Геттопаразит

— Где болит? «Там, где никому не видно, — подумал я...» — Рэй Брэдбери.

Март 2009, Осло Арне просыпается от резкой боли в животе, а через пару секунд чувствует рвотный позыв. Перед глазами всё плывёт. Он в рекордные сроки поднимается с кровати и бежит в туалет. Выворачивает его прямо на полу в прихожей. О том, как будет всё это убирать, не думает. Все органы внутри словно перекручиваются, и от боли он едва ли может нормально дышать. Из-за того, что со вчерашнего дня он ничего не ел, стошнило его вонючей желто-зелёной жидкостью. — Вот же ж, — едва не задыхается он. Мгновенный приступ жалости к самому себе не радует. Для Арне это всё слабость, которой нельзя поселяться в мыслях. Один раз допустишь, а потом всю жизнь ходи и мучайся. Телефон его остался в комнате, и Арне не может даже сориентироваться, который сейчас час. Он медленно встаёт и, стараясь не вляпаться в мерзкую жижу, плетётся до ванной. В зеркало на него смотрит совершенно другой человек. Незнакомец, которого жизнь явно не пощадила. Арне не из тех парней, которые как-то переживают о своём внешнем виде, он просто знает, что в мире полно людей, выглядящих хуже, и ещё миллион, кто в разы красивее. Тем не менее, привести себя в порядок стоит. В первую очередь из-за предстоящей важной встречи. — Ебаный пиздец, — коротко комментирует, вздыхая и умываясь ледяной водой. Хочется смыть с себя эту усталость, чтобы все бессонные ночи оставить позади, чтобы ни один след его внутренней болезни не просочился. Просто чтобы жить как раньше. Он замирает. Как. Раньше. Медленно про себя пережёвывает эти слова и, чуть ли не давясь, проглатывает. Вот значит, как оно может болеть. А сейчас вдвойне остро, ощутимо до спазмов и тошноты. Чтобы прийти в себя, Арне встаёт под ледяные струи душа, но облегчения не чувствует. То ли мысли, то ли вечные боли от гастрита в самом деле измучили его. Желудок болит вне зависимости, ел ли Арне что-то или нет. Готовить полезную еду совсем не про него. В ходильнике остатки пива и пиццы с предыдущей тусовки. Всё, как и всегда, плохо и безнадёжно. В комнату возвращается, шлепая мокрыми ногами по полу и оставляя за собой кучу капель. Не было ни сил, ни желания вытираться. Всё равно тело высохнет, или постельное белье впитает в себя влагу. Без сил Арне валится на кровать. Спать не хочется, размозжить голову об стену и, наконец, умереть — очень. Когда он успел так потеряться? Когда позволил себе стать слабым и немощным? Конечно, окружающие этого не видят. Едва ли парни из компании хоть когда-нибудь беспокоились о его состоянии. В конце концов, Арне прекрасный актёр. Его можно любить, можно ненавидеть, но знать настоящего его — под запретом. Эту часть себя, что вечно рвалась к людям и, превозмогая свои собственные желания и чувства, отдавала себя другим, он похоронил. Ещё в тот день. У леса. Сто двадцать четыре ненавистных километра от Осло. День, когда он вдруг осознал, что как раньше не выйдет. И теперь он уже другой. Арне номер два. Идеальный двойник, превосходный манипулятор и самый злой человек на Земле. Он создал такой образ, до которого невозможно докоснуться и к которому нет никакого шанса хоть на миллиметр приблизиться. Всё, чего ему хотелось — чтобы больше ни один человек не причинил боли ни ему, ни его брату. Так почему так вышло, что сейчас болит сильнее, чем в тот день? Сейчас болит нещадно, что хочется плакать навзрыд и умолять кого-нибудь о помощи. Всё-таки время никогда не лечило. Оно помогало забыть детали, чтобы становилось легче. Но с Арне даже это не сработало. Он застрял в одном и том же кинотеатре и смотрит один и тот же фильм уже который год. Видеть Тэхена счастливым оказалось гораздо больнее, чем Арне мог себе представить. Это вызвало в нем сперва невероятную горечь, затем обиду, зависть и лишь потом злость. Тэхён продолжал жить дальше, а Арне так и остался в этом кошмаре. Всё должно было быть наоборот. Даже спустя пару часов, когда Арне окончательно понял, что поспать не выйдет, и начал собираться к брату, он продолжал очень сильно злиться на Тэхена за то, что тот даже ни разу не пришёл к Эитри. Такая эгоистичная тварь, коей Ким является, конечно выберет прожигать свою жизнь, а не позаботиться о том человеке, который принял весь удар на себя. К десяти утра приходит сообщение из клиники. С хмурым лицом Арне читает о наличии противопоказания к сдаче крови и хочет вновь удавиться. Как будто судьба навечно внесла его в список плохих людей, и каждый раз, когда он пытается сделать что-то хорошее, всё рушится. Хочется же по-человечески идти прямой дорогой, а не блуждать в лабиринте. Хочется быть с самим собой в согласии, а не вечном споре. У Арне всегда всё получается наоборот. Но он больше не гонится за всеобщей любовью, он хочет быть хорошим в своих глазах и глазах брата. Больше никто не нужен. Раньше был ещё Тэхён. Тогда Арне тянулся к нему, старался делать множество полезных и хороших дел для общества, чтобы его, как и Кима, везде замечали и хвалили. Вот только никому невдомек было, что Тэхён — отполированное воском идеальное яблочко, давно сгнившее внутри. Когда Арне это понял, он тоже перестал стараться строить из себя не пойми кого. Если он настоящая тварь, пусть тогда каждый это сразу и видит. Притворство всегда лишнее. До тюрьмы, в которой отбывает наказание Эитри, приходится добираться на нескольких транспортах, начиная с автобуса, а затем уже пересаживаясь на электричку. Дорога Арне уже давно перестала уматывать, он погружается в долгие размышления и мнёт подол кофты, сильно нервничая, впрочем, как и перед любой другой встречей с братом. Самое плохое в их нынешних отношениях - это невозможность поспевать за изменениями в друг друге. В колонию Арне провожал одного человека, а сейчас едет уже совсем к другому. Обогрев в вагоне по ощущениям выкрутили на полную мощность, Арне снимает куртку и прижимается горячим лбом к стеклу. На крохотные мгновения чувствует, что духота его отпускает. Жаль только, нельзя никак заткнуть двух дам, сидящих по левую сторону и беспрерывно обсуждающих какую-то кошку Маргарет, разбившую вазу, и высадку тюльпанов. На следующей