Геттопаразит

«Можно глядеть на картину неделю и потом ни разу о ней не вспомнить. Можно глядеть на картину всего секунду и помнить о ней всю жизнь.» ― Донна Тартт

Февраль 2009, Осло ― Тот день запомнился мне с детальной точностью. ― Что конкретно ты помнишь, Чонгук? ― Улицы и воздух, ― поудобнее усевшись на небольшом мягком диванчике и прикрыв глаза, он тихо отвечает. ― Всё было другим. Чужим, если быть точнее. Я был сильно напуган, когда окончательно осознал, что с Кореей покончено. ― Было ли что-то, что тебе понравилось при переезде? ― Нет, ― предательски быстро правда слетает с губ. ― А что первое запомнилось? ― Поезд, на который мы сели после самолёта, чтобы добраться до центра Осло. Из окон был красивый вид на горы. ― Разве это тебе не по душе? ― За красоту всегда много платят, ― Чонгук горько усмехается. ― И чем же Норвегия отплатила за свою красоту? ― лёгкая улыбка растягивает чужие губы. ― Я думал над этим. Быть может, непопулярностью? Всем всё равно на вашу страну. Что вообще известно о Норвегии? Набор стереотипов: лосось, суровый климат и высокие цены. Кейт Эндберг делает какую-то пометку в своем блокноте. Чонгук переводит взгляд с её ровного почерка, чтобы начать всматривается в пёстрые сертификаты за спиной женщины и гадать, сколько же времени и денег она потратила на обучение, чтобы вот так сидеть и пытаться вывести своего неразговорчивого пациента на беседу. В помещении, расположившимся в пригороде Осло, похожем на крохотный закуток, что скрыт от посторонних глаз, Кейт построила тихую обитель для всех, нуждающихся в помощи, открыв свою частную клинику. Чон в упор не видит своих проблем и до сих пор не может поверить, как Мишель удалось затащить его на сеанс к психологу и оплатить всё. ― Мне понятна твоя позиция, Чонгук. Ты не против, если я поспрашиваю о твоей семье? Против. ― Спрашивайте. ― Как складывались твои отношения с родителями в детстве, и изменилось ли что-то с того времени? Чонгук начинает нервничать. Он держится невозмутимым, но уверен, что если Кейт попытается заглянуть глубже, то она увидит весь спектр боли и страха, что её пациент пытается скрыть. Если она чуть-чуть надавит, он не сможет сдержать этот напор чувств, до сих пор тревожащих его душу. Он сдастся и выложит ей всё, что у него на сердце, как сделал уже неделю назад с Мишель. ― Обычная семья. Мама, папа, их желанный ребёнок. Ссора. Остаются лишь мать с сыном. Происходит плохое событие. У мамы теперь два сына. Я и Хосок. Конец. Непроницаемое выражение лица психолога заставляет Чонгука ещё раз обдумать сказанное и проанализировать, не сказал ли он чего-нибудь лишнего. Женщина пару секунд молчит, а затем всё же уточняет: ― Что ты чувствуешь сейчас от всей этой ситуации, будучи взрослым человеком? Только боль. ― Что я должен заботиться о брате сильнее, заменить ему отца. И мать. ― А что, если так не получится? ― Я не понимаю ваш вопрос, простите. ― Что если отцов нельзя заменить? Под ногами ощущается никак не деревянный паркет, скорее бескрайняя пропасть, куда с космической скоростью несётся Чон. Глаза его застилает пелена слёз, когда он позволяет себе вспомнить ту любовь, которую отец дарил ему. Как же было спокойно в кольце его рук, особенно когда тот приходил уставший с работы, а Чонгук сломя голову стремился ему на встречу. Потому что скучал весь долгий день по своему папе, потому что не мог без него. Это же надо так любить человека, чтобы, отбросив все страхи, бежать ему на встречу, нестись считая секунды, чтобы оказаться в самых теплых объятиях и замереть в этом поражающим душу и сердце умиротворении. И никогда не бояться, пока вы вместе. Любовь к человеку будто искореняет все страхи, и чем сильнее ты любишь, тем больше ты заставляешь себя идти и не оглядываться, не вглядываться в черноту, ходящую по пятам, что стремится поглотить любого, оставшегося с дырой в сердце. А Чонгук остался. Без отца и с дырой в сердце. — Незаменимых нет, — задумчиво выдаёт он, смаргивая слёзы и теребя край толстовки. — Возможно, отец нужен был мне, когда я был ребёнком. Сейчас всё, что меня волнует — мой брат. Хосок не просто часть моей жизни. Он приоритет. Кейт некоторое время молчит, по всей видимости, она ждёт, что Чонгук скажет что-то ещё, но он не может себя заставить. Он здесь, чтобы ему помогли, не дали совсем утонуть в собственной жизни, он понимает, что должен говорить, чтобы его поняли и что-нибудь посоветовали. Однако все слова, что он достаёт из себя, похожи на веревки, которые его сразу же душат. Словно чувствуя это напряжение, психотерапевт не давит: — Расскажешь мне о Хосоке? — Он очень дорог мне, — отводя взгляд в сторону и вспоминая, начинает несмело говорить Чонгук с легкой улыбкой. — Ему семь. Хоби совсем малыш ещё, но невероятно смышлёный для своих лет. И вообще Хосок не такой как другие дети. Он особенный. В моих глазах он всегда такой. Даже таскает мои книги, хотя читает еле-еле. И всё делает совсем не так, как остальные дети его возраста. Извините, наверное, все говорят так о тех, кого любят. Неожиданно взгляд сам собой возвращается к Кейт, сидящей напротив. На лице женщины, обрамлённом кучей веснушек и морщинками в уголках глаз, появляется широкая улыбка. Она слушает невероятно внимательно, ни