвет кожи, чтобы ничего не выдало её присутствие. Сейчас Чонгук одной фразой вырывает с мясом пластырь. И метафорическое кровотечение вновь открывается. — Что тебе нужно? Узнать что-то и выставить в интернет?! Хочешь получить денег?! — грубо выплёвывает Тэхён. Но самому ему кажется, что сейчас уже кровь изо рта вместо слов начнёт вытекать. — Вовсе нет! У Чонгука у самого широко распахнутые от неожиданно накатившей паники глаза. Он же правда не хотел ничего плохого, а Тэхён так обозлился. — Мне это «вовсе нет» уже осточертело. Думаешь, ты первый, кто меня в этом уверял? — Нет! Я, честно, ничего такого не хотел. — Мне всё равно уже, — Тэхён разворачивается и слезает с бортика, отходя от него. — Поехали. Наверняка все проснулись. Всё портится слишком быстро, с космической скоростью несётся в пропасть, над которой они только что сидели, и Чонгук винит себя. Он слишком любопытный, и у него настолько мало опыта в общении с людьми на личные темы, что он и предположить не мог, к чему попытка разузнать что-то о жизни кого-то, может привести к такому. Пару секунд он позволяет уделить себе, чтобы попрощаться с видом. Осло-фьорду, миниатюрным, точно с картинки, домам и едва виднеющимися горам нет до этого внимательного взгляда никакого дела, а вот Чонгук хочет запомнить и впитать это воспоминание в себя. Один он вряд ли вернётся сюда. А Тэхён его просто не привезёт ещё раз. Едут они в гнетущей тишине. Ким всё ещё злится, и его враждебность чувствуется за километр. Он весь пропитался уже ей. — Прости, — Чонгук, чувствуя крайнюю необходимость, негромко озвучивает единственное слово, что колоколом бьётся в мыслях. — Просто давай избегать друг друга? — вдруг огорошивает Тэхён. Тугой узел обиды сразу же затягивается в груди, стискивает легкие и сердце. На крохотное мгновение Чонгук решил, что они стали за сегодня немного ближе, но Ким рушит все надежды своими словами. Ничего не остаётся кроме как поддаться этому, выдыхая вымученное: — Ладно. Поездка превращается во что-то совсем душное и нескончаемое, хотя, как оказывается, оперный театр находится не так далеко от дома, где живет Тэхён и его семья. Чонгук не успевает и толком сконцентрироваться на картинке за окном, как появляется знакомая улица. Слева — большой парк, а справа — огороженные невысоким белым забором домики. По-норвежски пустынно и однотонно всё вокруг. И посреди этого унылого пейзажа желтая клякса маячит вдалеке. Чонгук сразу узнает Хосока в его любимой яркой куртке. Издалека не совсем понятно, чем он занят, но, как только машина подъезжает ближе, то всё яснее прорисовывается картина. Искандер и Иман прячутся за деревьями от Хосока, а тот пытается вылепить шарик из скудно выпавшего и тающего снега, когда ему это удаётся, он, не теряя времени, тут же кидает его. Звонким смехом наполняется тишина, ведь снежок попадает прямо Искандеру в плечо, и тот, активно начинает гримасничать, притворяясь раненым. — Хоби! — зовёт Чонгук, как только выходит из машины. Родной мальчик тут же оборачивается. Словно в замедленной съемке он начинает бежать, его слегка съехавшая шапка открывает гладкий смуглый лоб и норовит вот-вот упасть на землю, но даже так этот ребёнок кажется Чонгуку самым красивым. Когда Хоби вырастет, он наверняка будет пользоваться большим спросом у девушек, нежели его старший брат. Неожиданно быстро Хосок проносится мимо и падает прямо в объятия Кима, что стоит немного позади. Чонгук хмурится. — Тэхён, а ты можешь покатать меня на своей машине? — Хосок вцепляется ему в талию и крепко обнимает. — Я очень устал. Сегодня Искандер тебя прокатит, хорошо? — ответ звучит совсем мягко, с теплотой. — Хоби, ты разве не хочешь поздороваться со мной? — вклинивается в разговор растерянный Чонгук, который неловко мнётся рядом. Ему не по себе от того, что его младший брат впервые не показывает абсолютно никакой заинтересованности в отношении к нему. — Нет! Ты врун! Ты сказал, что придёшь, и я ждал тебя! А ты не пришёл и бросил меня! — сокрушается ребёнок и сильнее вжимается в Тэхена. Его глаза начинают блестеть, что знаменует проступающие слёзы. Всё поражено замирают. Чонгук понимает, что должен что-то сделать, ведь это его ребёнок сейчас на пороге истерики, но он замирает, не в силах пошевелиться, отмечает про себя лишь то, что Хосок впервые пошёл к чужому человеку за