остановке заходит женщина с ребёнком. Мальчишка на вид семилетний, шебутной и раздражающе громкий. Помимо нескольких пробежек вдоль вагона он громко называет всё, что видит: — Это окно, это пол, это тетя один, это тетя два, это книга, это хмурый дядя, а это сумка… На «хмуром дяде» Арне захотелось истерически посмеяться, ведь кроме него в вагоне не было больше мужчин, соответственно ремарка была сказана явно в его адрес. Что же, быть хмурым дядей даже приятно. С таким мало кто станет говорить. С каждой станцией народ прибавляется, и поезд оживает. Два полных, бородатых мужика, похожих скорее на ирландцев из-за рыжего цвета волос, решают обсудить рыбалку, в то время как одна девушка с резким и неприятным, будто бы мужским запахом парфюма громко говорит по-телефону о чём-то, во что Арне даже не желает вслушиваться. Умиротворением, тишиной и гармонией веет лишь от трёх бабушек, которые сидят в конце вагона и что-то вяжут. Сам Арне в руках ни разу спицы не держал и понятия не имеет, как и что надо делать, он сам даже не в состоянии зашить себе одежду, не говоря уже о создании новой. Тем не менее, к компании бабушек он желает больше всего присоединиться, чтобы отдалиться от всего этого неприятного и громкого слияния чужих голосов. Некоторое время Арне даже раздумывает, а не пересесть ли ему вообще в другой вагон, но тут же понимает, что шум найдёт его везде. Именно поэтому оставшуюся поездку он проводит в тщетных попытках хотя бы задремать. Усталость с него можно сдирать слой за слоем, и, казалось бы, ему впору при каждом удобном случае спать, но не выходит расслабиться нигде. Всё-таки кошмарное это состояние — бессонница. По началу кажется, будто ты овладеваешь такой удивительной способностью, и теперь у тебя больше часов в сутки. Живи не хочу, так сказать. Позже эйфория проходит, и чувствуется только то, что твой мозг медленно плавится, а тело больше не подлежит твоему контролю. Значительная часть информации забывается, ты злой, рассеянный, а ближе к часам пяти утра тебя пробивает на внезапные приступы смеха, истерик и бог знает чего ещё. С каждым днём ты всё меньше себя узнаешь, да и вообще теряешь всякое желание знать себя. Арне как-то раз обращался за помощью. Пришёл в крошечный офис, и посреди белых стен, кресел, окон выглядел он высокой мрачной тучей. Психотерапевт после продолжительной диагностики выписал таблетки с седативным эффектом. По словам врача, это должно было помочь успокоить нервы и принести облегчающий сон. По своей сути так оно и было, но присутствовал довольно значительный подвох. Спать хотелось всегда и везде. Арне не мог сконцентрироваться ни на чём. По вечерам он не успевал выполнять домашнее задание, так и засыпал за столом, после чего на утро болела спина. На пары он постоянно приходил не вовремя из-за того, что не мог проснуться. И вся его жизнь начала сокращаться до пяти часов бодрствования в сутки. Самое горькое было то, что не было никого, кто мог бы поддержать или просто побыть рядом. Арне невероятно сильно боялся, что брат узнает об этих проблемах. Именно этот страх помог ему скрывать всё, держать все свои эмоции при себе. Вот только никому дела не было. После Тэхёна у него не было ни одного настоящего друга. Эта мысль оглушает до шума в ушах и заставляет всего Арне сжаться. Лёгкий и ноющий комочек жалости к самому себе непрерывно начинает тянуть и зудеть где-то глубоко в груди. В конечном итоге его со всеми этими ментальными проблемами бросили одного, никому он больше не нужен, и ни один человек не проявлял с тех пор к нему заботу. Даже родной брат, которого Арне любит больше всех людей на Земле. В полдень поезд пребывает на конечную станцию, и Арне покидает вагон в приподнятом настроении от осознания того, что все эти люди больше не будут его донимать своими разговорами и шумом. Арне набирает побольше воздуха и чувствует, как голова начинает слегка кружиться от восхищения и удовольствия. Как же хорошо в глубинке Норвегии! Там, где нет этой европейской прилизанности и совершенства во всём. Норвегия — это не про Осло. Норвегия — это маленькие узкие улочки с каменистыми дорожками, ровненькие цветные домики, вдоль которых выстаиваются фонари, скамейки, деревья и клумбы, это тяжелый горный воздух и захватывающие дух виды с высоты, это фьорды с водопадами, берега холодных морей, усыпанные цветами, которые то и дело топчутся пасущимися овцами. Это голая природа, к которой едва ли человек приложил руку. Каждый норвежец, по-настоящему любящий любой уголок этой страны, боится лишь одного: того, что в руках современности, технологий, прогресса и чужих людей этот крохотный рай может совсем скоро потерять свою уникальность и первобытность. Поэтому родители, брат и Тэхён так и воспитывали Арне с этим недоверием к иностранцам, которое вскоре приняло более агрессивный и категоричный оттенок. До тюрьмы приходится идти пешком. Арне слегка мёрзнет, ведь после тёплого вагона у него складывается ощущение, что он попал в Антарктиду. При всей красоте природы из-за сильных ветров на улице невероятно холодно. — Ты сегодня не в настроении? — встречая у ворот колонии, уточняет Сингрид, одна из команды охранников. — Я в норме, — пожимает плечами Арне. Живот внезапно вновь прихватило, и стоило титанических усилий никак не показывать свою боль. — Я всё хотела спросить, — сопровождающая Сингрид пытается завести разговор. Хочется послать её и идти одному. — Почему Эитри так и не возвращается домой? Многие американцы всё бы отдали, чтобы раз в неделю побыть вне тюрьмы с семьей. «Потому что он увидит, что Тэхён его не ждёт, и это разобьёт ему сердце.» — Хуй его знает, — отвечает Арне, сжимая руки в карманах. Нестерпимо хочется курить, но ещё больше — развернуться и пойти домой. Дело не в том, что Арне не соскучился по брату или не любит его. Самое неприятное, когда он… — Где Тэхён? — грубо звучит где-то слева. Арне поворачивает голову в направлении звука, и взгляд сталкивается с человеком, который уже мало походит на того, кем он был два года назад. Старший брат возмужал, стал шире в плечах, крупнее. Его темные кудрявые волосы больше не придают ему милый