разу за весь разговор не перебивает Чонгука, не упрекает его в том, какой он зажатый и тихий, Кейт наоборот, словно выжидала того момента, когда её пациент будет готов сам открыться, и сейчас, кажется, её момент триумфа, как врача, ведь Чон без остановки рассказывает о самом сокровенном для него, делится без утайки всем, что приходит на ум. — Тебе не за что извиняться. Мама, должно быть, гордиться вами. Чонгук опускается с небес на землю, стремительно падает вниз, чувствуя, как крылья ломаются под чужими словами. Правда в том, что Хосоком гордится только его старший брат, матери и отца у этого ребёнка нет и не будет. И самое тяжелое — устроить жизнь Хоби так, чтобы ему и в голову не пришло вспомнить о родителях, чтобы он был счастлив настолько, что понимал, что его радость — лишь в человеке рядом, а не в тех, кого он так долго ждет. — Безусловно, она гордится им. — А как твои отношения с мамой? Чонгук цепенеет, несколько минут не находит в себе сил, чтобы сказать что-нибудь, но, чувствуя давление от образовавшейся тишины, он перебарывает себя. — Мама, — с тяжестью вылетает первое слово. Такое горячее, жаждущее того, чтобы его повторяли раз за разом. Сейчас же оно лишь непосильной тяжестью давит на жизнь Чонгука, сметает все на своём пути, оставляя после себя ужасные разрушения. — Ну, я люблю маму. Чон сжимает руки в кулаки с такой силой, что слегка отросшие ногти впиваются в ладони. Всё равно не так больно, как от собственных слов. — Как часто ты ей говоришь об этом? — интересуется Кейт, а Чонгуку начинает казаться, что его ложь уже совсем очевидна. — Не очень часто. Не уверен, что она ждёт таких слов. Она вообще ничему сказанному не верит особо. — Хорошо, Чонгук. Давай сделаем вид, что я твоя мама. Ты сейчас можешь сказать мне любые слова, а я приму всё и не стану показывать никакой негативной реакции на них. Удивительно, насколько чётко в памяти всплывает вечно уставшее лицо Миён, а вот то красивое и улыбчивое из детства совсем позабылось. Тем не менее, многие её слова сохранились. Погребенные, они не причиняли никакой боли, но сейчас Чонгук откапывает каждое, воскрешает в памяти и раз за разом прокручивает в голове. «Мой сынок». «Самый красивый мальчик в Тонхэ». «Мама всегда рядом». «Ты его недооцениваешь, он у нас такой сообразительный». «Чонгук, ты поможешь маме приготовить что-нибудь, чтобы порадовать папу после работы? Ты же мой способный и самый-самый лучший сынок, у тебя всё получится». «Куда же мы с папой от тебя денемся?» Лицо Кейт сменяет бледное, совсем болезненное, но не перестающее быть родным. Чонгук с детальной точностью вспоминает родинки и морщинки, внимательно вглядывается, прежде чем почти что шёпотом произнести раздавливающее его и давно просящееся наружу, такое желанное и нужное: — Я ждал тебя. Даже когда ты была поблизости, я не переставал ждать тебя.

***

Всё завертелось с начала года. Мишель позвонила второго января, чем немало удивила Чонгука. — Я не могу больше их выносить! — выдохнула она в трубку. Часы на прикроватной тумбочке показывали половину двенадцатого. Чонгук уже засыпал к тому времени, Хосок мирно сопел рядом. — В чем дело и откуда у тебя мой номер? — сонно бормочет в трубку. — Я ведьма и знаю всё обо всех. — Ты взяла его у Искандера? — Да, но это никак не отменяет моей ведьминской сущности. Чонгук выбрался из тёплого одеяла и нехотя поплёлся на кухню, где сразу же поставил чайник кипятиться. Ступни в мгновение заледенили от холодного пола. Кажется, будто на кухне забыли закрыть окно, но Чонгук отчётливо помнил, как не притрагивался к нему с августа. Он слишком бережёт крупицы тепла, чтобы позволять морозному зимнему воздуху забирать их. Тем не менее, похоже, в фундаменте были трещины, позволяющие ветру гулять по дому. — … ну я и разозлилась. Представь, какое ограниченное… — Мишель, давай помедленне и с самого начала, — спокойно предлагает Чон, усаживаясь на подоконник. Чтобы поскорее согреть ноги, он потирает их друг об друга. — Ты новости видел? Про тот самый закон, — звучит от девушки. — Все новости проходят мимо меня, — сдаётся Чонгук, и отчего-то глупая улыбка сама растягивает уголки его губ. Впервые за долгое время кто-то ему звонит ради разговора. Тёплый комочек греет внутри, и Чонгуку думается, что не так уж он никому не нужен. — В Норвегии приняли вчера закон о разрешении регистрировать однополые браки. Мы все поссорились. — И что ты об этом думаешь? — боязливо спрашивает Чонгук, понимая, на какую скользкую тему они ступили. — Я думаю, что так и нужно! Это так правильно! А Иман упёрлась и ни в какую. Говорит, что это неправильно и противоречит законам природы. Это противоречит законам её мышления! Искандер так и сказал. Мишель говорила очень быстро по-английски, так что Чонгуку приходилось внимательно концентрироваться на каждом звуке и слове, чтобы ничего не упустить. — А Тэхён что сказал? — зачем-то спросил. Почему-то важно было знать, что он думает и чью позицию принимает. — Тэхён? Он идиот. Пробубнил лишь: «Не ссоритесь из-за ерунды. Не обижайте Иман». Я так и не поняла за он или против. Внезапно Чонгук ощутил огорчение. Ему самому не было никакого дела до того, кто на ком хочет жениться. Но Тэхён будто бы принял позицию