моральной поддержкой. Ему хватило лишь одного несдержанного обещания, чтобы пытаться найти утешение уже у кого-то другого. Чонгук и сам готов расплакаться. В ситуацию вмешивается Тэхён, он садится на корточки, чтобы лицо ребёнка было напротив, и начинает что-то долго шептать Хосоку на ухо. Детские губы то и дело округляются, а бровки нахмуриваются. — Правда? — тихо спрашивает Хоби, и получив кивок в подтверждение разворачивается к старшему брату. — Гу, прости меня. Я люблю тебя. Сердце Чонгука оттаивает. Он разводит руки, сам предлагает объятия, и Хосок быстро несётся к нему, чтобы крепко-крепко впечататься. На душе становится сразу легко. Одними губами Чонгук шепчет Киму робкое «спасибо» и крепче стискивает брата. Тэхён кивает, передавая «пожалуйста». — Ты меня так вот не обнимала в детстве, хотя ты старшая! — слышится в стороне голос Искандера. — Ай! Ты чего толкаешься?! Позвоню сейчас маме и нажалуюсь на тебя! — Я почти не спал. Отвезёшь их до дома? — теперь говорит Тэхён. Чонгук отпускает брата и наблюдает за тем, как Ким подходит к Искандеру и отдаёт ему ключи от машины. — Пошли, там как раз Мишель ещё спит, — Иман похлопывает его по спине. — Сегодня, чувствую, тишина в квартире будет до вечера. ― У меня болит голова, ― внезапно жалуется Тэхён так, словно он ребёнок. ― Ну, мой милый, ― Иман аккуратными невесомыми движениями поправляет его чёлку, приглаживает кожу лба и заправляет вылезшие прядки за ухо. Она даже встаёт на носочки, чтобы дотянуться. В это мгновение девушка напоминает Чонгуку заботливую маму. Миён когда-то тоже такой была. ― Я дам тебе таблетку от головы и залью лимон водой, выпьешь, и всё пройдет. ― Хорошо. После они все прощаются. Искандер, пока везёт братьев Чон до дома, какое-то время шутливо причитает, что Тэхён у Иман абсолютно незаслуженно любимый ребёнок. А Чонгук пытается выбросить эту сцену из головы. В какое-то мгновение он обречённо осознаёт, как сам нуждается в заботе. Всеми правдами и неправдами пытается убедить себя в обратном, но всё тщетно. Ему нестерпимо хочется кого-то рядом, чтобы просто чувствовать себя в безопасности и быть любимым. Уже в подъезде Чонгук несёт брата зачем-то на руках все три этажа, кости ломит от его веса, но страшно отпустить от себя даже на шаг, словно Тэхён соврал и всё-таки пожаловался в опеку, и сейчас сотрудники оттуда приедут и заберут брата. Это совершенно ненормально вот так привязываться к кому-то, но, когда всё, что у тебя есть — этот ребёнок, вся ваша с ним ментальная связь становится особенно значимой и хрупкой. Чонгук приложит все усилия, чтобы ничто его Хосока не задело, пока тот ещё малыш, что не в состоянии сам защищать себя. — Хён, а, как ты думаешь, папа любит маму? — спрашивает Хоби уже в ванной, пока его старший брат сидит на невысоком, скорее детском, стульчике рядом и старательно, но нежно втирает ему шампунь в волосы, массируя кожу головы. Чонгук замирает, думает, что ему послышалось. — Повтори? — Папа же когда-то придёт с работы, и я не понимаю, он что, спустя столько лет всё равно будет любить маму? Внутри все стены расходятся, покрываются сеткой трещин, и всё дрожит. Не иначе, как землетрясение двенадцати баллов по шкале Рихтера. К такому Чонгук не готов. У него нет никаких идей того, как можно рассказать ребёнку о том, что у него нет отца, а мать – конченая алкоголичка и наркоманка, которой нет до своего же сына никакого дела. Хосок оборачивается и доверчиво смотрит своими широко распахнутыми глазками. Ждёт ответа. И что же тебе сказать, мой красивый и смышленый малыш? Правду о том, что только мне ты нужен? Что только я люблю тебя? — Наверное. Я сам об этом не думал, — врёт Чонгук. Не может раскрыть всё, как есть. Как вообще можно вдруг сообщить тому, кто совсем недавно пришёл в этот, полный жестокости, обмана и боли, мир, кто всего шесть лет назад сделал свои первые вдохи и выдохи, пять лет назад — неуверенные шаги, после которых тут же плюхался на пол, четыре года назад — первое осознанное, ещё по слогам «Гу-ка», а не «мама», что он не желанен, что его родителям совершенно всё равно на то, как прошёл у него день, не болеет ли он, что кушает и вообще жив ли? Чонгук взял всё на себя. Начиная от содержания младшего брата и заканчивая короткими поцелуями в щеку, нос или лоб, объятиями каждый день и словами, как сильно же