Геттопаразит

«Вот результат многочисленных ударов судьбы. Я один. Совсем один. Ни друга, ни приятеля, ни знакомого, к которому я могу пойти. Там живут люди. Здесь живу, нет, умираю, я». — Густав Вигеланд.

— Я тебя слушаю, – тоном, не терпящим никаких возражений и увиливаний, начинает Чонгук. Он неловко сжимает руки в замок и складывает их на бёдрах. Отчего-то вдруг ему становится волнительно. На кухне у Искандера душно и тесно, и из-за давящего пространства Чонгук чувствует себя слоном в посудной лавке. — Ты прямо полицейский на допросе, — неловко чешет затылок Искандер, но всё равно присаживается напротив. — Кто-то ещё знает? — более мягко решает начать Чонгук, всё ещё не имея понятия, как подступиться к теме. Напряжение не спадает, и Искандер выглядит как провинившийся котёнок. Астрид, сидящая рядом на коврике, тыкает своим плюшевым зайцем его в живот. — Что? Ты хочешь поиграть с папой? — улыбается он, с тёплой улыбкой на лице хватает ребёнка под руки и сажает себе на колени. — С Чо-гу, — упрямо хмурится она и тянет руки к гостю. Чонгук протягивает ей свою ладонь в ответ, и его сердце пропускает пару ударов, когда чужие тонкие и нежные пальчики мягко касаются его кожи, а затем слабо сжимают руку. Астрид внимательно осматривает его ногти, после чего спрыгивает с коленей своего отца и убегает в другую комнату. — Это ты зря, дружище, дал ей свою руку, — посмеивается Искандер, так же вставая из-за стола, чтобы снять турку с огня и разлить кофе по чашкам. Чонгук не успевает ничего спросить, как ответ сам забегает на кухню с большой сумкой, наполненной детской косметикой. — Астрид вся в мать. Как только видит что-то, будь то платья, туфли, косметика – забирает всё себе. И отдаёт только тогда, когда ей купишь то же самое, но детское. Обмен такой. А практикуется она на мне или Тэхёне. Девочка в подтверждении слов раскладывает на стуле все свои вещи и, как только находит лак, снова тянется к руке Чонгука. — Тэхён тоже знает? — пытается невзначай уточнить Чон, нарочно придавая тону своего голоса пренебрежительность, словно ему совсем не интересно. — Он единственный, кто знает, — глухо и неохотно отвечает Искандер и ставит чашки кофе на стол. Оба замолкают и в тишине наблюдают за Астрид, которая с самым серьёзным видом, каким только возможно, красит Чонгуку ногти. — А теперь следующий пальчик, — едва разборчиво бурчит она себе под нос, размазывая лак и пачкая свои и чужие руки. — Эта фигня слезет за одно мытьё рук, — поглаживает её по спинке Искандер. — Почти всё из этого набора купил Тэхён, потому что она если что-то и просит, то только у него. Он никогда вообще ей не отказывает. Астрид вырастет и кошельки других дядь будет трясти. Кошмар какой… Чонгук не может оторвать взгляд от Астрид, которая хмурится из-за выбившейся прядки, что падает ей на глаз и мешает выполнять такую «ювелирную работу». — Папа. Волосы. — Родная, я не волосы. Я человек. — Папа, волосы поправь! — Я не расслышал. — Папа, поправь, пожалуйста, волосы. С выражением полного триумфа победы Искандер расплетает её хвостики и переплетает их в два новых. Он старается точно так же, как и его дочь с маникюром, поэтому в итоге у него выходят два абсолютно разных по размеру хвоста, один из которых явно выше, чем второй. — Зато я самый весёлый папа, — выдыхает он, когда понимает, что вышло не так, как он планировал. Астрид откладывает кисточку в сторону и слегка отходит, чтобы оценить работу издали. Растекшийся лак и непрокрашенные участки ногтей её совсем не смущают, поэтому она со всей гордостью выдаёт: — С тебя двадцать тысяч крон. — А если у меня нет столько? — посмеивается Чонгук от суммы. — У меня для тебя плохие новости, — качает головой Астрид, делая опечаленную гримасу. — Придётся брать кредит. Тут уже Искандер не выдерживает и заливается хохотом. Астрид, не понимая этого смеха, встаёт и со всей скопившейся детской злостью ругается на своего отца, грозя ему пальцем: — Я работаю нам на новую квартиру, а ты… Ты бездельник! Я пошла мультики смотреть. Делай макияж сам! — убегает она в гостиную. — Иногда я вообще не понимаю, что она говорит, — вздыхает Искандер. — Как так вышло? Как так вышло, что у тебя есть она? — недоумевает Чонгук, вновь возвращаясь к серьёзному разговору. Искандер стискивает в руках чашку и, кажется, что она вот-вот треснет. — Мы познакомились с Линн на одной из вечеринок, — тихо начинает он. — Тогда ещё я не был в неё влюблён. Ей было восемнадцать, а мне всего шестнадцать, и я был послушным ребёнком: не ввязывался в плохие компании, не курил, не пил и девушек у меня никогда не было. — Тогда почему вдруг Линн? — не удерживается от вопроса Чонгук. Искандер слегка кивает на стену, чтобы его гость заметил несколько висящих фотографий. Чонгук осмотрелся крайне плохо, когда