Иман и был критичен. Сам не поняв своих чувств от этой мысли, Чонгук соскакивает с подоконника, чтобы вновь ощутить холод под ногами и отпустить эти пустые размышления. — Я даже захотела завести себе девушку и привести в дом. И вообще по-приколу жениться на ней. Представь лица Иман и Тэхёна, — хихикает Мишель в трубку. — Не думаю, что это хорошая идея. — Кстати о хороших идеях… Вечером воскресного дня они встретились, и Мишель смогла уговорить Чонгука распить бутылку вина в баре, где она работает. Пока там шёл небольшой ребрендинг, посетителей не было, и в зале были лишь они вдвоём. За первой бутылкой вина следовала вторая. — Когда твой день рождения, Чон Чонгук? — Семнадцатого мая. — Прямо как День Конституции Норвегии. Наш главный праздник. Было бы забавно, если бы вы были связаны, — попивая вино, улыбнулась Мишель. — Кого ты имеешь в виду? — Тебя и Норвегию. Если бы страна была человеком, уверена Норвегия была бы тобой или кем-то похожим. Что-то есть у вас общее. А потом последовала самокрутка и целая пропасть воспоминаний у Чонгука. Мишель узнала всё. Это произошло случайно после того, как Чонгука, с её слов, накрыло, и у него случилась паническая атака, во время которой он поделился всем, что произошло с ним. Он без остановки рассказывал про Миен и ту ситуацию, в которую она его загнала. Периодически он всхлипывал и заходился плачем. — Я не оставлю тебя. Надо сначала поработать с головой твоей, — обнимая его, напутствовала Мишель. Так Чонгук и оказался на сеансе у Кейт. В данный момент в конце коридора, где свет горит не так ярко и практически никто не ходит, Чонгук замечает Мишель. Она на него не обращает никакого внимания, лишь подойдя ближе, Чон видит причину. Уставшая от долгого ожидания, девушка просто задремала. Ему не хочется её будить, но им обоим нужно домой, где Чонгука ждёт Хосок, а Мишель – Тэхён, Иман и Искандер. Два разных мира, которым не суждено сойтись. — Мог бы и сразу меня пнуть, чтобы я встала, — ворчит Мишель, открывает глаза, а затем широко и беззастенчиво зевает. — Как все прошло? Чонгук присаживается на диванчик рядом с ней. — Я был в процедурном кабинете, у меня взяли кровь. Они хотят проверить серотонин. — Больно было? — Переживу. Неожиданно тёплая рука Мишель находит ладонь Чонгука и крепко сжимает. — Что бы ни было, я горжусь тобой. Мало людей в мире, кому я сказала такие слова, но это правда. Ты не побоялся поговорить о проблемах и принять помощь. Не каждый так может. Иман мне рассказывала, что Тэхён закатывал скандалы и никогда ни к кому не обращался. Дурак. Пришлось тёте Мишель взяться за свою собственную старую добрую психотерапию. — И что ты сделала? — слегка улыбается Чонгук. — Напоила его, конечно. — И он тебе выговорился? — Наврал с три короба! Думал, сможет обмануть главную ведьму. Я его быстро раскусила. Вообще, он дева по гороскопу, тот ещё манипулятор и лжец. Мишель кладёт голову на плечо Чонгуку, отчего тот вздрагивает, но не отстраняется. — Он такая задница, — вздыхает Мишель. — Но зато он поделился своим местом, которое может вдохновить меня на тот проект про безопасность, о котором я говорила на Рождество. Поедешь? Чонгук бездумно кивает, ничего не уточняя. Впервые ему кажется, что он не одинок.

***

На следующих выходных они всё-таки встречаются для поездки. Мишель оповещает о том, что едут они в музей Мунка, о котором Чонгук слышит в первый раз. К ним также присоединяется Тэхён (Чонгук старается не смотреть на него всю дорогу), который не только довозит их до неприметного здания в центре Осло, но и сам заходит внутрь. У Чонгука разбегаются глаза от множества картин в таком маленьком помещении. Он замечает, как Мишель прибивается к английской группе, находящейся на экскурсии, но сам Чон не решается подходить. Брошенным щенком он встаёт у первой попавшейся картины и читает её название: «Тётя Карен в кресле-качалке». Эта работа выделяется от многих последующих, и Чонгук с интересом разглядывает полотно. — Мунк начинал писать в реализме, — словно слыша его мысли, мягко и ненавязчиво звучит низкий голос рядом. Чонгук переводит взгляд на Тэхёна. Тот стоит в нескольких шагах и разглядывает картину. С легкими завитками прядей, плавными чертами лица и вечным предпочтением в выборе утончённой одежды в виде рубашек, брюк и пальто Ким Тэхён похож на человека, полностью поглощённого искусством или полностью представляющего искусство собой. — Почему в его картинах произошёл такой резкий переход? — интересуется Чонгук и так же возвращается взглядом к картине. — Думаю, всё дело во влиянии. Когда Мунк только начинал, он вдохновлялся Юханом Кристианом Далем, который рисовал пейзажи, и известным всем Микеланджело, — задумчиво отвечает Ким, плавными шагами отходя немного назад. Чонгук вопросительно поднимает бровь на такое отдаление. Не может же быть, что Тэхёну настолько не нравится быть рядом. — Иди сюда, — зовёт бархатный голос, когда его обладатель останавливается в пяти метрах от картины. Чонгук зачем-то следует за ним. — Мунк считал, что на расстоянии трёх метров целого не увидишь. Его картины всегда требуют расстояния. Именно поэтому он не писал каких-либо выразительных и четких деталей. Целостность его произведений нуждается в расстоянии и