Хосок любим. Чтобы никаких сомнений у этого ребёнка не возникло, что кто-то может его оставить без защиты и ласки. Вот он, Чонгук, состоящий из плоти, крови и безграничного чувства ответственности за чужую жизнь, не знающий себя, как личность, но посвятивший всего себя безвозмездно брату. Зачем тебе спрашивать про этого ублюдка недо-отца, Хоби? Ну зачем же? — Почему ты вообще стал этим интересоваться? — решается уточнить Чонгук, смывая с головы Хоби шампунь. — Просто. А папа меня тоже любит? — снова звучит совершенно невинный вопрос, который всё нутро заставляет скукожится в какое-то непонятное месиво. Горечь лжи уже заблаговременно обжигает язык и горло. — У него и спросишь. — Когда? — Не знаю. — Нет, я хочу знать, когда! — Хосок в приступе злости ударяет кулачком о мыльную воду, и брызги летят Чонгуку прямо на лицо, шею и одежду. — Скажи мне, когда! — Я не знаю, Хоби. Успокойся, — пытается всё же вразумить младшего брата Чонгук серьёзным тоном. — Ты всё знаешь! Ты просто мне не хочешь говорить! — продолжает бить по воде ребёнок, забрызгивая все вокруг. — Я бы сказал, если бы знал. В любом случае, я же тебя люблю, — смягчает голос Чон-старший и одной рукой тянется к влажным волосам брата, чтобы погладить его и успокоить. Громкий хлопок сразу же выбивает Чонгука из колеи, он запоздало осознаёт, что его ударили по руке. Его ударил младший брат, крошечная вселенная и самое дорогое. Глаза застилает пелена неверия: такой чудесный ребёнок никогда бы не смог такое сделать. — А мне не нужна твоя любовь! Я хочу, чтобы меня любили папа с мамой, а не ты. Я как у всех хочу, ясно?! — не перестаёт кричать и плакать Хосок. Чонгук крошится окончательно, медленно пытается соскрести себя во что-то единое и сформировавшееся, чтобы по-взрослому что-то ответить на эти слова брату, но ничего не выходит. — Что? — звучит глухо, неуверенно. — Что слышал! Я к папе и маме хочу! — Хоби со всей силы ударяет по водяной глади, и Чонгука снова окатывает с ног до головы. Оба замирают и смотрят друг на друга с отчаянием. Ситуация выпотрошила наизнанку обоих, и сейчас она требует уже немедленного решения, хоть какой-то развязки. Но Хосок ещё совсем ребёнок, не контролирующий многие эмоции, с большинством из них он только знакомится, а Чонгук просто не имеет никаких моральных сил, чтобы сказать нечто большее, чем: ― Домывайся сам. А затем идёт на выход. Хоби не заставляет себя ждать, сразу же выбирается из ванной и бежит в комнату за братом. Его мокрые босые ножки с громким звуком отскакивают от пола, на котором тут же остаются следы от воды. —Гу,— всхлипывает он и икает. Стоит совсем голый, трясётся, пока капли стекают по его телу. Даже не вытерся. — У меня одежды нет, Гу! Ты мне её не принёс! Он несмело приближается и садится на пол, хватаясь за ногу старшего брата. Малыша бьет дрожь, и Чонгук сдаётся. Кто он в этой борьбе, где стоит только слезам покатиться по румяным детским щечкам, как он складывает всё оружие и ковром стелется перед единственным властелином его сердца? — Ну всё, всё. Сейчас оденем тебя, — успокаивает и подхватывает прекрасное плачущее создание на руки. — Что у тебя случилось, раз ты так распереживался? — целует в макушку, пока идёт к комоду с одеждой. — В школе все говорят про мам и пап, а я своих почти не вижу. Мама редко приходит и почти всегда злится на меня, а папа никогда не приходит. Он, наверное, всегда на меня злится, — тихо бормочет Хосок в шею и периодически его дыхание сбивается от всхлипов, — Ты же тоже станешь чьим-то папой. Я подумал, что мог бы ночевать в школе, когда останусь один. Сердце Чонгука обливается кровью и рвётся, рвётся, рвётся. Пополам, по диагонали, с краю. С каждой стороны. Шестилетний ребёнок прижимается к его груди и делится тем, где он будет жить, когда от него все уйдут. В мире есть что-то совершенно неправильное, если позволительно такое. Как крепко этот ребёнок вцепился и, скорее всего, до сих пор боится, что его как котёнка выбросят. Он совершенно не глупый малыш. Наивно было предполагать, что всё пройдёт мимо него, и он не сообразит, что отношение его родителей к нему отличается от того, что испытывают его сверстники. — Я никогда не стану ничьим папой, — Чонгук целует брата за ухом, а после в лоб. — Разве я могу полюбить кого-то сильнее, чем тебя? — Ты мне обещаешь? — Я клянусь.