они только вошли в квартиру. Он тогда уселся на кухне и рассматривал узор на столе, пока Искандер мыл руки своей дочери. Только сейчас Чонгук понимает, что повсюду висят фотографии, а на обоях в самом низу можно заметить цветные каракули от фломастера. На одном из настенных портретов изображена Астрид, ещё совсем крошечная, с маркером в руках, рисующая что-то понятное только для неё на стене, а рядом сидит лучезарно улыбающаяся девушка. По всей видимости, Линн. Она словно полная противоположность Искандеру. С кучей татуировок, пирсингом брови и тёмными волосами, собранными в неаккуратный пучок. Удивительно, что она вместо того, чтобы отругать ребёнка за порчу стен, села рядом со своей дочерью и помогала ей рисовать. На мгновение Чонгуку показалось, что он видит эту сцену: Линн и Астрид мажут друг друга и всё вокруг краской, а Искандер смеётся вместе с ними, фотографируя этот момент. Так, следуя за каждой висевшей на стене фотографией, Чонгук перемещается в их истории. — Линн выделялась внешностью, но покорил меня её характер. Она девушка со стержнем, что руководствуются своим мнением, а чужое ставят под сомнение. Ей не нужны чужие советы, она из тех, кто строит свою жизнь в одиночку. Я же был зависим от семьи и религии, диктовавшей мне, как жить. И я не смог так, — Искандер смотрит Чонгуку в самую душу, словно просит у него и всех людей, которые ожидают от него другого, прощение. — Я влюбился в неё. Родители не этого хотели для меня. Не такой судьбы. А я всё разрушил. Я же просто влюбился в человека… Разве я заслуживаю за это ненависти? А она будет, Чонгук. Мама, папа, Иман… они не простят такого. А когда мы узнали, о том, что ждём Астрид, я едва не струсил. Мне даже семнадцати не было! Я же учился… — Боже, Искандер… — сдавленно пытается успокоить свои и чужие эмоции Чонгук. — Я всё бросил. Учёба, мои мечты и планы... Не осталось ничего. Я просто забыл себя ради любимых людей. — Я понимаю тебя, — вырывается из самых глубин Чонгука – он же сам лишился возможности жить как любой другой подросток из-за появившегося Хосока. — Сначала я предал свою религию, затем свою родную семью, а после свою дочь, когда едва не потерял её из-за страха, — поджимает губы Искандер и смотрит с толикой злости. — Ты правда думаешь, что понимаешь меня? Чонгук теряется, он хочет так же вывернуть всю душу наизнанку, но пугается этого. Искандеру эти истории и откровения не нужны, никому они не сдались. В конце концов Чонгук воспитал себя так, чтобы не бояться быть одному и держать все при себе. Так безопаснее и спокойнее. У него всегда есть Хосок, самый близкий человек. Кого-то другого не нужно. — Прости меня. Тебе, наверное, нужно идти, Чонгук. — Да. Ты прав, мне пора.

***

— Могу я кое-что спросить? — негромко интересуется Тэхён, проходя на кухню и усаживаясь за стол. Его слегка мутит от разнообразия резких запахов, но он старается никак этого не показывать. Последнее, чего он хочет — вызвать волну беспокойства. — Тебе приготовить что-то диетическое, милый? — уточняет Ясмина, стоя к нему спиной и что-то помешивая. — Нет. Просто поговорить пришёл. Тэхён достаёт из миски с фруктами яблоко и принимается катать его рукой по столу, чтобы хоть как-нибудь себя занять. Никогда прежде он не приходил к Ясмине за советом. Он вообще не обращался ни к кому, чтобы вот так поговорить. По этой причине Тэхён не имеет ни малейшего понятия, куда себя сейчас деть и как поделиться наболевшим. — Не играй с едой, — Ясмина отбирает у него из рук яблоко и кладёт назад в миску. — Что у тебя случилось? Всё переживаешь насчёт ссоры с Иман? — Нет, — Тэхён поджимает губы и качает головой. — О другом человеке… — И как давно ты её любишь? — улыбается хитро и привычно обворожительно женщина, быстро накрывая своей ладонью руку Тэхёна. — Опять замёрз и никому об этом ничего не говоришь? — Ясмина тут же встаёт и торопливо идёт в коридор, чтобы увеличить температуру в доме и принести плед своему сыну. — Никого я не люблю…— уже в пустоту устало выдыхает Ким. — Так и думала, что ты придёшь со мной поговорить вот так вдвоём, только если решишь жениться, — возвращается Ясмина и накидывает Тэхёну плед на плечи. — Ладно, рассказывай уже про свою невесту. — Нет никакой невесты! Мне кажется я запутался и сделал кое-что неправильное недавно, — он прикрывает на секунду лицо руками, ощущает жар от щёк и слегка растирает кожу. — В общем, я помог одному человеку, но это шло вразрез с моими принципами. Да и с законом, быть может, тоже. — Тебя что, посадят в тюрьму?! — Нет, конечно. Но ты знаешь моё отношение к Норвегии и всему здесь… — Ты переживаешь, что предал как-то Родину? — интересуется Ясмина, пытаясь хоть раз словить ответный взгляд Тэхёна, но тот упрямо продолжает разглядывать столешницу и голову не поднимает. — Я