плохом освещении. На это замечание Чонгук кивает, и взгляд его плавно падает на следующую картину, по краскам ещё более мрачную, чем предыдущая. — Хочешь экскурсию? — неожиданно и быстро предлагает Тэхён. — Хочу, — также быстро соглашается Чон. Внутри он впервые ощущает, как напряженное и холодное общение между ними, похожее скорее на непреодолимую стену, медленно плавится и трескается по швам. В Ким Тэхёне было что-то глубокое, что-то, что заставляло интерес к его личности оживать каждый раз, стоит только о нём подумать. Чонгук упрямо подавляет в себе желание узнать его, понять его и нагло зачем-то вмешаться в его жизнь, став её хотя бы маленький частью. — Эта картина, — Тэхён кивает в сторону тёмного холста и тут же движется к нему, сохраняя расстояние до картины. Убедившись, что Чонгук последовал за ним, он продолжает. — «Больная девочка». Она посвящена смерти сестры Мунка. На одной из первых выставок критики и другие художники разнесли её в пух и прах, сочтя совершенно незаконченной. Плавные линии, темнота и безутешная скорбь — всё, что предстаёт перед Чонгуком на этом холсте помимо женщины, склонившейся над кроватью с умирающей девочкой. — В его семье часто болели. Сначала у Эдварда Мунка умерла мать, затем его сестра Софи, вторая сестра умерла в доме для душевнобольных. — А отец? — тихо спрашивает Чонгук. — Он был верующим и всё, что делал, так это молился Богу. Хотя он был врачом и должен был, наверное, кому-нибудь да помочь. Собственно, именно отец был против того, чтобы Эдвард стал художником. Для него связать свою жизнь с такой профессией значило лишь жить в грехе и разврате. — Тогда как он вообще смог? — Как он смог? — задумчиво переспрашивает Ким, а затем поспешно отвечает. — Его тётя помогла, она и изображена на той картине, к который ты сперва подошёл. Именно она уговорила отца, чтобы Эдвард смог посещать школу живописи. Эта женщина… быть может, она сделала для него гораздо больше, чем мы сейчас можем оценить. Она не ошиблась, когда решила, что эта профессия для Эдварда Мунка не просто та, о которой он мечтал. Нет. Он родился для этого. Чонгук следует за Кимом и рассматривает каждый портрет, слушая комментарии и вникая. В какой-то момент границы стираются и кажется, словно рассказ идёт не о художнике, а о самом Тэхёне. Будто бы за его словами о другом человеке скрывается своя боль. Режущая на части и не дающая жить, и, чтобы поделиться, пришлось обернуть её словами и преподнести так, словно ничего личного в этом и нет вовсе. — Эдварду Мунку тяжело давалось общение с кем-либо, но в годы юности он был в одном кругу художников, искавших новые направления в искусстве. Что-то в духе битников, но из живописи. Одна из девушек этого круга влюбилась в Эдварда. Она была из тех, кому художники нравились больше их произведений. В одну из ссор с Мунком, она хотела совершить самоубийство, но тот вовремя подставил свою руку, и девушка прострелила ему палец. С тех пор он перестал четко прорисовывать пальцы и полностью замкнулся в себе. Некоторое время Тэхён молчит, по всей видимости, он решает выдержать паузу, чтобы поразмышлять. Но у Чонгука нет ни одной мысли в голове, он следует взглядом за каждым движением Кима, боясь что-то упустить из виду. — Как я уже сказал, — вдруг продолжает Тэхён, — критики было много. Она обрушилась на Мунка с огромной силой. Один мужчина написал, что лучшая услуга, которую можно только оказать Эдварду Мунку — молча пройти мимо его картин. Так, многие года картины не выставлялись, а если и собирались открыть выставку, то её тут же закрывали. Тем не менее, эти скандалы сделали Мунка более популярным. Тэхён медленными шагами движется в самую глубь здания, к самому сердцу этой выставки. Его шаги тихие, мягкими колебаниями сотрясают воздух, издавая едва слышный звук, который слышат люди, находящиеся совсем близко к нему. Как только Ким доходит до ряда картин, он останавливается. — Это картины из одной серии? — догадывается Чонгук. — Да. Это «Фриз жизни». Картины о всей жизни человека. Мы начнём с самого начала. С рождения любви. Чонгук подходит ближе. Он отмечает про себя, что для рождения любви они слишком мрачные, не подходящие по тематике совсем. — Я знаю, о чём ты думаешь, — немного улыбается Ким, — Когда я в первый раз увидел, ощутил тоже самое. Мунку было тяжело любить, он боялся женщин и их влияния. А когда влюблялся, это всегда плохо заканчивалось. Но здесь, — Тэхён кивает в сторону работы «Глаза в глаза», — он изобразил не только себя молодым и влюблённым, но и поддавшимся женщине. Её волосы дотянулись до его сердца, и он написал, что таким образом их сердца соединились и сплелись. — Мунк любил эту женщину? — Тулла Ларсен. Так звали его возлюбленную. Это она прострелила ему палец. Последнее, что она сделала в его жизни — вызвала врачей. — Это он везде писал её? — кивая в сторону остальных картин, спрашивает Чонгук. — Он никогда её не писал. Тяжело, наверное, писать человека, принёсшего лишь боль. Он лишь записал в дневнике: «счастливым и здоровым я пришёл к тебе, бесплотной тенью покидаю тебя». В конце концов, как с женщинами не обращайся, они всё равно портят тебе жизнь. И больше всего тогда, когда ты пытаешься их избегать. Постепенно все картины