***

Рождество приближается с катастрофической скоростью. Чонгук с Хосоком впали в своеобразную рутину. Всё как по накатанному сценарию: утром школа и университет, днём домашнее задание и работа, а вечером уже время друг с другом, когда они ничего не делают, кроме как что-то вместе читают, после чего обсуждают или играют в игры. На душе отлегает. Миён пропала бесследно и никак о себе не напоминает, точно также, как и Тэхён, Искандер, Иман и Мишель. Весь мир сужается до размеров их с Хосоком комнаты, но обоим и так комфортно. В университете тоже какое-то время непривычное затишье. Чонгук разбирается с долгами, которые накопились за время непосещения. Преподаватели, к счастью, не цепляются и снисходительно дают дополнительные задания и проекты. Получив одно из таких в пятницу, Чон сразу же спешит на выход. — Ну надо же. Я уже и надеялся, что ты свалил обратно в свой Китай, — слышится насмешливый голос сзади. Чонгук оборачивается и замечает неисчерпаемую проблему его университетских будней — Арне Хансена. Парень в этот раз совершенно один, он опирается поясницей на подоконник и внимательно смотрит на Чона. — Отвали, — бросает Чонгук. Разворачивается и собирается уйти, куда подальше, как спереди его толкает какой-то другой парень. — Ты стал каким-то совсем бесстрашным. Тебе напомнить твоё место? — шипит этот незнакомец и ещё раз небольно, но ощутимо толкает в грудь. Парочка других парней тоже подтягивается. Это все ребята из компании Арне. Чонгук видел их не раз, но имя знает лишь одного: Томаса Бьёрка, лицо которого сегодня не мелькает почему-то нигде поблизости. — Мне не до ваших разборок, — бормочет Чонгук, пытаясь успокоиться. Пальцы неприятно сводит и чувствуется несильное покалывание от надвигающейся бури внутри. — Ты ещё не понял, что самое время собирать манатки и валить на свою убогую Родину? — Арне обходит Чонгука и скалой возвышается перед ним, давит авторитетом и возможностями. Паника от кончиков пальцев разливается горячей смолой по венам и доходит до горла, стискивает его и не даёт делать вдох. Четыре стервятника на одного Чонгука, который не в состоянии уже как-либо защищаться. Остальные норвежские студенты проходят мимо, им совершенно нет никакого дела до какой-то назревающей потасовки в центре коридора. — Арне, оставь его в покое, — призывает низкий голос в конце коридора. Тэхён стоит у лестницы какое-то время, а затем медленными, но большими шагами пересекает пару метров и встаёт совсем рядом. Можно даже слышать аромат его парфюма. — А я думал, ты не знаешь моего имени, — Арне двигается ближе к Киму, совершенно забывая о Чонгуке. — Я дал тебе в тот раз понять, чтобы ты к нему не цеплялся. Мне казалось, мы умеем, — Тэхён поджимает губы и тут же исправляется, — умели понимать друг друга. Между этими двумя сильно искрит, Чонгуку мерещится, что они оба уже знакомы. В прошлую встречу это не ощущалось так явно, да и сам Чон был сильнее напуган. Сейчас же оба парня подбираются друг к другу слишком близко, буквально заставляют сантиметры сужаться, не взирая на личное пространство каждого. — Какого черта ты здесь ошиваешься? — бесится Арне. — Твой корпус в другой стороне. — Я хожу, где хочу. — И вокруг этого геттоурода. Паразита, если быть точным, — Арне сокращает значительно расстояние между ним и Кимом. Теперь они нос к носу. Как два тигра, готовые напасть друг на друга. — Даже если и так, — невозмутим Тэхён. Внезапно Арне усмехается, но получается это скорее болезненно. Судя по его сотрясающейся груди, он пару секунд беззвучно смеётся. — Это смешно. Он то вообще в курсе? — кивает в сторону Чонгука. — Или ты ещё не поведал о своих приключениях? Может, мне стоит предупредить твоего нового друга, о том, как же ему действовать в случае, если его выкинут ночью истекать кровью на обочину? Или рассказать о том, как ты умеешь отлично упекать невиновных за решётку. О, как насчёт того, когда ты в последн… — Заткнись. Воздух горит от напряжения. Чонгук поражено смотрит на Тэхёна. «Истекать кровью на обочине» «Упекать невиновных за решётку» Что же ты творил? — Мы ведь оба понимаем, на кого похож твой дружок, — плещется ядом Арне. — Оба же по тому человеку скучаем. Или ты уже нет? — Хватит. — Думаешь, искупишь свои грехи так? Это не поможет. Ты идиот, если думал, что я что-то забуду и спущу тебе с рук. — Хорошо. — Я ненавижу каждую минуту, потому что я знаю, что ты всё ещё существуешь и ходишь по земле. — Я тоже, — Тэхён поднимает взгляд на Чонгука, бегло оглядывает с ног до головы, а когда убеждается, что всё в порядке, вновь возвращается к моральной и словесной борьбе с Арне. — Так что оставь его. Он ничего тебе не сделал. — А то что? Что, если не прекращу? Тэхён касается Арне первым. Хватает рукой за рубашку и стискивает так, что Чонгуку с расстояния видно, как его костяшки побелели. А затем он дёргает слегка на себя так, что Хансен едва ли не сваливается на Кима от неожиданности. — Ты в курсе, как я умею договариваться, когда всё не так, как я того бы хотел. — Я знаю тебя как облупленного, мой обаятельный братик. И всё помню. Ты знаешь, что малейшее твоё колебание в сторону, и я сделаю то, что давно уже нужно было. У меня всё на руках, да я могу в любую минуту… — Захотел бы, давно донёс бы. — Это было бы слишком просто. Это бы не навредило тебе как то, что ты сделал моей семье. Мы услышали друг друга, — Арне отталкивает Тэхёна. Тот слушается и делает шаг назад, почему-то сдаётся, — парни, пошли. Ким тоже уходит, но в другом направлении. Чонгук остаётся в одиночестве, что сопровождается отчего-то аномально гулкой тишиной и звоном в ушах.