не понимаю, почему я так сделал. Я бы никогда так не поступил ради какого-то незнакомца, который даже не стоит этого… — Мой мальчик, — ласково тянет слова женщина, подсаживаясь ближе, чтобы иметь возможность успокаивающе поглаживать Тэхёна по плечу. — Послушай сейчас меня со всей внимательностью. Ты совершил плохой поступок, когда нарушил закон. Однако я с тобой не первый день знакома. Ради человека, который этого не стоил, ты бы и пальцем не пошевелил. Кто бы она не была, я рада, что эта девушка пошатнула твою стену. Нам всем тяжело через неё перелезать, Тэхён. — А если мою стену вообще сломают? — снова вздыхает Тэхён, чувствуя, как паника рождается внутри живота и ползёт вверх, цепляясь за горло и сжимая его. — Я понимаю твой страх. И знаю, как бывает больно. Отпусти прошлое, дай этой девочке увидеть тебя. Отпустить прошлое… Тэхён зажмуривается и снова ощущает режущую боль. Она всё равно всегда будет не та. Не так страдали люди, намучившиеся от его характера и дурных привычек. Воспоминания раз за разом бросают его в колодец с ледяной водой и топят. Перед глазами тот день, когда всё разрушилось. Крик матери, коньки, летящие в стену, ночь, музыка, запах корицы, лицо обеспокоенного Эитри, истерика Арне, дом, слёзы, пустота. «Никто тебе зла не желает. Я прошу у тебя неделю. Мы поедем в горы, там ты поговоришь с такими же людьми. Станет легче.» — говорила тогда мама. «Найдём человека, который покормит твоих рыбок. Будет ежедневно отчитываться. А ты отдохнёшь.» «Там свежий воздух. Выветрит дурь из твоей головы.» «Я же твоя мама и хочу для тебя лучшего. Если ты не возьмёшься за голову, то можешь ждать некроз, цирроз или, ещё того хуже, диабет. А я тебя знаю. У тебя не будет никакой ответственности пить таблетки и лечиться. Жизнь быстротечна, Тэхён. Ты сам же себя губишь! Это твоя вина!» — Это моя вина, — сдаётся Тэхён матери, Ясмине, Чонгуку, всему миру. Себе. — Я дурак. — Никакой не дурак, а зрелый человек с большим сердцем. Тэ, посмотри на меня, пожалуйста, — Ясмина заправляет прядки его волос за ухо, и, как только её просьбы услышаны, она продолжает. — Запомни вот что. Ты можешь сколько угодно злиться на себя, но твоя человеческая единица всегда будет сильнее национальной. Однажды ты поставишь любовь к кому-то выше своей любви к Норвегии. И это не будет плохо. — Нет, — резко поднимается Тэхён, позволяя пледу скатиться с плеч и упасть на пол. — Я никогда так не сделаю. Мне надо идти. Сегодня переночую дома. Может, помирюсь с Иман.

***

— Почитаем вместе? — просит Хосок, дёргая стоящего у зеркала брата за штанину. — Нет, — отрезает Чонгук и злится на собственные волосы за их непослушность. — Пойдём гулять? — Завтра. — Соберём паззл? — Ты можешь это сделать один. Хосок серьёзно задумывается и пару минут не знает, что и предложить. Он наблюдает за хмурым братом и пытается придумать причину сделать его весёлым. Через мгновение лицо ребёнка начинает сиять, и он радостно предлагает: — Давай учить английский? Чонгук тяжело вздыхает: — Ты знаешь норвежский, а английский скоро в школе начнёшь изучать. Зачем сейчас? — Тогда Мишель быстрее выйдет за меня замуж. — Не выдумывай. Чонгук смотрит на собственное отражение и в какой-то момент понимает, что даже не следит за ходом диалога. Он не отрывается от стрелки настенных часов и чувствует, как кровь бурлит внутри от предвкушения встречи с Тэхёном. Сам Чонгук выпадает из мира, и сейчас есть лишь он и мучительное ожидание, от которого уже выворачивает все мышцы – настолько тело напряжено. Голова гудит, мысли путаются, а Хосок лишь усугубляет ситуацию. — Гу, ты идёшь на свидание? — Нет! — громче нужного отвечает Чонгук и тут же поворачивается к младшему брату. — Откуда ты вообще взял такое слово? — Мне же не пять лет… — Хосок неловко ведёт плечом и смотрит обиженно. — Ты идёшь куда-то гулять без меня? — Перестань нести эти глупости. Я приду через полчаса. И буду я с Тэхёном. — А можно я с вами? Пожалуйста! Пожалуйста! Внезапная ревность просыпается в Чонгуке, и он чувствует, как начинает злиться. Хочется оставить всё о Тэхёне себе, не делиться этим и закопать настолько глубоко, чтобы никто никогда ничего не заметил. В какой-то момент это стало так волнительно и важно - думать о другом человеке без причины. Находить себя в нём, хотеть его узнавать, видеть и касаться. И всячески всегда без исключений отрицать это. — Нельзя, Хоби. Я скоро приду. — Я соскучусь, — звучит вдогонку обиженно. Чонгук ничего не отвечает. На телефон приходит короткое, долгожданное и до невозможности вычурное (как же в духе Кима!) «карета подана» и уже в этот момент образ брата перестаёт существовать, он отходит на второй план и всё, о чем хочется думать — как подарок Тэхёна полетит ему же в голову. Дверь хлопает. Хосок остаётся один.