вид, теперь они, коротко подстриженные, создают на Эитри вид какого-то бандита. Даже взгляд теперь у него более острый, цепкий, как будто больше от него ничего нельзя скрыть. Арне прекращает зрительный контакт, краем глаза замечает лишь, как фигура Сингрид удаляется. Теперь они наедине с братом. Арне смотрит на ноги, разглядывая свои грязные, некогда белые кроссовки и не знает, что ему ответить. — На меня посмотри, — всё ещё холодно и грубо приказывает Эитри. Приходится подчиниться. Тяжело вздохнув, Арне поднимает взгляд. Он понимает, что выглядит не лучшим образом, но ничего поделать с этим не может. — Ты же знаешь, Тэхён всегда занят. Он ещё учится и работает, — едва слышно бормочет себе под нос. — Понимаю, — взгляд у Эитри теплеет. — Но я устал получать от него только письма. Два года уже прошло. Я хочу увидеть его. Хочу посмотреть, как он вырос. Арне ничего не отвечает. Ему очень тошно на душе за всё то враньё, которому он позволил вылиться наружу и принять такой масштаб. Он медленно перебирает ногами и следует за братом в гостевой домик, где они смогут отогреться. — Ты стал таким худым, — сбрасывая куртку на пол и проходя вглубь скромной деревянной постройки, между делом отмечает Эитри. — Чем ты питаешься? Беседа принимает нужное русло, будто бы не было всего того, что произошло тогда. Чувствуется, словно между ними нет той трещины, ведь Эитри заботится о своём младшем брате, и они самая обычная крохотная семья. От этого внезапного тёплого чувства Арне послушно следует по коридору в сторону кухни и с дуру отвечает правду: — Чем попало. И тут же приходится прикусить язык и внутренне покрыть себя матом за такую вольность. Внезапный тихий смешок ошеломляет. Арне поднимает взгляд и тут же вздрагивает всем телом от того, как же близко к нему подошёл старший брат. Но тот не выглядит рассерженным. Даже наоборот, Эитри улыбается. — Ты такой шутник, — он внезапно коротко чмокает Арне в макушку и взъерошивает ему волосы, после чего отходит, будто бы ничего и не было. — Быть здоровым очень важно в наше время. Ты же не хочешь сдохнуть раньше срока. Бери пример с Тэхёна. Он тоже худой, но, в отличие от тебя, не выглядит как дохлый червь на шпажке. К своему удивлению Арне начинает потихоньку злиться. Он чувствует этот опасный огонёк и старается его подавить, потому что из всех ссор и скандалов Эитри всегда выходил победителем. А ссориться сейчас, в это крохотное мгновение их редкого общения, просто глупо. — Я понимаю. Мне кажется, я просто становлюсь вегетарианцем. Я правда стал есть меньше мяса, — врёт он, чтобы сгладить ситуацию. — Тогда хорошо, — Эитри включает плиту, достаёт из небольшого холодильника яица и делает им двоим яичницу. — Я просто переживаю за тебя. Учись хорошо, питайся правильно и не ссорься с Тэхёном. Ты должен уважать его так же, как и меня. — Почему ты не хочешь приехать на один день в город? — тихо интересуется Арне, садясь за стол и игнорируя все глупые наставления. — Это сделает мне больно. Тут хорошо, правда хорошо, мне не на что жаловаться, — рассказывает Эитри, пока готовит еду. — Я мастерю мебель, получаю за это деньги, ем хорошо, много гуляю… но это всё равно не свобода. Один день принесёт мне лишь горечь того, что он не будет длиться столько, сколько я бы хотел. Арне кивает и прикрывает глаза. От запаха яичницы хочется блевать. Дело не в том, что она плоха, а в том, что организм отторгает почти всю еду. — Ты не думал о том, что ваша дружба с Тэхёном перестанет быть такой крепкой? Ну, когда ты выйдешь… — Не ваша, а наша. Мы оба с ним дружим, — Эитри строго отмечает и ставит на стол две тарелки. Порция для Арне почти в два раза больше. — И перестань это говорить, как будто Тэхён нас бросил. — Но он же не приходит к тебе… — Как будто ты его не знаешь! — вырывается из брата как-то зло и обиженно. — У него взрослая жизнь. Тебе такая тоже бы не помешала. — Ты сам первый и начинаешь про него спрашивать! — заводится с пол оборота Арне, и забывает напрочь про всю рациональность и свои мысли о ненужности ссор прямо сейчас. — Да, я не приходил к тебе два месяца. У меня были экзамены. Ты даже не спросил меня, как я их сдал! И ты вообще не в курсе, что я стал заниматься бегом и хочу попробовать себя в марафоне. Тебе просто плевать на меня! — Мне плевать?! — Эитри откладывает свою тарелку, к которой даже не притронулся и встаёт из-за стола. Коршуном возвышается над младшим братом, давя его своим авторитетом. — Я спокоен за тебя, потому что рядом с тобой Тэхён. Я знаю, что даже если с тобой что-то случится, он твоя опора и поддержка. А не я, сидящий здесь. Мне нет никакого дела, чем ты там занят, главное, что ты здоров, одет и накормлен. У тебя есть он. Перестань воспринимать Тэхёна за неродного человека. Он. Именно он, заметь, а не я, рядом с тобой. — ДА ГДЕ ОН?! — внезапно очень громко кричит Арне, так же вставая. Он чувствует, как слёзы скапливаются в уголках глаз и ничего поделать не может с собой. Вот такой он слабый и маленький рядом со старшим братом. В детстве было так же. Эитри мог защитить Арне от всех обидчиков, но при этом обижал сам. А его слова были всегда намного больнее, чем от других людей. Эитри всегда знал то самое слабое место или же находил его с невероятно быстрой скоростью. В те годы, пока мать ещё была жива, Эитри часто заставлял младшего брата делать что-то по дому, говоря, что в противном случае мама умрет. Арне плакал и подчинялся. Был лишь один человек, способный предотвращать это манипулирование. Всё-таки, как ни крути, в Тэхёне Эитри души не чаял. Ведь с Тэхёном нельзя было обходиться как с Арне. Тэ же был нежным и эмоциональным ребёнком. А после, как вишенка на торте, Эитри ещё и влюбился в него. Конечно, это никак не обсуждалось вслух. Более того, первое время всё списывалось на сильную братскую привязанность. Если бы только Арне случайно не застал тот их прощальный поцелуй… … когда два родных силуэта у самого окна в их гостиной на прошлой квартире прижимались телами очень крепко, нежно касаясь друг друга губами, обнимая руками... Кажется, на Тэхёне даже не было ничего надето сверху. Темноту разбавляли их тихие перешептывания: «…я всё решил…» «…довольно трудно будет так…» «…Ты будешь меня ждать?