становятся одним целым. Чонгук видит эти метания, безысходность, скованность и боль в последующих работах, но не может уйти дальше первого полотна с влюблёнными, смотрящими друг на друга. И вправду больно. — Он никогда не писал того, что видит. Он писал всё, что уже увидел. Всё, что прочувствовал. Мунк не рисовал людей или пейзажи, он изображал свои чувства, когда их видел. — А что дальше в этом Фризе? — Дальше расцвет и закат любви. Страх жизни. Смерть. Вот и вся история человека. Чонгук поднимает взгляд и замечает, что всё это время Тэхён стоял к нему боком и наблюдал за реакцией. Их глаза находят друг друга сразу же, словно это следовало давно сделать. На душе у обоих тяжелеет, но оба дают друг другу несчастные секунды понимания. В зале слышны тихие переговоры других людей и лекции экскурсоводов, но Чон не ощущает присутствие кого-либо, кроме Тэхёна. Чонгук завис на мгновение и прилип к душе человека напротив. Как будто ему только что рассказали страшную тайну, которую до этого не знал никто. Как будто сейчас Тэхён впервые доверился. Не обидел, не прогнал, а дал себя понять, увидеть из чего он состоит. Но там внутри нет ничего кроме боли и сожалений. На дне его глаз столько отчаяния, что можно захлебнуться им. Сейчас Чонгук видит насколько он несчастен. Что-то случилось с ним давно, что-то терзающее его, заставляющее породниться с искусством, чтобы забыться. Чонгук любит рассматривать картины и читать о них. Он пережил достаточно, чтобы найти такую скромную отдушину и дать себе насладиться этим, чтобы отдыхать и сбегать туда, когда сильно больно. Тэхён же топит себя в этом. Он захлёбывается, но не позволяет никому себя спасти из этой темноты. — Мунку предложили за Фриз четыре тысячи марок и полное содержание, если он напишет его для детской комнаты, — Тэхён отворачивается и возвращается к картинам. — Когда картины были готовы, заказчик от них отказался. Через тридцать лет Мунку предложили за них миллион крон. Он не продал. — Почему? — не сводя взгляда с Тэхёна, спрашивает Чонгук. — Писать для Эдварда Мунка было, как он говорил, болезнью и опьянением. Болезнью, от которой он не хотел отделаться, опьянением, в котором хотел пребывать. Вся его жизнь была полна страхами и потерями. Он пытался спасти себя и за всю жизнь привязал себя лишь к двум вещам: Осло и картинам. Он чувствовал себя чужим, где бы ни находился. А картины… Мунк тяжело расставался с каждой. Он мог продать одну, а затем на следующий день прийти к её обладателю с просьбой вернуть, убеждая, что картина плоха. Он говорил своей сестре, что никогда не отдаст ни одну из картин из Фриза Жизни, хотя может получить с этого большую сумму. У него была куча законченных работ, но ни одну он не готов был продать. Ему проще было экономить на себе, чем расставаться с тем, что он создал. Мунка называли одиноким чудаком, потому что он был нелюдим и мало разговаривал. Он жаждал познать людей, подойти к ним ближе. Но не смог ни одного человека привязать к себе. Он боялся. Но его картины… — Это то, что делало его счастливым? Он заменил ими всё? — опускает взгляд в пол Чонгук и тихо продолжает мысль. — Да. У него много одинаковых картин просто из-за того, что когда он продавал картину, то не находил в себе покоя, пока не создаст новую. Однажды об одной картине, прежде чем выкинуть её на чердак, он сказал так: «Это плохой ребенок. Я делал с ним все что мог. Он упорствует, не поддается. Поверьте мне, эта картина в состоянии спрыгнуть с лестничной площадки и удариться о мою голову. Мне не будет покоя, пока я не избавлюсь от нее. Это ужасная картина». Так что он всегда искал идеал. Мунк считал, что люди покупают не его картины, а лишь право заботиться о них. Он также говорил, что картина хороша, когда она дома. Так что все свои работы он завещал Осло. Здесь — их дом. Уже на выходе Тэхён одернул Чонгука за рукав, чтобы тот ещё раз взглянул на всё помещение целиком. Чон без слов понял и остановился. Было нечто общее теперь между ними всеми. Тэхён, Чонгук и картины Мунка. Они все чувствовали друг друга по-особенному, находясь рядом. И всё ощущалось гармонично. Чонгук бросил взгляд на «Крик», и короткий импульс поразил его сердце. Нечто болезненное поселилось в его душе, когда он узнал автора этих работ лучше. Теперь это не были просто картины, а скорее история жизни человека, изображённая на холстах. — Я тоже это чувствую, — еле слышно сказал Тэхён, а затем громче добавил. — Мунк сказал так: «Своим искусством я пытался объяснить жизнь и смысл её самому себе — и хотел помочь разобраться в жизни другим. Я не верю в искусство, что не рождено человеческой потребностью открыть своё сердце. Всё искусство — литература, музыка пишется кровью сердца. Искусство и есть кровь сердца художника. Я боюсь пожара и бомб. Я не хочу стать легендой. Может быть, я бы и выиграл от этого. Но не хочу. У меня нет детей. Только картины. ». Чонгук прикрывает веки. И чувствует. Умирает и рождается заново, проходя Фриз Жизни. Впервые за все время в Осло так хорошо здесь. Так правильно и не хочется домой. Словно айсберг сдвинулся. Словно Эдвард Мунк протянул ему свою руку и пригласил в гости. На лице Чона появляется небольшая искренняя улыбка, но в душе он готов разрыдаться.