***

В феврале Осло особенно ужасен из-за ледяного ветра и дождя со снегом. Чонгук злится на весь мир, когда выходит из подъезда и видит грязную кашу под ногами. Он, аккуратно перешагивая большие и ещё не растаявшие комья снега, доходит до машины Тэхёна и чувствует облегчение, когда залезает на пассажирское сидение в сухой салон. — Терпеть не могу Норвегию, — тут же тихо ворчит он, расстёгивая куртку. — И тебе привет, — слегка улыбается Тэхён и внимательно следит за каждым движением. Впрочем, радость быстро покидает его лицо, когда Чонгук перекладывает коробку с телефоном ему на колени. — Зачем ты нёс его под курткой? — Мало ли бы упал в снег. Я бы потом с тобой не расплатился. — Ничего слышать больше не хочу про деньги, — закатывает глаза Ким, быстро всовывает своему пассажиру коробку в руки и заводит машину. — Это неправильно, — чувствует себя неудобно Чонгук. Он почему-то снова краснеет и ощущает себя уязвимо. В ответ ничего не звучит, и тишина в салоне начинает напрягать обоих. Тэхён сразу же включает радио и специально делает музыку не сильно громкой. Достаточно, чтобы разбавить обстановку, слушая её фоном. — Тэхён, ты должен забрать его, — настаивает Чонгук. Он не концентрируется на чем-то, взгляд сам ловит проезжающие машины, прохожих и фасады домов. Всё смешивается в какой-то серый комок, который в данный момент хочется разглядывать больше, чем Тэхена. Поворачиваться в его сторону строго запрещено. Даже взгляд на него бросить непозволительно. Чонгук мнёт подол куртки и чувствует, что его щеки горят. Он пытается найти причину своему внезапному смущению, но все крутится возле того, что они с Тэхёном наедине едут по вечернему Осло, по радио едва слышно доносится какая-то норвежская баллада, и всё это — неповторимая гармония, которую не приносило ничто до этого. Как будто вот так и должны были все нити соединится, чтобы Чонгук почувствовал это. Он наивно полагал, что хорошо — это когда есть куда вернуться, место, где его ждёт Хосок или Чимин. Но сейчас хорошо - это быть вот так рядом с другим человеком. Странным и неродным. С ним хорошо на самом деле вот так помолчать и подумать. И просто быть тоже хорошо. Не касаться, не смотреть, а скорее чувствовать этот ускользающий момент внезапной близости. — Три вопроса. Я отвечаю на три любых вопроса, и ты забираешь телефон, — прерывает затянувшуюся паузу Тэхён, выдвигая своё условие. Первая мысль: взбунтовать и возмутиться. Чон Чонгук не принимает никакие условия и ультиматумы. Вторая мысль: покориться и позволить. Чон Чонгук безмерно сильно хочет узнать Тэхёна. Три вопроса - это самый настоящий билет в мир неизведанного, глубокого, быть может, личного и, к счастью, наконец дозволенного. Перед Чонгуком джунгли, от которых кровь стынет в жилах, так давно он хотел войти в этот потаённый мир. Так часто он гадал о том, представится ли такая возможность — стать слушателем этой истории, и вот сейчас, разочаровывая самого себя, Чонгук внезапно осознаёт, что вопросов нет. Точнее нет их начала. Он не знает за что ухватиться, потому что просто хочет знать вдоль и поперёк всю жизнь Тэхёна. На мгновение он задерживает дыхание и вдруг спрашивает первое и долгожданное: — Почему ты бросил фигурное катание? Тэхён не отвечает, и Чонгук впервые за все время поездки поворачивается к нему. Мелодия по радио больше не кажется успокаивающей, вся волнующая и манящая атмосфера тает на глазах. Тэхён не выглядит злым или недовольным, но появляется напряжение, которое он демонстративно показывает, вдавливая педаль газа и увеличивая скорость. — Из-за мамы. — Она тебя заставила? Тэхён отрицательно качает головой: — Она продала наши души за возможность кататься, так что уход — моя вина, и я подвёл её. Это неважно. Она все равно не приняла моих сожалений и понятия не имеет, что я сделал это ради неё. — Зачем ты сделал это, зная, что она не оценит? — Я очень хотел быть хоть раз хорошим сыном, — очень тихо произносит Тэхён, словно это что-то крайне сокровенное. Но Чонгук не может заставить себя поверить в это. Он просто не понимает ничего из того, что сказал Ким. Обычный человек бы сказал: «я ушёл, потому что сломал две ноги» или «я решил, что это не моё». Ответы Тэхёна расплывчатые, которые в силах понять только он сам. — Ты не хотел бы вернуться? — Засчитаю это за второй вопрос, — Тэхён быстро бросает на Чонгука взгляд, убедившись, что за ним внимательно наблюдают, он вновь отворачивается к лобовому стеклу и продолжает следить за дорогой. — Возращение ничего бы мне не дало, кроме разочарования. В других видах спорта, может быть, по-другому, но в фигурном катании пауза в карьере равно конец этой самой карьере. Я