***

К моменту, когда улицы окончательно впитывают в себя ароматы корицы и глёга, что тонким шлейфом сопровождают каждого прохожего, жизнь Чонгука становится определеннее. Впервые за два года он чувствует некое подобие предрождественского настроения, хотя сам знает, что праздновать никак не будет. — Гу, а дедушка Ниссе придёт? — спрашивает Хосок на кануне Рождества. Каждый год его, как и любого другого норвежского ребёнка, интересует лишь одно: рождественский гном по имени Юлениссен, Ниссе или, как его ещё называют, дедушка Ниссе. По легенде, этот гном добрый, он живет в амбаре на ферме рядом с животными и защищает дом и хозяйство. — Ему же надо ещё юлегрёт сделать! — вспоминает Хоби. Согласно одной из традиций, Ниссе может разозлиться, если ему не приготовить юлегрёт. Это обычная рисовая каша, но подавать её нужно всегда с кусочком масла сверху, а затем тарелку необходимо спрятать в укромном месте. Детям часто рассказывают, что Ниссе не просто злится, но и пакостит, если не находит такое угощение. Например, он может связать хвосты коровам или вовсе сжечь дом. В случае, если же всё проходит, как надо, то гном одаривает тех, кто хорошо себя вёл, подарками, которые он мастерил целый год. Хоби слишком трепетно и ответственно ко всему этому процессу подходит. Он настолько впечатлительный, что с большой долей вероятности начнёт плакать, если вдруг проигнорировать традицию. — Мне очень жаль, дедушку Ниссе, — тихо говорит он, лёжа головой у Чонгука на коленях. — Почему ты его жалеешь? — Он ведь старенький и много подарков несёт. А ещё я боюсь, что от такого количества юлегрёт он может лопнуть! Наверное самое приятное, что может быть в воспитании ребёнка, это видеть в нём свои же качества. Хоби растёт немного более сентиментальным, чем старший брат, но остаётся таким же внимательным и чувствительным к людям. Чонгук замечает и в себе эту эмпатию, но в Хосоке она раскрывается совершенно по-другому. Быть может, ещё лучше. — Уверен, он будет в порядке, — гладит волосы брата. — Ты готов получить свой подарок? Хоби вскакивает и от радости начинает кружиться, выкрикивая друг за другом громкие «да!», а затем плюхается на пол от головокружения и заливисто смеётся. Видеть бы эту картину каждый день своей жизни. Если бы у Чонгука была камера, он бы обязательно запечатлел это, но сейчас ничего не остаётся, кроме как сделать мысленный снимок, и оставить его у сердца, чтобы вечно грел. — Я хочу первым подарить! — внезапно говорит Хосок и начинает рыться в своей папке для бумаги, картона и наклеек. — Вот! — он протягивает листочек с рисунком. Руки Чонгука начинают едва заметно подрагивать, но он всё равно забирает подарок из рук брата. На листе изображены несколько человек и у каждого есть подпись с коряво выведенным именем. Девушка в костюме и с платком на голове — Иман, другая девушка в платье — Мишель, какой-то мальчик без волос и очень худой (буквально из палок) — Искандер, а рядом со всеми ними два парня, которые на вид очень похожи (даже одежда одинаковая, только разных цветов) — Тэхён и Гу. На самом краю листа ещё две фигуры: мужчина и женщина. Нарисованы они довольно небрежно и серым карандашом. Видно, что Хоби меньше старался над ними, поскольку лица не прорисованы, а волосы и одежда нарисованы каляками, но он всё равно этих людей зачем-то добавил. «Мама и Папа». Чонгука почти пробирает на слёзы. — Очень красивый рисунок. Зачем только ты нас всех вместе изобразил? — спрашивает, пытаясь унять эмоции. Он всё равно всегда будет хвалить каждый рисунок брата, даже если он такой. Когда Чонгуку было девять, он решился однажды нарисовать Миён открытку на день рождение. Он очень старался, даже полночи не спал, вырисовывая портрет мамы. Когда он закончил, ему показалось, что это лучшее, что он когда-либо делал. Чонгук волновался, как мама отреагирует, поскольку её настроение всегда было чем-то непонятным. Переживал он не зря. Миён никак особо не отреагировала на рисунок, выдавила сухое «спасибо», а через неделю Чонгук случайно нашёл своё творение в мусорном ведре. Так обидеть своего брата Чон-старший не смел. — Гу! Ты чего, с Луны свалился? Это же все, кого я люблю. Надо рисовать всех, чтобы никто не обиделся. Повесишь на холодильник? «Повешу. И каждый день, смотря на него, буду захлёбываться и тонуть в отчаянии.» — Конечно, — улыбается, гладит по головке брата. — Теперь ты дари! Несомненно, скромного набора восковых мелков и печенья с конфетами для счастья такого ребёнка, как Хосок, достаточно. Однако Чонгуку всё равно жаль, что он не может позволить большего. Его брат – чистый ребёнок, ангел без крыльев, который никогда не будет чего-то выпрашивать. Он не осмелится заикнуться, да даже в его голову не придёт мысль, что подарки можно клянчить и по итогу получать больше, чем жалкие мелки и сладости. К вечеру Осло, уже погрузившийся во тьму, особенно блаженен. В окна пробивается свет от многочисленных уличных гирлянд, и слышно, как на улице нарядившиеся дети поют песенку у соседнего дома, чтобы получить взамен угощения. В дверь раздаётся стук, и этого достаточно, чтобы всё то расслабление, что испытывал Чонгук сошло на нет. Он идёт к двери и молится, чтобы это не были сотрудники полиции и органов опеки. Стук раздаётся ещё, ещё и ещё. Как только дверь распахивается, на Чонгука одновременно уставляются четыре пары глаз. Иман, Искандер, Мишель и Тэхён. Они все пришли. — Э-э-й! Мы тут, чтобы скрасить ваше Рождество! — тут же обнимает Чонгука