***

— Я выиграла конкурс, — довольно сообщает Мишель по телефону. — Поздравляю, — тут же радуется Чонгук, ощущая долю гордости за свою первую и новую подругу. — Как тебе удалось? Мы же были лишь в музее Мунка. Сомневаюсь, что «безопасность» можно найти в храме человека, который всю жизнь чего-то боялся. — Я прямо-таки высмотрела её. Урвала с ногами и руками, точнее с глазами! — заговорщически хихикает Мишель. — Так что езжай до центрального задания университета! Ты мою работу точно не пропустишь! — Ничего не понял. Может, вместе поедем? — О, нет! Для меня безопаснее остаться дома, тут ты до меня не доберёшься. — А я при чем? — Всё, я отключаюсь, Чон Чонгук. Езжай, куда я тебе сказала! Вся поездка до здания прошла в тревожном ожидании увидеть проект Мишель. Скребущее чувство недоверия не отпускало Чонгука ни на секунду. Он ментально ощущал напряжение и какой-то подвох. За несколько минут сборов он накрутил себя настолько, что решил доехать до университета на такси, потратив немалую сумму, но получив возможность добраться до места быстрее. Чонгук пытался успокоить себя, концентрируясь на происходящем за окном, но не мог отпустить мысль о том, что Мишель каким-то образом использовала его в своём проекте. У университета как обычно толпится куча людей. Они, разбившиеся на кучки, сидят на газоне и обедают или же попросту громко болтают. Некоторые, мимо которых Чонгук проходит, бросают на него любопытные взгляды, что позволяет тревожности с каждым шагом расти. Плакат он замечает ещё издали, когда тот не представляет собой ничего, кроме как разве что тёмного пятна и белой надписи. Но с каждым шагом картинка проясняется. Сперва показываются два силуэта. С приближением их лица прорисовываются детальнее. Чонгук с ужасом узнаёт своё. А потом с ещё большим ужасом — Тэхёна. На огромном плакате, вывешенном рядом с центральными дверьми, изображены они, смотрящие друг на друга. За исключением надписи напечатанные в профиль лица являются самыми светлыми объектами. Тем самым пятном сзади – картина Эдварда Мунка «Глаза в глаза». Чонгук с Тэхеном с точностью соответствуют нарисованному. Не знай Чон, что они тогда обсуждали, он бы решил, что попросту упустил тот момент, когда они с Тэхеном решили попозировать для Мишель. Вскоре становится возможно разглядеть и надпись-заголовок, что напечатана крупным шрифтом: «Я наконец вижу безопасность». Чонгук не может заставить себя отвести взгляд. Он теряет в этот мгновение счёт времени и себя. И ни о чем не жалеет. Свой профиль ему сразу не нравится: крупный нос и челка, лезущая в глаза. Одним словом некрасивый. Тэхён же полная противоположность. Он пробуждает что-то странное и неуловимое лишь своим видом. Это кажется неправильным, ведь одновременно с этим появляется желание что-то выведать о нём. Что-то большее, чем глупые статьи в интернете (Чонгук прочитал полностью все на трёх языках). Хочется просто знать Тэхёна, невзирая на его обидные слова и поступки. Хочется просто… Чонгук подходит совсем близко и замечает такую же белую надпись в углу, что настолько мелкая, что рассмотреть её можно лишь вблизи. «В мире, где жестокость и ненависть стирают грани нормальности, где нужно долго и мучительно вглядываться во тьму, чтобы увидеть свет, я наконец вижу безопасность. Она там, в самых недрах твоих зрачков, уходит корнями прямо в душу. И, превозмогая все боли и страхи, я продолжаю смотреть ради того, чтобы ещё раз с разбегу упасть и утопиться в радужке твоих глаз. Я знаю, ты поймаешь. Потому что твой взгляд — самое безопасное место на свете. Проект выполнила Мишель Брукс.» Черт бы побрал эту Мишель Брукс.

***

Одинокий, слегка сгорбленный силуэт расположился на лавочке у самого склона. Снег мелкой крошкой, точно пудрой, осыпает его с ног до головы, а он, замёрзший, но нашедший спокойствие в своём уединении, недвижим. Среди бесконечной темноты и серости, он сливается с пейзажем, становится его неотъемлемой частью. Такой родной и чужой одновременно. Арне несколько секунд не находит в себе сил, чтобы подойти. Сейчас та тень от когда-то его брата кажется уже не такой ненавистной. Пока молчит и не двигается, Тэхён невероятно похож на былого себя. Словно тех лет заточения в одном и том же кошмаре не было, и это обычный их уикенд, когда хочется подышать свежим воздухом. В данный же момент просто хочется дышать. Любым воздухом. Но не выходит смотреть на него живого, невредимого, живущего счастливой жизнью, и нормально функционировать. — Тэхён, — внезапно цепляется за крохотную долю смелости. Тот тут же оборачивается. Выглядит он до нелепого несчастным. Лицо его бледное и измученное. Призракам из прошлого такое свойственно. Однако Арне не верит этому образу. Он знает этого человека настолько хорошо, что всё гнилое в нём точно рентгеном выявляет. — Ты что здесь забыл? — Ким хмурит брови и выпрямляется. С врагами нужно держать спину, да? Прикрыть-то больше некому. — Избавь меня от идиотских расспросов. Я следил за тобой. Пришёл поговорить насчёт Чона. Всеми силами Арне пытается разглядеть хоть какую-то эмоцию на бледном и уставшем лице Тэхёна, но тот, кажется, измотан чем-то настолько, что до него даже не доходит смысл. Он пропускает всё мимо и смотрит непонятно куда, словно даже взглядом не может сфокусироваться. — Прости меня, — неожиданно со всей горечью выдаёт Тэхён, роняет лицо на ладони и за секунду окунает в отчаяние обоих. Топит скорее. Арне делает шаг назад и качает головой, но внутри задыхается от непонятных чувств. Он хочет развернуться