бы встал на лёд, что-то даже и вспомнил бы наверняка, но я никогда не получил бы золота. — Звучит так, словно ты это делал только ради медалей, — слегка усмехается Чонгук. — Это не звучит так, это является таковым на самом деле. Получить удовольствие — это не цель, а зачем кататься просто так? — У тебя не было мотивации, ты ушёл ради мамы, а затем пошёл в медицину, — зачем-то вслух строит логическую цепочку Чонгук. — Почему туда? Кем ты вообще работаешь? Ощущение, что Тэхёна загоняют эти вопросы в угол, усиливается, когда становится заметным то, как он нервничает. Ведёт машину он не очень аккуратно: то прибавляет газ, то вовсе чуть ли не тормозит. Костяшки его побелели от того, с какой силой он сжимает в руль. Напряжённый и немного взволнованный — он всё равно красивый, всё равно интересный, поэтому желание его узнать только растёт в геометрической прогрессии. — Я даже пока не интерн, лишь прихожу, наблюдаю и запоминаю, что и как я должен буду делать, — наконец звучит его ответ. Но Чонгук этим явно не удовлетворён: — Таким «стажерам» не дают собственную комнату в больнице. — Только если твоя тетя не заведующая. Взгляд Чонгука становится более пристальным. Он разглядывает Тэхёна, словно тот сейчас поведал нечто из ряда вон выходящее. — Она выделила мне комнату, потому что приезжаю я ночью и слежу за ходом операций. Днём я обычный студент и хожу на занятия, — продолжает он. — И на кого ты учишься? Тэхён вздыхает и неохотно, так, словно это его личное, едва слышно отзывается: — На реаниматолога. Кончики пальцев начинают покалывать, и Чонгуку хочется высунуть голову в окно, чтобы резкий порыв воздуха успокоил его. Получается так, что Тэхён наполнил всю свою жизнь той или иной болью. Он не успокаивается ни на мгновение и всё время проверяет себя на прочность. И страшно подумать, что с ним станет, когда он найдёт ту самую точку, которая разрушит его. Человек, посвятивший себя искусству, теперь возвращает людей к жизни. Будто бы таким образом он пытается теперь спасти себя. Хочется спросить его, видел ли он тех, кому не смогли помочь, и кто умер на его глазах. Но отчего-то Чонгуку кажется, что Тэхён видел, и он наблюдал не только, как уходят пациенты, но и то, как и его собственная жизнь постепенно развалилась. Больше никто не решается ничего произнести. Чонгук не ощущает, как за размышлениями постепенно засыпает. В какое-то мгновение он полностью перестаёт следить за мелькающим пейзажем и просто обхватывает себя руками, прикрывая глаза. Он просыпается лишь от негромкого «приехали» и как слепой котёнок оглядывается по сторонам, пытаясь понять, куда Тэхён его привёз. — Это не мой дом, — зевая и кутаясь в приятно пахнущую куртку, констатирует Чонгук. Ему требуется порядка пяти секунд, чтобы осознать, что так его собственная одежда не пахнет. Запах сладковатый, свежий, похожий на хлопок. Вещи Чонгука пахнут обычным порошком, совершенно не так притягательно. Тэхён отдал свою куртку, даже накрыл его несмотря на то, что в салоне автомобиля и так тепло. — Давай, Чонгук, просыпайся и вылезай. Тёплая куртка исчезает с плеч, и дверь со стороны водителя хлопает, означая, что хозяин покинул машину. Нехотя Чонгук всё же выходит вслед за Тэхёном. Сильный порыв ветра тут же обдувает волосы и одежду. Вокруг — жилой квартал и какой-то парк. Непонятно, зачем они вообще сюда приехали. — Где мы? — интересуется Чонгук, потирая глаза. — Возле моей квартиры. — Я не пойду к тебе! — А я тебя и не звал. Сегодня мы идём в другое место, — совершенно невозмутимо отвечает Тэхён и, не заботясь о наличии пешеходного перехода, переходит дорогу и идёт по направлению к парку. — Хватит стоять на месте. Ничего не остаётся, кроме как повиноваться порыву последовать за Тэхёном, побыть с ним ещё немного. Чонгук разглядывает его волосы, которые слегка раздувает ветер и упускает тот момент, когда нужно оторвать взгляд от человека и посмотреть, насколько же прекрасен парк от ворот и до самой последней скульптуры. — Это парк Густава Вигеланда, — негромко озвучивает Тэхён, как только они с Чонгуком равняются. — Всё здесь – его рук дело. В феврале тут мало кого встретишь, — он кивает в сторону редких прохожих. — Летом здесь собираются все, кому не лень. Обычно они гуляют с собаками, бегают или просто устраивают пикники. Это просто часть северной натуры — чувствовать себя комфортно в любом месте. Слышал, что в Дании устраивают семейные посиделки на кладбищах. — Здесь красиво. Чонгук оглядывается по сторонам словно маленький ребёнок, которого впервые привели в парк аттракционов. Он замечает первую статую и внимательно начинает её разглядывать. Перед ним скульптура голой