…» «Буду приходить каждый день.» — Вы с Тэхёном больше, чем друзья? — сложив руки на груди, сразу же спросил Арне, столкнувшись с братом уже утром на кухне. — Даже не отмазывайся. Я вас видел вчера. — Ничего больше не было, чем то, что ты увидел. Тэхён снова был пьяный в доску и ничего не соображал. Я его люблю. Но знаю, что он меня – нет. Я просто не смог так с ним поступить, — пожал плечами Эитри, заваривая себе кофе. Сейчас крайне больно вспоминать тот разговор. Словно это было сто лет назад. В параллельной вселенной. Тэхён изменился, Арне тоже, а Эитри, сменивший лишь внешность, стоит на той же точке и упрямо талдычит своё: — Я последний раз тебе повторяю. Тэхён твой брат. Я хочу, чтобы ты себе это в свою ёбаную и пустую черепную коробку вбил. Пусть он не приходит ко мне, но если у тебя проблемы, то ты собираешь все свои сопли и идёшь к нему. Я на твои слёзы не ведусь. Ты взрослый человек и веди себя соответствующе. — Ты дурак, — Арне качает головой, не желая больше всё это слушать. Одной рукой утирает все свои непрошеные и скудные слёзы. — И ещё одно. — ладонь грубо отдирают от лица и требуют без слов поднять взгляд. — Раз уж у тебя такие проблемы в общении с Тэ, тогда я хочу, чтобы в следующий раз, когда ты снова сюда решишь заявиться, ты приходил только с ним. Чтобы мы втроём всё обсудили. Без Тэхёна чтобы ноги твоей здесь не было. Ты меня понял? — руку грубо сжали, и Арне тихо пискнул, тут же закивав головой, пока его не отпустили. — А теперь пошёл вон отсюда. Ты испортил мне настроение. Уже накидывая куртку в коридоре, Арне почувствовал, как крупные капли начали вновь стекать по щекам. Как же нечеловечески больно его разрывало на части. Он не запомнил, как вышел за пределы тюрьмы, быть может, Сингрид вновь его сопровождала и даже спрашивала о причине слёз, или же он всё это время шёл один, пока другой охранник у входа не выпустил его за забор? Арне ничего не запомнил. Слёзы уже высохли, но пустота внутри была похожа на пулю прошедшую через сердце насквозь. Он остановился у какой-то ели, и его снова долго рвало желудочным соком. Сколько же в нем сломалось из-за одного человека.

***

Всё содержимое двух коробок и сам Тэхён валятся на кровать. — Я просил одну книгу, а не весь книжный магазин, — закатывает Чонгук глаза. — И вообще я думал, что ты одолжишь мне что-нибудь из своей коллекции. Я бы потом вернул. — Мои книги невозможно читать. Я пишу в них ручками и карандашами, заезжаю на текст, ломаю корешки, и на обложках в самом конце я описываю целый водопад из моих мыслей. — Ты сказал, и я захотел их ещё больше, — ворчит себе под нос Чонгук, садится на пол рядом с кроватью и принимается разбирать всё то, что накупил Тэхён. Уголок губ сам ползёт вверх. С этой полуулыбкой Чонгук чувствует себя смущенно, словно он совершенно не должен так реагировать. Но, как бы не старался, не выходит по-другому. Это уже что-то привычное. Сначала написать Тэхёну что-нибудь утром и переписываться с ним, пока чистит зубы, собирает Хосока в школу и завтракает, из-за чего все дела растягиваются, но становятся настолько приятными, что улыбку не удаётся сдерживать. В обед между занятиями сидеть в его машине и слушать музыку. И в конце концов обойти весь Осло вместе так, что город уже кажется совершенно крохотным и обычным. Не понятно, эту ли цель преследовал Тэхён, но Чонгуку стало мало всего. Ему хотелось увидеть и прочувствовать всю Норвегию. С её водопадами, горами, полями и берегами. Совершенно нетронутую цивилизацией. И Тэхён, кажется, лишь обрадовался такому раскладу, ведь сразу же предложил поехать на выходных в одну деревушку, с которой открывается, по его словам, прекраснейший вид на кое-что. До пятницы, к слову, Чонгук еле дотерпел. Дни безусловно стали идти быстрее, стоило только начать проводить больше времени вместе. Но всё равно это было не в желанном темпе. По вечерам Тэхён был занят в больнице, а Чонгук сидел за книжным прилавком, поэтому ни о каких встречах не могло идти и речи в это время. Выходные спасали и позволяли во всю наслаждаться компанией друг друга. Вот и сейчас сердце отзывается беспокойным биением, когда Чонгук осознаёт, что завтра будет большое приключение, а в данный момент можно спокойно посидеть вместе и тихо смущаться, от того, какое неприличное количество книг Тэхён приобрёл для Чонгука просто так. — Что здесь делают романы Сесилии Ахерн и Николоса Спаркса? — хмурит Чонгук брови, разглядывая обложки двух книг. — Мишель сказала, что это то, что ты читаешь. — И тебя ничего не смутило? — Неа. — Совсем ничего? — Совсем. — Тэхён, мы оба знаем, что Мишель врёт чаще, чем дышит. А это, — Чонгук демонстративно поднимает книги вверх, — или для девочек-подростков или для тридцатилетних домохозяек. — Какой широкий диапазон, — смеётся над всем этим Тэхён. — Хорошо, что ты не учишься на критика. Ты помог стольким начинающим писателям. — Ха-ха, — язвительно звучит в ответ. — Верни их назад, как и добрую половину коробки. Или отдай Мишель. Думаю, это и был её план, чтобы ты скупил всё, что она любит. Книги Ремарка я оставлю. «Искупление» тоже. Давно хотел прочесть. — Плакать будешь. — А ты прямо заливался слезами, когда читал. — Так оно и было. — Когда придём к тебе, я обязательно возьму твой экземпляр и почитаю, что ты там на обложке писал. — Больше ноги твоей не будет у меня, — в Чонгука летит маленькая подушка, и через мгновение тут же возвращается своему отправителю. — Посмотрим. — Ничего мы смотреть не будем. — Ты помирился с Иман? — внезапно спрашивает Чонгук и победно улыбается, когда Тэхён накрывает лицо подушкой и устало что-то в неё бурчит. Раньше он мог злиться из-за любых вопросов, а теперь это колоссальный прогресс видеть лишь его ворчание и, в конечном итоге, слушать неохотный рассказ. Тема с прошлым была всё ещё закрыта для Чонгука. Он пытался задавать вопросы, но никаких ответов не получал. Тэхён быстро закрывался в себе и выглядел болезненно каждый раз, когда речь шла о фигурном катании или знакомстве с Авинами и Мишель. Зато, как выяснилось, слушатель