и уйти, бросить всю затею, однако понимает, что нельзя позволять брать эмоциям верх, перед ним уже не его любимый брат, а чужой человек, натворивший столько, что вспоминать больно. — Ты сломал мне жизнь и думаешь, что твоё прости что-то изменит? Я, — на секунду прерывается Арне и слегка задыхается, чувствует, как тошно на делается на душе, — я же помню всё в деталях. Даже одежду твою чёртову… — Я уже достаточно за это заплатил! Я отдал, всё, что у меня было! Абсолютно всё! Что нужно ещё?! — в приступе отчаяния кричит Тэхён и вскакивает с лавочки. Его слегка ведёт в сторону, но он удерживается на ногах. Причина такого состояния Кима лежит, уже наверняка пустая и слегка запорошенная снегом, рядом с лавочкой. Арне усмехается, внутренне ощущает откуда-то взявшееся давление, словно прямо посреди его органов находится воздушный шарик и давит на стенки с каждой секундой всё больше. По какой-то причине он не лопается, а раздувается в десятки раз сильнее, когда до Арне окончательно доходит, что спустя столько лет Тэхён не изменяет себе и пьёт всё то же вино. Та же марка, тот же год выпуска. Черт бы побрал его консерватизм. — Мне плевать на тебя. Хочу услышать всё, что ты знаешь о Чоне. Он забирает брата из школы, и ты зачем-то носишься за ним. Тэхён медленно разворачивается и вновь садится на лавочку. Без слов показывает, что на разговор он не настроен. В детстве он был идентичен. Также отворачивался и молчал, ждал пока от него отстанут. В этот раз Арне не позволит ему воспользоваться таким манипулированием. Уверенными шагами он приближается к лавочке и лишь пару секунд мешкается прежде чем сесть рядом на холодную поверхность, покрытую тонким слоем снега. Плевать, что холодно, зябко и неприятно. Душа привыкла, и тело смирится. — Выбирай: тюрьма или ты рассказываешь про Чона, — тихо проговаривает Арне, выпуская изо рта горячий воздух, что в мгновение превращается в пар. В этот раз слова попадают, куда надо. Недоверчиво Тэхён поворачивает голову, и его глаза округляются. — Что значит в тюрьму? — боязливо интересуется. Забавно, что Арне выучил его настолько, что уже заранее знает, как механизм анализа работает у Кима. Сейчас он слегка напуган, затем мысленно начнёт успокаивать себя тем, что это блеф, потом поставит всё окончательно под сомнение, найдёт какое-нибудь объяснение всему и верхушкой айсберга станет то, что он начнёт очень сильно злиться. — Пока ты выстраивал свою жизнь, я собирал все доказательства. И кое-что отрыл. Кое-что очень-очень значимое, — Арне подсаживается ближе, притягивает за лацканы курки Тэхёна и шепчет ему на ухо чуть ли не по слогам главный аргумент против него. То, за что его следовало отправить в тюрьму давным-давно. Ким пытается отодвинуться подальше, как только до него доходит смысл. — Нет. Ты не сделаешь этого. Ничего у тебя нет, — шепчет он ошарашенно. Ему становится страшно, и Арне это чувствует. — Я уже сказал, что хочу информацию о Чоне. Расскажешь мне и можешь быть уверен, что в полицию я не пойду, у меня появится время придумать новый способ, как можно причинить тебе боль. — Он хороший парень, не трогай его, — бесцветным голосом едва слышно говорит Тэхён. — Хороший парень? — Арне издевательски слегка посмеивается. — Ты сам меня учил тому, как относиться к иммигрантам. Я помню все твои слова о том, как они рушат баланс, общество, порядок и комфорт мирных жителей. Это был ты, кто заставил меня так думать. По-другому мыслить я не хочу и не умею. Это же даже ты придумал то слово. Геттопаразит. Сказал: «так и надо называть этих уродов из неблагополучных и Богом забытых дыр». Это ты издевался над Александром. Он влюбился в тебя и затем резко свалил из страны после того, как ты его опозорил. — Я изменился. А лучше бы сразу умер. Оказывается, это больно сидеть рядом с человеком из твоего прошлого. Именно сейчас Арне отчётливо это ощущает. В это мгновение по-особенному неприятно вскрывать все раны. Он думал, что всё зажило, что тромбоциты поработали настолько, что создали целый щит, на который после даже на всякий случай наложили пластырь и бинт. Но, как ни крути, рана кровоточит, и зараза в неё все равно проникает. — Какого чёрта, ты вцепился в Чонгука? Чем он отличается от того же Александра? Чем от Эитри? Или ты… — из Арне вырывается истерический смешок. — Боже, блядь. Ты и в правду… Что же… Некоторое время из него так и рвутся смешки до тех пор, пока он не успокаивается и произносит сокрушающее: — Не влюбляйся, красавица. Он картёжник и пьяница. Спустя секунды тишина вновь невидимой стеной воцаряется между ними. Она бы так и продолжалась, позволяя прошлому спелестись с настоящим и двум людям вспомнить друг друга. — Ты хоть раз вообще вспоминал его? — резко поворачивается Арне, пытаясь посмотреть в глаза Тэхёну. — Ты даже не пытался связаться с ним. Ты ничего за эту тучу лет не сделал. Как тебе жизнь, Ким? Совесть не замучила? Он, идиот, пожертвовал собой, сделал всё, чтобы тебя не втягивать в это болото! Но мы же оба знаем, — тяжело дыша, пытаясь побороть нарастающий ком эмоций, он уже тише продолжает, — ты во всем виноват. Ты, Тэхён, и только ты один угробил жизни четырёх людей. Как нам жить со всем этим?! Скажи мне. Потому что я не знаю. Как мне уйти от тебя? Где найти место, в котором не будет тебя. Я устал. Прошло столько лет, и я больше не могу. Везде только ты, ты и ты. Он постоянно говорит о тебе, я же сталкиваюсь с тобой на учебе. Но ты мне не нужен. Ты грёбаное чёрное пятно в моей жизни. На каждый свой день рождения, задувая