женщины, которая держит крохотного малыша на руках. Напротив — два мальчика, смотрящих в небо. Чонгук останавливается чуть ли не у каждого изваяния, чтобы разглядеть поближе. — Вигеланд создавал только этот мост больше восьми лет, — останавливается рядом Тэхён. — Сколько скульптур тут всего? — Более двухсот. Что же, люди, творящие искусство, воистину поразительны. В них всегда присутствует эта безудержная потребность создавать, даже во вред себе и своему здоровью. Такие люди творят невозможное, иногда делая это в одиночку. Им горы по колено. А у Чонгука дух захватывает от них. Сам он не такой. В какой-то степени недотрога и, может быть, слегка педант. Из тех, кто прилагает достаточно усилий для хорошего результата и из тех, кто никогда не прыгает выше своей головы. Возможно, это причина, почему он смотрит на Тэхёна так. Тот ведь совсем другой. Как Мунк или Вигеланд разрушит себя основательно, но создаст что-то по истине перехватывающее дыхание, то, от чего кровь стынет в жилах. Каждое его выступление — жизнь, фурор и смерть. Совершенно не как у других. Тэхён самобытный во всём. Чонгук идёт за ним по мосту, который с двух сторон обрамлён статуями и осознаёт, что самое пленительное — этот самый никогда не сутулящийся человек в чёрном пальто с густой шевелюрой, который на мгновение оборачивается, и без слов понятно, что он хочет уточнить что-то в духе: «ты скоро?» или чуть более грубое, но совершенно в его стиле «пошли уже». И Чонгук идёт. — Если присмотреться, то все скульптуры подразумевают под собой отношения между мужчиной и женщиной и взаимоотношения детей и взрослых. А это, — он останавливается у изваяния рассерженного мальчика, топающего ногой, — самая популярная часть композиции. Я нахожу его очень похожим на тебя, когда ты злишься. Тэхён явно остаётся доволен своим высказыванием и широко самодовольно улыбается. Чонгук проходит мимо, намеренно слегка задевая его плечом: — Ты такой дурак. Впереди виднеется высокая колонна и неработающий фонтан, именно к ним намеревается подойти Чонгук. Сам же Ким быстро его догоняет и как ни в чём не бывало, сунув руки в карманы, идёт рядом. — Не понимаю, что тебя так разозлило. Эту статую крали несколько раз. Можно сказать, я сделал тебе комплимент, сравнив с самым востребованным объектом. — Он просто самый лёгкий. Если бы столько весила любая другая скульптура, то спёрли бы и её. — Знаешь, Чонгук, а твой норвежский стал просто превосходным. Буду думать, что это моя заслуга. — Не беси меня. До фонтана идут в тишине. Остановившись у его основания, Тэхён не произносит ни слова, даёт Чонгуку поразмышлять и рассмотреть всё. — Люди как будто части деревьев, — шепчет Чон себе под нос. — Жизнь, — так же негромко отзывается Тэхён. — С самого рождения и до смерти. Каждое дерево символизирует определённый этап. Жаль, что фонтан отключён, и воды нет. Я всегда находил в этом символизм. — Жизнь быстротечна? — спрашивает Чонгук. — Быстротечна, — звучит тихий ответ. Лицо Тэхёна становится печальным. Он словно вспомнил что-то грустное, что заставило его не просто окунуться в воспоминания с головой, а едва не утопиться в них. — Расскажи про Вигеланда, — просит Чонгук в попытке его отвлечь. Тэхён поднимает голову и вопросительно смотрит, выглядя абсолютно поражённым, словно никто и никогда не просил его об этом. — Это неинтересно. — Мне всё интересно, — убеждает Чонгук, подходя ближе. Он никогда не думал, что холодный, неприступный, как скала, человек может оказаться настолько глубоко сломленным, боящимся людей и их мнений. Выглядит всё так, будто Тэхёна всю жизнь тыкали носом в его несовершенства и заставили поверить в то, что все его знания никому не сдались. И он всю жизнь хранил всё для себя, испытывая страх открыться кому-нибудь. — На самом деле ничего примечательного нет. Вигланд был таким же упрямцем, как и Мунк. Не переносил на дух натурализм, которому его учили. Он хотел изображать неоромантизм или символизм. И с самого начала знал, что все его работы будут о переживаниях людей, о их жизни. Он делал всегда всё с точностью наоборот от того, как его учили. У него был свой стиль, другого он не хотел. Чонгук слушает внимательно и медленно следует за Тэхёном к самому высокому сооружению парка – гигантской колонне, состоящей из цепляющихся друг за друга людей. — Мне кажется, тематика очень схожа с творчеством Мунка, — озвучивает мысль Чон. — Они оба здорово друг на друга повлияли, хоть никогда никому в этом не признавались. — Подожди. Мунк и Вигеланд были знакомы? — Они какое-то время дружили, — на лице Тэхёна на мгновение появляется улыбка, будто он вспомнил нечто забавное. — Мунк познакомился с Густавом