из него был прекрасный. Он никогда не перебивал и со всей внимательностью относился к любой мелочи, касающейся Чонгука. Но поспорить любил. Они оба вечно сталкивались лбами, и ни один не был готов уступить другому. — Она послала меня нахуй, — бормочет Ким в подушку. — Не ври, — толкает его в бок Чонгук. — Иман так не ругается. — Она матершинница от Бога. Секундная пауза, и тут же оба взрываются хохотом. — Хорошо что она этого не слышала, — вытирает проступившие от смеха слёзы Чонгук. — Согласен. Ещё пару часов они проводят вместе, пока не приходит время забирать Хосока из школы. Чонгук неохотно плетется в машину и плюхается тут же на своё излюбленное сиденье. — Выглядишь уставшим, — резюмирует Тэхён, пристёгивая себя и своего пассажира. Щеки Чонгука слегка краснеют, когда его нос случайно задевает шею нагнувшегося Тэхёна, и он вдыхает лёгкий запах его излюбленного парфюма. Одеколон с сандаловым деревом и кондиционер для одежды с запахом хлопка — как-то раз Чонгуку всё же был раскрыт секрет этого тонкого и притягательного шлейфа. Тэхён, как ни в чем не бывало, поворачивает ключ зажигания, и машина плавно трогается с места. — У нас не всё в порядке во взаимоотношениях с братом, — признаётся Чонгук и втайне надеется, что Тэхён продолжит расспрос. — Что у вас произошло? — Нет ни дня, где мы бы обошлись без его истерик и слёз. Он меня не слушает вообще. Если слышит слово «нет», то тут же принимается кричать и скандалить. Два дня назад он пытался украсть шоколадку в магазине, хорошо, что я вовремя заметил. Проблем у нас и так достаточно, только этого не хватает. Тэхён как всегда слушает внимательно. Видно, что он полностью погружается в проблему и про себя думает, как её решить. Поэтому последние недели Чонгук ощущал себя более чем хорошо, ведь у него появился слушатель. Очень красивый слушатель, справедливости ради. Очень красивый слушатель, который проводит с ним всё свободное время в конечном итоге. С Тэхёном было уже не так напряжённо, их споры стали мягче, и кульминация быстро сменялась на: «я не хочу с тобой ссориться. Давай каждый останется при своём.» — Быть может, ему нужно хобби? Хобби для Хоби. Там он найдёт себе друзей, — предлагает Тэхён. — Это стоит очень дорого. Я смотрел цены на разные виды спорта для детей, и мне хотелось удавиться. — Я могу заплатить. — А я могу сейчас разозлиться на это. Ты не миллионер, чтобы вот так бросаться деньгами. — Быть может, сейчас я теоретически он и есть, — улыбается Тэхён, и Чонгук не может не ответить тем же, хоть сам Ким этого и не замечает, поскольку следит за дорогой. — И откуда же твои миллионы? — Вообще у меня есть счёт в банке. Он был открыт с тех пор, как мне исполнилось шесть, и я выиграл что-то в первый раз на каком-то фестивале по фигурному катанию. Я не знаю, какая там сумма, но подозреваю, что довольно значимая. Туда также всё это время капал процент, так что сейчас там больше, чем я могу себе представить. — Ты думал, куда потратишь эти деньги? — тихо интересуется Чонгук, боясь спугнуть Тэхёна с этой минуты откровений. — Да. Как и для любого другого разумного человека, для меня страшно тратить такую сумму. Я знаю, каким трудом она зарабатывалась и не хочу спустить всё на что-то, что того не стоит. Поэтому я подумал, что там будет достаточно для образования моих детей или для первоначального взноса по ипотеке за дом, который я бы хотел приобрести для своей будущей семьи. На мгновение Чонгуку становится неприятно от этого разговора. Он чувствует лёгкий укол зависти за то, как будущее Тэхёна предопределено. Ведь сам Чон не имеет ни малейшего понятия, что ему делать. Пару месяцев назад он рвался вернуться в Корею, но теперь едва ли готов проститься с его новыми друзьями и с Тэхёном. Видеть их – стало частью его жизни, к которой он быстро привык. Он уже не раз побывал в доме Авинов и даже умудрился помочь Ясмине с готовкой пирога для всей семьи. Как же все в тот день смеялись, когда оживленный от его любимого блюда Тэхён решился первым попробовать и тут же выплюнул всё в мусорку. Очень долго ему потом пришлось извиняться перед Чонгуком, который, в свою очередь, воспринял эту ситуацию со смехом. Он и сам не понял, когда успел так пересолить тесто. В конце концов, они с Тэхёном в фартуках с бабочками и сердечками, которые им выдала Ясмина, готовили вместе под её чутким руководством. С Линн Чонгук также успел познакомиться. Когда Искандер отошёл от осознания того, что его секрет известен ещё одному человеку, он извинился и вновь пригласил Чонгука к себе в квартиру. Тот пришёл не один, а с Хосоком, которому строго настрого было сказано ничего не рассказывать Мишель, Иман, Ясмине и Равилю. Тогда Чонгук наконец встретился с той самой татуированной девушкой с множеством пирсинга на теле. Оказалось, что Линн вообще работала юристом, и на фоне Искандера она выглядела очень серьёзной женщиной. Знакомство же Хосока и Астрид умилило всех. Чонгук в ярких подробностях пересказывал всё Тэхёну, пока они обедали в его машине: — Я так не смеялся уже очень давно. Хосок засмущался и вообще обомлел, пока Астрид в одну секунду завалила его кучей вопросов и предложила посетить её супер салон красоты. — И чего, он согласился? — уточнил Тэхён, посмеиваясь. — Нет, конечно. Сказал ей, что она странная. А она ему в ответ: «а ты ханжа». Она даже не знала, что это значит, и половину букв проглотила. Тихо села и начала рисовать ручкой у себя на руке. Вот на «татуировку» Хосок и согласился. Астрид разрисовала его всего, мы еле дома всё отмыли, — быстро пересказывал всё Чонгук и не мог перестать смеяться. Тэхён тогда откинулся на сидение и задумчиво отметил, что для него странно осознавать, что Чонгук теперь тоже во всё посвящён. — Я скоро доберусь и до твоих секретов. И вообще залезу тебе в голову, — внезапно прозвучало очень решительно. Сперва Чонгук испугался своих собственных слов, ведь они могли оттолкнуть Тэхёна. Но ответ скорее озадачил: — Я не сомневаюсь в твоих способностях. Но ни один человек, знающий мои секреты и моё прошлое, больше не появлялся в моей жизни. Они просто уходили. Рано или поздно и ты уйдёшь, когда всё узнаешь. Но