Мишель и без стеснения проходит внутрь. Хосок выбегает из комнаты и, осчастливленный этим визитом, широко улыбается и падает в кольцо из чужих рук. Все остальные также проходят внутрь, и Чонгук думает о том, что в его скромной квартире впервые столько людей. Они приносят с собой шум, смех, какие-то разговоры, и от этого всего теплеет в груди несдержанно быстро. — Как знала, что нужны украшения! Мы должны отметить самое настоящее Рождество, так что у меня все с собой. Осталось немного времени, давайте быстро постараемся на славу? — громко говорит Иман, привлекая внимание всех к себе. Из большого пакета, что она достаёт, высыпаются на пол рождественские носки, мишура, гирлянды. Сама Иман идёт на кухню что-то печь, а Хосок с Тэхёном и Мишель клеят на скотч гирлянду. Чонгук, как зритель посреди этого театра, наблюдает на всем. Никогда прежде в его жизни не было такого оживления. Чего-то заполняющего пустоту. В какой-то момент до Чона доносится обрывок разговора Мишель и Тэхёна: — …этот чёртов проект. Ваш норвежский просто сумасшедший. Зачем вам два слова безопасность?! — недоумевает девушка. — Потому что это основа нашей страны? — предполагает Тэхён и слегка ей улыбается. — Я поддерживаю Тэ! — кричит Иман с другого угла комнаты. — И в чем тогда разница между «trygghet» и «sikkerhet» ? Мне дали задание в университете выразить одно из этих понятий через фотографию. Но я никак не понимаю! — продолжает жаловаться Мишель, стоя на подоконнике и крепя снежнику на одну из стен. — Всё просто, — быстро находится Ким, — Слово «trygghet» имеет оттенок благополучия, тогда как «sikkerhet» подразумевает только безопасность, которую тебе обеспечили. Как, например, государство защищает свой народ. А безопасность, как чувство комфорта, это уже о «trygghet». — Рано или поздно я осилю ваш язык со всеми этими полуметафорами в чуть ли не каждом слове! — говорит Мишель, и затем переводит тему, уточняя где Искандер. А тот, оказывается, уезжал куда-то, и только через час вернулся с ёлкой и тяжёлой коробкой различных шариков, один из которых взял Чонгук и вертел в руке, рассматривая орнамент. Чуть поодаль заканчивали декорировать свою половину Тэхён и Хосок. Ким взял на себя верхние ветки, а Хоби топтался внизу, изредка роняя елочные игрушки, но те, к счастью, не разбивались, поскольку были пластиковыми. Это первая ёлка, которую этот малыш наряжает. Первое Рождество, которое он празднует. Некогда безликая и обшарпанная комната теперь наполняется потихоньку уютом. Мишель зажигает свечи и аккуратно расставляет их, параллельно сообщая, что следует подождать её пирог и пока всем посидеть в гостиной перед ужином. Чонгук идти не спешит, он замирает посреди кухни, даже не помня, зачем сюда вообще пришёл. В груди снова начинает ломить от нахлынувших эмоций, и глаза слегка слезятся. Это же все сон, верно? Он проснётся рядом с Хосоком в этой бездушной квартире в полнейшей тишине, и ничего этого не будет. На кухню заходит Иман, прерывая поток мыслей своим приходом. — Ты в порядке? Такой молчаливый сегодня, — она наливает из термоса, что был всеми ими привезён, безалкогольный глёг в кружку и делает глоток. — Я в норме, просто странно себя чувствую, — зачем-то делится Чонгук. — В каком плане? — У меня никогда не было ничего такого. И сейчас я чувствую, что это словно не принадлежит мне, а чья-то чужая жизнь. Как будто, чтобы испытывать счастье, я попросту не сделал что-то значимое, а просто так его получаю. — Есть вещи, которые сложно принимать сразу. Знаешь, Мишель сегодня хорошее слово вспомнила… «trygghet». Ещё у нас есть, кстати, «kos» . Ты испытываешь «кус», когда всё на своих местах у тебя на сердце. Жизнь замедляет карусель событий, и ты можешь выдохнуть с облегчением. В твоих руках книга, на прикроватном столике чашка кофе, а за окном снежная буря. Тогда вот «кус». И остаётся лишь «kjærlighet» . Думаю, она не нуждается в представлении. Синтез этих вещей делает поразительное дело. Я знаю человека, которого это по-настоящему изменило, но это был не быстрый процесс. Всё происходит со временем. — И кто он? — интересуется Чонгук. — Один из лучших ныне живущих для меня. Правда, на момент нашего знакомства он боялся много. Да и сейчас в нем это проскальзывает. Он холодный, но я знаю, какое у него горячее сердце, — Иман заглядывает за плечо Чонгуку, и тот разворачивается, желая узнать, куда же так внимательно смотрит девушка. На полу расположился Тэхён, который, оказывается, привёз с собой гитару, уверенно перебирает струны, и плавная мелодия наполняет своим звучанием дом. — Этот человек прошёл большой путь. Он чувствовал себя одиноко, мог быть грубым и злым, но это всё только, потому что страх двигал им. Для него проще продемонстрировать всё плохое в себе, чтобы его никто не трогал. Пришлось приручить его, как котёнка, которого выбросили на улицу хозяева, поигравшие с ним пару месяцев, пока он маленький и миленький. — И как этот человек сейчас? — не может не спросить. Чонгук встаёт вполоборота и плечом опирается на стену, наблюдая, как Мишель и Искандер расположились на полу и играют очередную партию Дженги , а Хосок, сидящий с Кимом, робко тянется к гитарной струне, пальчиком он дёргает за неё и вздрагивает, когда та начинает сильно дрожать. Тэхён смеётся над этой картиной, слегка запрокидывая голову и демонстрируя ямочки на щеках. В следующее мгновение он и сам проводит пальцем по той же струне, показывая, что бояться нечего. — Сейчас, я думаю, он счастлив.