Вигеландом ещё в Берлине, куда съезжались все норвежские деятели искусства в те года. Они жили некоторое время вместе на мансарде и делили друг с другом всё: жильё, мастерскую и женщин. По очереди могли гулять с одной и той же. Однажды Мунк пошёл на свидание с девушкой, которую должен был сопровождать в тот вечер Густав. Вигеланд настолько разозлился, что поджидал его в подъезде, а когда Мунк вернулся, он кинул в него бюст, который сам же и слепил с него. Едва не попал, но Мунк, здорово испугавшись, тут же сел на поезд и уехал из Германии. Решил, что не может там быть, пока там «беснуется Вигеланд». — Очень в духе Мунка, — посмеивается Чонгук. — Более того, он потом постоянно утверждал, что творчество Вигеланда ему не по душе. Лишь только тот расколотый бюст был хорош, сказал даже, что это «может быть, самое лучшее, что он сделал». А все остальные идеи, по его мнению, Густав воровал. Но я думаю, что та дружба всё равно не прошла для них незаметно. Вигеланд стал выдвигать смерть на один план с жизнью в своих работах, а Мунк стал проявлять интерес к изображению людей обнажёнными. — Они правда похожи, — соглашается Чонгук. — Вспыльчивый скульптор и художник-чудак. Оба за всю свою жизнь из-за характера растеряли почти всех друзей и родных. И умерли в одиночестве. Некоторое время они оба молча стоят перед внушительным монолитом из переплетенных людских тел. Как поднялись к нему по ступенькам – ни один не помнит. Оба потеряли счёт времени, и солнце начало уходить за горизонт, оставляя свой яркий оранжевый отблеск на крупнейшем творении Вигеланда. — Мне нечего тут сказать. Я привык считать, что в монолите каждый видит своё. Хотя так, наверное, правильно поступать со всем искусством, – задумчиво говорит Тэхён. — И что видишь ты? Секундная тишина. Тэхён проходит мимо Чонгука и садится на последнюю ступеньку, словно сейчас лето и ему совсем не холодно сидеть на граните. — Боль. Вот и весь его короткий и ёмкий ответ. Всё то, чем он мучает себя и то, что ищет в искусстве. Кто же так сломал тебя? Кто причинил тебе всю эту боль, с которой ты не в силах справиться один? Едва ли когда-нибудь Чонгук узнает правду, ну, а пока он готов подождать, и в подтверждении своих мыслей он бесшумно подходит и садится рядом. Гранит и в самом деле холодный, но жар от того, как близко они друг к другу находятся, пронзает обоих разом. — Кем ты хотел стать в детстве? — вдруг спрашивает Чонгук, спустя несколько минут молчания в попытке сбавить полыхание в области груди. — Или это тоже одна из твоих тайн? — Ихтиологом, — сразу же отвечает Тэхён. — Перестань. Ты только что эту профессию выдумал. Я так и понял, что ничего ты мне правдивого не скажешь. — Это не враньё! — возмущается Ким. По тому, как его голос полон негодования, можно понять, что это предположение Чонгука его отчасти задело. — Ихтиологи это учёные, которые специализируются на рыбах! — Почему тогда ты хотел заняться этим? — не понимает Чонгук. Ким Тэхён — это изящность, доведённая до совершенства. Он красивый, своенравный и упёртый. Лёд — вот единственное, что ему подходило, то, для чего он родился. Никак не больничный халат, который он носит сейчас, или просиживание в лабораториях, дабы разглядывать рыб, о котором он мечтал раньше. — Вообще я очень хотел специализироваться на акулах, — внезапно озвучивает Тэхён и, поймав удивлённый взгляд Чонгука, тут же начинает смеяться. — Перестань делать такое лицо, словно я придумываю самые несуразные небылицы. — Так оно и есть! Какие акулы? Где бы ты их в Норвегии взял? — На самом деле акулы в Северном море есть. Конечно, не так много, как у берегов Австралии, но водятся такие виды, как катран, сельдевая акула, кошачья… она кстати на тебя очень похожа! Чонгук слегка толкает Тэхёна в плечо: — Что ещё я от тебя услышу? Про мои толстые ноги и сходство со злым ребёнком и с акулой я наслушался. — Я не говорил, что твои ноги такие! Я просто сказал, что бёдра мясистые. Это же совсем другое. По моему мнению, это был очень хороший комплимент. — Ты ужасен, — заключает Чонгук, качая головой. Внезапно он осознаёт, что совсем не злится. С Тэхёном легко и забавно, даже когда он придумывает эти странные «комплименты». Сейчас он совершенно обычный парень, и разговоры с ним напоминают о времени, проведённым в компании Чимина. Как будто между Чонгуком и Тэхёном не было прежней неприступной глыбы льда. Все старые конфликты забываются, и никакой злости за те слова не остаётся. Парк Вигеланда и правда действует волшебно. — В детстве я очень любил морских животных. Я помню, как все мальчики и девочки были увлечены динозаврами. Мне никогда они не нравились. Разглядывать