я бы предпочел поздно, чем рано. В тот момент Чонгук впервые почувствовал не обиду за то, что ему что-то до сих пор нельзя знать, а удовлетворение от того, что для Тэхена он важен в той или иной степени. — Скажи мне хотя бы, ты уже отпустил ту ситуацию? — Я её — да. Она меня — нет. Какой же всё-таки Тэхён необычайно притягивающий, однако желание узнать его постепенно сменяется на необходимость его присутствия рядом. Детское любопытство со временем в Чонгуке утихло, поэтому теперь легче быть с Тэхёном и постепенно тонуть в нём. С того момента никто из них не оглядывался назад. — О чём задумался? — интересуется Тэхён и мимоходом, даже не отрывая взгляд от дороги, заправляет Чонгуку прядь волос за ухо, коротко касаясь мочки, будто желая продлить прикосновение. — О моих миллионах? Чонгуку душно, жарко и вообще нестерпимо хочется выпрыгнуть из машины на полной скорости. То, как Тэхён заставляет его чувствовать себя… — Всё ещё думаю о том, куда отдать Хосока, чтобы вся его детская энергия с кучей эмоций были где-то выплеснуты, — врёт Чон, отворачиваясь. Нет сил смотреть в сторону водителя. — Ты не слышал про лагерь для детей из рабочей партии на Утойе? — Нет. — Я сам там не был, но это популярное место для подростков, там они без взрослых организуют свой городок из палаток и несколько дней живут на небольшом острове, где сами организуют свой быт. Конечно, Хосок ещё мал, но можно попробовать отдать его на курсы по подготовке к кемпингу… Чонгук задумывается на мгновение и решает, что это пойдёт на пользу его брату, если цена будет соответствовать их бюджету. — Спасибо, Тэхён. — Тэ. Зови меня лучше так. Чонгук вновь смущается, и его сердце коротко вздрагивает, останавливается и затем снова бьётся в прежнем, слегка ускоренном темпе. — Хорошо, Тэ. Спасибо за совет и за то, что довез меня, — отвечает Чонгук, когда машина останавливается у ворот школы. — Поговорим вечером по телефону? — Не хочешь сегодня переночевать с Хоби в доме Авинов? Хосок поспит в комнате Иман, а мы с тобой можем в моей комнате посмотреть фильм, а утром поедем в то самое место. — Я согласен. Где поставить подпись? — шутливо и неловко отвечает Чонгук. Глаза Тэхёна ярко сияют, а сам он широко улыбается. Как же это приятно быть причиной улыбки человека, к которому ты испытываешь столько эмоций и чувств… — Когда я буду оформлять кредит на дом, там в договоре и поставишь. — Обойдёшься, — Чонгук вылезает из салона и хлопает дверцей. — Обойдусь, но всё равно буду ждать тебя вечером, — звучит ему вслед. А затем машина Тэхёна трогается с места и быстро скрывается из виду. Солнце слепит глаза, и впервые за долгое время в Норвегию пришло хоть какое-то тепло. Зимняя объемная куртка сменилась на тонкую ветровку, а тёплым кроссовкам теперь почти год предстоит пылиться в одной из коробок. Чонгук чувствует себя более счастливым с приходом весны. Во-первых, счета за электричество станут меньше, во-вторых, Тэхён обещал совместный хайкинг с покорением одной из вершин. Чонгук даже и не знал, что подниматься в горы можно только в определённое время: чаще всего с конца весны по сентябрь. Пусть и с походом в горы пришлось повременить, но нетерпение так и било ключом, и хотелось всего и сразу. И в этот уклад жизни, где стало так много всего норвежского, приятного, связанного с Тэхёном, практически никак не вписывался лишь один человек. — Ты снова опоздал, — резюмирует мрачным тоном Хосок, сидящий на лавочке у школы. Взгляд автоматически падает на хмурое детское лицо с надутыми губами. Чонгуку становится стыдно, что он стал мало уделять времени брату и уже который день не может забрать его со школы вовремя. — Ещё ты не положил мне с собой еду. Я ничего не смог поесть за весь день. В груди начинает неприятно ныть и всё, чего в данный момент хочется — крепко обнять Хосока и не выпускать его из кольца рук очень-очень долго. Но тот внезапно уворачивается от объятий. — Где ты был? — Прости, Хоби. Я был очень занят… «…валянием дурака с Ким Тэхеном.» — не озвучивает. — Приходила мама. Мне уже кажется, лучше бы я ушёл с ней. Чонгук вздрагивает, как от удара. Миён так давно не появлялась в их жизнях, что создаётся впечатление, будто её и никогда не было. С того дня в больнице, мысли о ней переодически возвращались, скорее даже неприятно о себе напоминали. Чонгук много думал и об отце. Но всё, к чему он приходил — нужно двигаться дальше без них, иначе в этой трясине можно остаться навсегда. Как семья они потеряли всё: совместное имущество, любовь, друг друга. Семья Чонгука теперь лишь Хосок, и он отметает любую вероятность, что будет кто-то ещё. — Что?.. — начинает Чонгук, не в состоянии закончить свою мысль. Глазами бегает по коже брата, не прикрытой одеждой, чтобы удостовериться, что никаких синяков или других насильственных следов оставлено не было. Когда с короткой «проверкой» закончено, он торопливо и боязливо оглядывается по сторонам, надеясь, что матери нигде нет поблизости. — Что она тебе сказала? — Ничего. Спросила, знаю ли я твоего друга Тэхёна. Я ответил, что вы с ним теперь всегда разговариваете вечером по телефону, и она ушла. Всё. Чонгук не может поверить в услышанное. Это, должно быть, ошибка. С чего бы Миён интересоваться вдруг Тэхёном? Зачем спрашивать о нём у Хосока? К чему такая скрытность? — Как… мама выглядела? — спрашивает уже скорее от отчаяния. Вихрь вопросов в голове не оставляет возможности разложить всё по полочкам и трезво обдумать всё. — Плохо, — пожимает плечами Хосок. Как будто это его вообще не трогает. — Пошли уже. Я есть хочу. Ничего не остаётся, кроме как следовать за ним. Чонгук медленно бредёт домой, держа брата за руку и не может понять, что идёт не так. Чувство, словно кто-то ведёт двойную игру, омрачает последние прекрасно проведённые дни. Очень хочется обидеться на кого-нибудь за эту несправедливость. Каждый раз, когда Чонгук пытается перешагнуть через всё своё прошлое и идти дальше, его намеренно заставляют обернуться, напоминают, в каком ужасе он жил столько лет, и что это единственное, что останется с ним на всю жизнь. К Тэхёну вечером он так и не заезжает, решает, что самое