***

Сигаретный дым витиеватыми маленькими клубками выпускается в воздух. Арне делает ещё одну затяжку, хоть пальцы, уже совсем красные от холода, подрагивают. Мыслями он не здесь. Он вспоминает те дни, когда всё в его жизни было на своих местах. Тогда его старший брат, Эитри, он сам и Тэхён были неразлучны. В их мелком городишке они всегда знали кратчайшие пути до домов друг друга и часто бегали туда сюда между улочек. Они были совсем мальчишками, тогда ещё двенадцатилетний Тэхён таскал вечно свои дурацкие учебники про всяких рыб и неустанно рассказывал всё про акул, ну уж очень их любил и был крайне ими заинтересован. Арне и Эитри оставалось только ловить каждое его слово. Какими же придурками нужно было быть, чтобы выносить эти нелепые лекции о том, как работает брызгальце или о том, что акулы не чувствуют боли, не умеют спать и не моргают? Никто из них не мог предположить, чем вся их дружба обернётся. Тэхён всегда приходил с кучей энциклопедий, раскладывал их на полу и мог часами говорить без остановки. В нём всегда была неугасаемая искра и энергия. Эитри, чёртов дурак, будучи самым старшим и мудрым, призывал младшего Арне быть более обходительным с Тэхёном, который проводил на катке бóльшую часть своей жизни и после неизменно прибегал к ним домой, чтобы просто рассказать про своих морских гадов и отдохнуть. Он мечтал быть ихтиологом, а спорт хотел оставить для хобби. Скорее всего, это служило причиной извечных скандалов дома, ведь Тэхен часто приходил в слезах и постоянно нуждался в утешении. Как же сильно Эитри его любил. Он даже ему имя особенное дал «Тэкьке-Тэ» . Таскал ему вечно всякие сладости или просто кормил, когда Ким был на жёстких диетах и едва ли в обморок не падал от нагрузок. Вообще, их маленький Тэкьке-Тэ был тем ещё хвастуном, приносил все грамоты и медали, нуждался в похвале и внимании, в чем оба брата никогда ему не отказывали. Арне привязался к нему, считал своей родственной душой, был готов ему чуть-ли не звезду (конечно же, морскую) со дна какого-нибудь океана достать. А потом Тэкьке-Тэ стал причиной того, что чужие жизни сложились, словно карточный домик. Он разрушил гораздо больше, чем то, о чём известно ему. Тихая ненависть съедала Арне около года, а потом они случайно пересеклись в университете. И все те слова, которые должен был услышать Тэхён, исчезли. Он стал одеваться иначе, вытянулся, даже взгляд утратил теплоту. Это был не Тэкьке-Тэ, а кто-то другой, выглядящий один в один, но абсолютно чужой. Арне всё равно не смог причинить ему боль. Кому-угодно, но не этому человеку. Эитри бы не простил, если бы они разнесли полкоридора университета, ввязавшись в драку друг с другом. Поэтому они оба без слов договорились о пакте. Не говорить друг с другом. Вычеркнуть из жизни. Делать вид, что незнакомы. И никогда больше не приходить в то самое место, в одно и то же время. Один раз это плохо уже закончилось. Всё шло гладко, пока не появился Чонгук. Чёртов паразит, решивший, что прекрасную Норвегию можно превратить во второй Китай, населив её непонятным сбродом. А ещё он очень похож на шестнадцатилетнюю Виолу, некогда дорогую для них для всех. Даже книги те же читает (Арне не раз замечал, проходя по университетским коридорам). Словно грёбаный двойник давно морально умершего человека, этот Чон вылез не понятно откуда. А Тэхён даже здесь уже преуспел, когда начал защищать этого мальчишку. Арне катастрофически вымотался, но поклялся себе не оставлять ситуацию. Эитри зачитает потом кучу нотаций, возможно, даже возненавидит, но в конечном итоге, он поймёт, что так будет лучше. — Что делать-то с этим муравьем будем? — слышится баритон Эрика Бюруда. Сигарета дотлевает уже до фильтра, и Арне делает несколько шагов по направлению к мусорке. Он слишком добропорядочный гражданин, чтобы кидать окурки на землю, зная, как это вредит экологии. — Он паразит, а не муравей, — устало отвечает Арне и поднимает взгляд на небо. Интересно, Эитри тоже видит всю эту россыпь звёзд? — И что будем делать? — кто-то другой вклинивается в разговор. Когда-то три северных мальчика дурачились тёплыми летними деньками на лугу, пугая всех овец в округе своим смехом. Набегавшись, три брата валялись среди травы и смотрели на звёзды. Тэхён знал много созвездий. Ещё бы. Нет, кажется, ничего, о чём он не в курсе. Тогда ещё он был их талантливым мальчиком. А потом он всё разломал, и его таланты испарились. — Откуда вообще такая ненависть к тому мальчишке? Я не въезжаю чуть-чуть, — какой-то совсем зелёный паренёк только прибился к их группе. Арне терпеть не может новеньких с их глупыми вопросами. — Откуда