медуз, морских звёзд и рыб было интереснее. Однажды мама принесла домой большую энциклопедию, и я впервые увидел белую акулу. Я подбегал к маме и спрашивал про неё, поскольку тогда читать не особо любил. А она придумывала страшные истории про то, как эта акула загрызла сто человек за один раз. — Ты верил ей? — негромко и теплотой в голосе уточняет Чонгук, чувствуя, как сердце ускоряется от внезапной искренности Тэхёна. — Конечно. Я слушал эту историю каждый день. Иногда она придумывала новые, по типу того, как акула откусила ребёнку ногу, когда тот далеко отплыл от берега. Я любил всё, что она рассказывала. Позже я уже сам начал читать, наверное, со стороны даже казался помешанным. Конечно, с годами мне стали нравится не только акулы. Меня интересовали ещё ядовитые змеи и пауки — всё то, что могло навредить человеку. Но океан меня привлекал больше. Он настолько не исследован, что я чувствовал всю опасность воды. Я часто приходил к Северному морю и гадал, как же там на глубине. Это очень успокаивало и утешало меня. — Я тоже в детстве любил море. Я приходил на берег и наблюдал за чайками весь день, — внезапно делится Чонгук, и поддавшись мгновению, устало кладёт голову на плечо Тэхёну. Первые секунды он думает, что совершил ошибку, и его отпихнут, но время продолжает бежать, а они оба так и замирают. Каждый дышит через раз, боясь, что это причинит дискомфорт другому, пошевелись они хоть на миллиметр. В феврале Осло особенно ужасен из-за ледяного ветра и дождя со снегом. Но в этот раз это становится самым прекрасным временем. Всё отступает на второй план, и Чонгук концентрируется на том, какая мягкая ткань у пальто Тэхёна. Провести бы так всю жизнь. В этой гармонии, в этом беспорядке их взаимоотношений, как бы противоречиво это не звучало. Если все их споры и ссоры будут заканчиваться вот так, то можно же жить с этим. Ведь через пару секунд щека Тэхёна соприкасается с макушкой Чонгука, и они своеобразно, без слов и касаний рук, трогательно и нежно оставляют себя среди статуй Вигеланда, впервые за долгое время позволяя себе что-то настолько морально интимное. — Знаешь, а когда-то Искандер очень хотел, чтобы ты полюбил Норвегию, даже просил меня тебе помочь в этом, — тихо говорит Тэхён, боясь испортить момент. Почему ему сейчас это вообще пришло в голову? — Ты согласился? — Подумал, что будет неплохо, если ещё одно сердце затрепещет от северной красоты. Чонгук слегка улыбается от такой вычурной формулировки и неожиданно спрашивает: — Что, заставишь меня полюбить Норвегию? Ответ сразу не следует. Тэхён отстраняется первым, и тоска по его теплу тут же застаёт Чонгука врасплох. Как же удобно и хорошо было, когда они были так близко. — Брошу её к твоим ногам и не оставлю тебе выбора. Из Чонгука выбивает разом весь воздух. Он понимает, что это все совершенно не серьёзно: не обладает Тэхён таким влиянием и авторитетом, чтобы совершить такое. Но то, с какой уверенностью и проникновенностью это звучало, полностью обескураживает. — Это будет сложно осуществить, — неловко улыбается Чонгук, разглядывая зачем-то шнурки собственных кроссовок. — Сложно не значит невозможно, — задумчиво отвечает Тэхён, и пару мгновений молчит, прежде чем не решается снова заговорить. — Не бери в голову. Куда тебя отвезти? — А я не нанимал водителя, — едва уловимо улыбается Чонгук, наблюдая за самым противоречивым и интересным человеком в его жизни. Тэхён, склонив голову, взглядом провожает последние греющие солнечные лучи. От него веет безудержным спокойствием, которое позволяет обоим впервые по-настоящему насладиться обществом друг друга, не спорить и не ругаться. Промозглый ветер становиться не таким неприятным, а совершенно наоборот освежающими, пускающим табун мурашек по рукам и уносящим каждую мысль. Как же, должно быть, прекрасна Норвегия в глазах Тэхёна. Какой чистой любовью его сердце горит к своей Родине. Каждый раз, когда его взор обращён к северной природе, всё время мира для него теряет свой ход. — Тэхён, — зовёт его внезапно Чонгук. Он хочет сказать о том, как впервые в нём тоже что-то переломилось, и крохотный огонёк неведомого чувства к Норвегии вспыхнул, но он кусает щеку изнутри и молчит, боясь, что такие слова сейчас будут лишними и откровенными. Тэхён отводит свой взгляд от пейзажа и с таким же пронизывающим всю душу вниманием и неожиданной теплотой смотрит на своего собеседника, словно он так же прекрасен, как и Норвегия в его глазах. Чонгук гонит прочь эти ненужные и глупые мысли, всё, чего он сейчас по-настоящему хочет – продлить это мгновение, войти в эту чужую ледяную воду, задержать дыхание и дать себе утонуть. — Отвези меня к Северному морю.