правильное, чем сейчас можно заняться — провести время с братом. Чонгук внезапно ведёт его в кинотеатр, где схитрив они посещают целых два сеанса подряд, вместо одного. Хоби начал оттаивать и его плохое настроение быстро сменилось на прекрасное. К сожалению, не надолго, а ровно до того момента, пока ему не пришлось сообщить, что завтрашний день Чонгук будет в поездке. — Я тоже поеду, — хнычет Хоби. — Нет. — Я поеду! Я в багажнике спрячусь! — Ты будешь с Ясминой. Тебе чего, не нравится с ней? — Мне нравится с тобой! Я тоже поеду! — Мы с тобой как-нибудь тоже куда-нибудь отправимся, честное слово. — Нет! Я хочу завтра! Дальнейшее походило на сюрреалистичный сон. Хосок разрыдался настолько сильно, что лёг на пол и сжался в позе эмбриона. По его лицу текли сначала слёзы и сопли, а потом пошла кровь из носа. Это спровоцировало ещё одну истерику. Он просто не мог остановиться. Чонгук молча и с хмурым видом наблюдал за всей картиной. Его такое не трогало, даже наоборот злило. Хотелось сделать вид, что это не его жизнь, в которой за один день, проведённый в счастье, придётся слушать всё это. На смену злости быстро пришёл страх, ведь соседи могли услышать то, как Хосок громко плачет. Тогда Чонгуку пришлось сворачивать всю свою гордость и серьёзность и, присев на пол рядом с братом, начать медленно успокаивать его. Следующие двадцать минут выбили обоих из сил. Хосок забрался на постель и тут же заснул. Его умиротворенный вид заставил на долю мгновения окунуться в воспоминания, где Хоби так же уматывался, будучи малышом, после продолжительного плача. У Чонгука отваливаливались руки качать его, но ни за что на свете (даже под дулом пистолета) он бы не прекратил. Иначе тогда бы карусель снова бы повторилась. Сейчас же Хосока уже не покачаешь на руках. Да и не успокоишь таким образом. С каждым годом он становится более непредсказуемым, на глазах меняется и, кажется, всё больше отдаляется.

***

Салон автомобиля снова полон глубокой тишиной. Чонгук не спал практически всю ночь, размышляя о своём детстве, самом себе, брате и Норвегии. Его мучил вопрос, почему именно ему досталась такая доля потерять семью, воспитывать ребёнка и жить в чужой стране. Но ответа не было. То, что он считает своим проклятьем, возможно, другой человек счёл бы раем: не иметь никакого контроля, жить в своё удовольствие в одной из самых прогрессивных стран. Тем не менее, правда Чонгука состоит в том, что это самый тяжёлый период его жизни, с которым он едва ли что-то может сделать, разве только что внезапно отправиться в поездку с одним очень противоречивым человеком. Но с Тэхеном разговор не клеился. С утра они вновь повздорили, и вся поездка чуть не накрылась медным тазом. — Что от тебя хотела моя мать? — недовольно и сразу с места в карьер начал Чонгук. — А я откуда знаю? Я был её медбратом. Может, хотела чтобы я ей клизму в зад засунул? — С тобой невозможно нормально разговаривать! Так и получилось. Слово за слово и в тишине Тэхён везёт их в неизвестность. Чонгук надеется, что его не похоронят за городом. Сам Тэхён — что его спутник перестанет дуться. Вначале атмосферу разряжало радио, но через десятки километров связь оборвалась, и слышны были лишь помехи, иногда прерывающиеся на секундные строчки песен. Поэтому пришлось выключить радио вообще. — Достань флешку из бардачка, — наконец говорит Тэхён. В списке своих маленьких побед Чонгук ставит галочку: не начинать разговор первым после ссоры. Он с самодовольной улыбкой лезет в небольшой отсек перед ним и с любопытством разглядывает всё содержимое: карта, конфеты, документы на машину, пачка орехов, какой-то комок из наушников, флешки и фотографии. Последние приковывают к себе всё внимание. Не стесняясь, Чонгук начинает перебирать их. На первых фотографиях отдельные снимки Иман и Искандера. Они вдвоём дурачатся на камеру, показывая смешные рожицы. На некоторых снимках видно, как Иман пыталась сделать красивую позу, но Искандер нагло врывался в её кадр и всё портил. На другом снимке Мишель обнимает Тэхёна и бутылку пива. Чонгук слегка улыбается, глядя на это. Удивление вызывает фотография, на каторой Линн и Тэхён играют в Твистер. Астер уселась на спину своей матери, будто та лошадь. Этот снимок скрепкой скреплён ещё с одним. На нём запечатлена смеющаяся Астрид, у которой половины зубов во рту ещё нет. А в самом низу подпись маркером: «ангел номер 1» — ровным и красивым почерком. И пара каракуль, оставленные явно детскими руками. Завершили коллекцию два паларойда: на одном - белокурая серьёзная женщина, выглядящая почему-то смутно знакомой, а на второй фотографии сам Тэхён, вот только на вид помладше, с двумя парнями его возраста валяется в снегу. Кадр смазанный, даже сам Ким вышел едва узнаваемым. Но один человек, что ближе всего к камере, кажется не просто знакомым… Чонгук, к своему ужасу, его знает. — Ты знаком с Арне Хансеном? — ошарашено поворачивается он к Тэхёну в поисках ответа. — Когда-то мы дружили, — как ни в чем не бывало отвечают ему. Чонгука такое не устраивает. Ему всегда всё хочется знать от начала и до конца. — И почему перестали? — Взгляды на жизнь не сошлись. Не бери в голову, это было сто лет назад. Мы с ним никто друг другу. Если Арне тебя вновь достаёт в университете, то скажи мне. Я решу проблему. Чонгук мотает головой. С «никто друг другу» не хранят фотографии в комплекте со снимками людей, которых ты любишь. Ещё бы в кошелёк положил. Небольшой укол зависти жалит не хуже ножа, проходящего через плоть насквозь. Откуда она взялась? И почему вдруг сейчас? Аккуратно складывая фотографии в бардачок, Чонгук вдруг осознаёт, как же это приятно быть частью чьей-то памяти, пусть даже и на бесполезной глянцевой бумаге. Тэхён носит все эти снимки с собой, словно это то, что ему по-настоящему дорого, и Чонгуку тоже хочется быть частью этого. Частью его воспоминаний и вообще жизни. Стало даже интересно, что за фотография у Тэхёна в кошельке. Быть может, какой-то его прошлой девушки? Или вдруг там вообще ничего нет? — О чём думаешь? — сквозь толщу размышлений прорывается чужой низкий голос. Как же Тэхён красиво говорит. — О том, что ты едешь