свечи и загадывая желание, я просил, чтобы ты умер. — Пяти, — едва слышно звучит голос Кима. — Я разрушил жизни пяти людей. — И кто пятый? — Я сам. — Ты? — издевательски тянет Арне. — Не делай из себя жертву. На деле ты просто урод. Мне противно слышать все эти твои жалкие слова про изменения. Ничего не сдвинулось с места. Ты можешь сколько угодно заводить друзей, влюбляться, но я уже заранее знаю, как ты топишь всех вокруг себя. И это, — он кивает в сторону полупустой бутылки вина под ногами Тэхёна, — только подтверждает мои слова, — с минуту он молчит, не находя слов, а затем всё же решается закончить разговор. — Передай своему Чонгуку кое-что. — Ещё одно стихотворение? — поднимает голову Ким, но Арне уже не обращает на него никакого внимания. — Передай прям слово в слово. Если понадобится, я устрою ему тут целый ад, чтобы он ощутил, как больно падать с небес на землю. Я опущу его на самое дно, чтобы он свалил из Норвегии и навсегда забыл об идее богатой и красивой жизни в горах вместо ёбаной Азии, которая представляет собой одну большую помойку. Пусть как мантру заучит эти слова. Арне поднимается с места. Больше ему сказать нечего. От того, что он копнул в прошлое, легче не стало. Чтобы как-то заглушить эту боль, он, не прощаясь, торопливо уходит, вставляя наушники в уши и включая первую попавшуюся песню на всю громкость. Холода он не замечает, просто хочет добраться до дома и без чувств уснуть, чтобы больше не пришлось окунуться назад, в те самые дни, когда всё пошло не так, и Арне разом потерял слишком многих родных людей. Тэхён некоторое время не двигается с места, не пытается стряхнуть с себя снежинки, которые безостановочно падают на ресницы. Он продрог до костей, но даже этот холод не может сравниться с тем, какая снежная буря у него внутри. На языке ощущается непривычный горьковатый привкус вина, что со временем совсем позабылся. Сколько он был в завязке? Кажется, после того случая он не брал ни капли в рот. Мысли сменяются с катастрофической скоростью, пока Тэхён пытается уцепиться за одну, другие навязчивым потоком врезаются в него. Он думает о Чонгуке и Эитри. Сравнивает их и пытается найти что-то общее, но не выходит. Он вспоминает о Виоле и той жизни, которая могла у него быть, если бы он не испортил все в один момент. В конечном итоге он умеет только рушить. Себя, других, всех. Он извечная причина своих собственных страданий и переживаний, но он никогда ни с кем не поделится тем, что у него на душе. Он из тех, кто решает все сам и позволяет себе гнить изнутри, но никогда не допустит того, чтобы это кто-то увидел. Даже сейчас, когда его голова идёт кругом, а перед глазами мелькают чёрные точки, он, стоя на краю пропасти, предпочтёт упасть туда, чем дать знать обо всем Иман. Один раз она уже спасла его, вытащила беспомощного и тонущего из воды. Она никогда не простит его, если узнает, с какой халатностью Тэхён стал относиться к жизни. — Вот чёрт, — выдыхает сквозь стиснутые зубы, когда осознаёт, что рюкзака с инсулином нет. Похоже, он оставил его в машине. Сквозь темноту, застилающую глаза, он пытается встать и уйти подальше от края, но ничего не выходит, он валится на землю, больно ударяется подбородком, практически вываливаясь в овраг, но вовремя цепляется руками и выползает к лавочке. Он зовёт Арне, но того и след простыл. Лишь вмятины его подошв на снегу доказывают то, что тот здесь был какое-то время назад. Во второй раз в жизни Тэхён ощущает то противное липкое чувство осознания утраты контроля над собственным телом. Он продолжает лежать на холодной земле. Он очень устал и прежде чем окончательно провалиться в сон, он на ощупь вытаскивает телефон из кармана. Почти не глядя, куда тыкает замерзшими пальцами, Тэхён набирает зачем-то один конкретный номер. Трясущиеся руки не могут ничего удержать, и телефон падает сначала на щеку, краем ударяя по носу, а потом скатывается на землю прямо к уху. Спустя вечное количество секунд, звучит неуверенное и едва доносящееся сквозь динамик: — Тэхён? Нет, всего лишь его жалкое подобие. — Мне нужна помощь, — нехотя выдавливает Ким, когда до него доходит, кому он позвонил. — Что? Я не слышу, что ты говоришь. — Ты нужен мне, Чонгук. Очень сильно нужен сейчас. Прости, что я такой. Обижаю и зову тебя помочь мне. — Где ты? Среди Антарктики. Лежу на скользкой льдине в окружении касаток. Они, кстати, опаснее акул. Они умнее, у них есть даже тактики по поимке добычи. Ещё они могут играть в волейбол, искользуя морских котиков, как мяч, а хвостами отбивают его. Сверххищники морей. Ты знал? — Чего ты молчишь, Тэхён? Перестань. Хорошо, Чон Чонгук. Я перестану. Прости каждое мое слово. Не запоминай ничего из того, что я говорил. И меня не запоминай. Пусть Мишель выкинет хлам из моей комнаты и переберётся туда, надеюсь, она бросит свою дурацкую работу в баре и посвятит себя чему-то большему, чем бесполезные университетские проекты и алкоголь. Она слишком хороша для этого. Искандеру лучше взять мою машину. И книги. Всё ему. И пусть заканчивает валять дурака, поступает в университет и начинает путь к своей мечте. У него всё получится. А Иман… Передай ей, чтобы даже не смела плакать. Я запрещаю тосковать по мне. Но сам я буду раненым зверем выть без неё. Без них всех. Хочешь узнать про мою семью, Чонгук? Вот она. Три человека. Мои душа, разум и чувства. Каждый из них часть меня, каждому я обязан жизнью. Простите меня. Я так виноват. — Диктуй адрес. Я позову Искандера. Мы приедем, Тэхён. Просто скажи мне, где ты.