такая ненависть?! — парень замолкает и отшатывается, стоит только к нему подойти и схватить за воротник его куртки. — Ты хоть понимаешь, где ты живешь?! — Арне встряхивает слегка его. — Это, блядь, твой дом. А как ты оценишь, если к тебе в квартиру без спроса придёт армия свиней? Они не просто устроят бардак, а испортят всё. Весь дом перевернут вверх тормашками. А потом вдруг придут твои родители и начнут этих свиней покрывать и оправдывать. Вот как это работает. Если твоя тупая голова ещё не сообразила, что это метафора, то объясняю: свиньи — иммигранты, а родители — правительство. Очнись уже и не задавай больше тупых вопросов. Арне отпускает парня. Тот больше не заикается ни о чем, скрывается в толпе. Хочется снова закурить, но сигареты –слишком дорогое удовольствие, чтобы выкуривать так много за день. — И каков план насчёт геттопаразита? — кто-то спрашивает. Арне не даже не думает над ответом: — Расхерачим его жизнь. Основательно, но постепенно. Мы должны сделать всё, чтобы он свалил. Некоторое время они продолжают обсуждать план. Пока вдруг чёртов Эрик не вставляет свои ненужные пять копеек: — Арне, а что с тем парнем с медицинского? Ким Тэён вроде. Он, кажется, против тебя. «Ким Тэхён», тупой ты придурок, Эрик. Ким Тэхён. Тэкьке-Тэ. Северный принц с кучей энциклопедий. Самая прекрасная и ужасная вещь, что случилась с братьями Хансен. Ошибка всей жизни, что зачем-то маячит вновь. Учится даже на врача, идиот. Шёл бы на своего ихтиолога, раз совесть не позволила встать на коньки. Кажется, вот тот самый момент, когда Арне станет судьей. А его суд предателей не прощает. Парень обнажает ряд слегка кривоватых, но белых зубов в подобие усмешке, что больше смахивает на оскал, ведь план уже начал созревать. — А Тэхён нам даже поможет. Гогот заполняет тишину. Все в предвкушении, но никто не догадывается, как долго сам Арне ждал этого момента. Он просыпался в слезах каждый раз, когда в его сне появлялось то самое раньше-родное-лицо. Снег начинает тонкими хрупкими пушинками опадать. Наверняка, Тэхён и Эитри тоже сейчас наблюдают за снегопадом. В детстве им нравилось. — Где будешь Рождество отмечать? — вдруг спрашивает тихо Томас, стоящий рядом. — Дома. C семьей. Один. В пустой квартире. Лицо Томаса вытягивается в удивлении. Как обычно всему этот мальчишка верит. Тэхён никогда никому на слово не верил, он полностью был лишён наивности. — Что ты так вылупился? — злится внезапно Арне. — Извини, брат. Я думал, ты будешь нажираться на какой-нибудь тусе. Рука сама раскрывает ладонь, и холодные снежинки тут же опадают на неё, сразу тают и оставляют после себя лишь капли. Четвёртое Рождество без Тэхёна и Эитри. В последний раз в далеком 2004 они все вместе наряжали елку, под которую подкладывали подарки, которые на деле были всякой приятной, но дешёвой ерундой. Вечером Эитри выпекал печенье причудливых форм и посыпал их обильно корицей. Арне и Тэхён в это время играли в какую-то настольную игру для умников. Ким бесспорно выигрывал. А ещё он пытался бренчать на гитаре. Не особо ему это удавалось в тот период, но он хвастался каждому выученному аккорду, а потом даже пообещал Эитри научится настолько хорошо играть, что люди с замиранием сердца услышат, какое музыка имеет звучание, когда она в его руках. Наверняка, даже это дело Тэхён бросил. Он всегда всё и всех бросал. — Рождество, Томас, семейный праздник. Даже если я самый конченый человек в мире, я отмечаю лишь с близкими, а не в окружении людей, которых я едва знаю. Арне разворачивается, ни с кем не прощаясь, неторопливым шагом начинает брести в неизвестном направлении. Хочется потеряться среди улиц. Снегопад усиливается и теперь доставляет лишь дискомфорт. Следует идти домой, но там будет слишком одиноко в этот день. Жизни многих людей сегодня наполняются Рождественским счастьем и светом. Дети бегают из комнаты на кухню, стаскивая фрукты и конфеты со стола и несутся обратно смотреть мультики, а взрослые разливают вино, ставят в канделябры свечи, зажигают их и предаются долгим разговорам. Где-то в другой вселенной три брата сидят в крошечной гостиной и под неуверенные звуки гитары, с проскакивающими то и дело неправильными аккордами, закрывают глаза и представляют своё светлое будущее. Идя по заснеженной и едва освещённой улице вечернего Осло, Арне повинуется этому порыву воспоминаний, останавливается, подставляет своё лицо под обжигающе холодные хлопья снега и тоже смыкает веки, под которыми разноцветными огоньками гирлянды вспыхивает счастливая жизнь и целая вселенная — всё то, что пару лет назад со своим уходом безвозвратно унёс Ким Тэхён.