как черепаха, — огрызается и одновременно врёт Чонгук, но флешку всё равно достаёт. Через секунду уже осточертевшая обоим тишина сменяется громкой музыкой. Чонгук откидывается на спинку сидения и вслушивается в норвежские слова, играющие из динамиков. С удивлением обнаруживает, что начинает злиться, когда перевод не понимает. — Почему половина песни какая-то сжеванная. Вроде слова знакомые, но их будто через мясорубку пропустили? — не выдерживает он. Тэхён коротко смеётся и начинает широко улыбаться. Ну конечно, он-то всё знает. — Скорее всего, девушка поёт на южном диалекте. Это совершенно нормально не понимать то, что она говорит. Норвежцы других городов, губерний и деревень говорят по-своему, как им удобно. В Бергене, например, люди говорят будто кашляют. На юге слепляют всё вместе, и ты еле разберёшь, что они там говорят. — Так вот почему я иногда слышал то, как люди одно и то же слово по-разному говорят… Я думал, это просто особенность речи. — Это ты не был в деревнях в глубинках. У меня тоже был раньше северный диалект. Ну, до тех пор, пока я не переехал в Осло. — А зачем переехал? — спрашивает Чонгук, прикрывая глаза. Всё-таки усталость берет своё. Звук музыки становится тише. — Иногда хорошо везде, но не дома. Я просто не хотел там оставаться, — последнее, что Чонгук слышит, прежде чем проваливается в сон. Будит его уже не Тэхён, а неясный приятный звук. Требуется несколько секунд, чтобы наконец осознать, что это пение птиц. Открыв глаза, Чонгук обнаруживает, что они уже, по всей видимости, доехали до нужной точки и теперь совсем одни посреди глухого леса. Солнечные лучи приятно ласкают кожу своим теплом, где-то вдали слышно, как журчит вода, и каждый миллиметр этого места наполнен жизнью и гармонией. Даже замерший на соседнем сидении Тэхён кажется иным. Хотя причёска никак не изменилась: его отросшая челка падает на глаза, лицо такое же с медовой кожей, аккуратным вздёрнутым носом и глазами, топящими в своей радужке шоколад, излучающими некое спокойствие, которое получаешь, после отдыха от изнурительной работы. Одежда, правда, не совсем вписывается в его стиль. Ветровка, похожая скорее на дождевик, зауженные штаны и громоздкие ботинки смотрятся на нём не плохо, но скорее непривычно. И всё-таки что-то в Тэхёне изменилось. Какая-то неясная деталь, которая не может оставить Чонгука в покое. — Мы только недавно оставили позади маленький городок Рьюкан, и теперь нам придётся идти пешком. На машине ехать слишком опасно, — приятно ломает тишину уже привычный низкий голос. — А сколько мы вообще ехали? — трёт глаза Чон и широко зевает. Захотелось ещё вот так полежать в машине, греясь в весенних солнечных лучках, слушая щебетание птиц и шум воды. Но Тэхён отвечает короткое «почти четыре часа» и выбирается из машины. Остаётся только слепо следовать за ним. — Мы всё-таки идём в горы? — делает Чонгук первое предположение, когда его взгляд фокусируется на одном объекте между стволов деревьев. Величественная, кажущаяся издали совсем крошечной, гора так и манит к себе. Благодаря тому, что в той стороне лес не такой густой, её с легкостью можно заметить, и, кажется, будто до неё рукой подать. — Нет. В другое место, — отзывается Тэхён и делает первый шаг в сторону деревьев. Идут они около получаса. Всё это время они пытаются завести несколько незначительных разговоров о природе, но они быстро не находят своего продолжения. Сегодня особенно тяжело общаться. Поэтому каждый молча несёт в себе свои мысли. Чонгук продолжает думать о Тэхёне и, идя за ним позади, продолжает разглядывать его. Пару раз даже по неосмотрительности спотыкается о корни деревьев и едва не валится на землю. Никаких комментариев на это не следует, поэтому оба в такой же тишине продолжают свой путь. Лучи солнца, проходящие между листьями и стволами деревьев, на некоторое мгновение ослепляют и заставляют щуриться. Спустя значительное расстояние, становится наконец понятно, почему Тэхён сказал надеть непромокаемую обувь. Среди небольшого выбора кроссовок таких у Чонгука не оказалось, но, к счастью, его размер совпал с размером Искандера, и тот любезно одолжил свои «альпинистские» ботинки. Под ногами то и дело появлялись ручьи. Некоторые поглубже, некоторые совсем мелкие. На долю секунды Чонгук задерживался у них и внимательно разглядывал кристально прозрачную воду и дно, надеясь увидеть рыбок. И когда он заметил первую, стремительно плывущую вниз по течению, это привело его в детский восторг. Полный внезапным энтузиазмом Чонгук, повторяя за Тэхёном, аккуратно и медленно проходил ручьи покрупнее. Поток воды был не сильный, но вот камни, на которые нужно было наступать, были скользкие, покрытые мхом. С одного из них Чонгук случайно соскользнул, и одна его нога угодила в холодную воду. Он негромко выкрикнул от неожиданности, и Тэхён незамедлительно обернулся и поспешил помочь. — Я тебя об одном просил: быть аккуратным, — строго и недовольно начал он, как только они переправились на берег. Чонгук устало осел на траву и даже ничего не желал слушать. — Я не подготовлен к вашей этой лягушачьей жизни. — Нога промокла? — Нет, только штанина намочилась. Тэхён на это лишь кивает. Но, тем не менее, даёт отдохнуть. — Не усни на траве, — в какой-то момент говорит он, наблюдая за сонным Чонгуком. — тут же муравьи, черви, жуки, пауки и змеи. Этого стало достаточно, чтобы Чон под громкий хохот со стороны пулей поднялся и начал всего себя осматривать. — У меня нет пауков на спине?! — остервенело шаря руками по своей куртке, поворачивается он к Тэхёну. — Один большой сидит. Кажется, это птицеед. Ты не дёргайся, и он тебя не съест. — Очень смешно! — закатывает глаза Чонгук. — Всё, пошли уже. С каждым пройденным метром лес становится всё гуще, а болот и ручьёв только больше. В воздухе витает запах дерева, сырости и земли. Тэхён больше не идёт впереди, теперь он идёт бок о бок с Чонгуком. Но лицо его теперь более серьёзное и нечитаемые. В конечном итоге он замирает и виновато, даже опасливо сознаётся: — Мы тут уже проходили. Чонгук тут же осматривается, но ему кажется, будто он видит это место впервые. — Перестань меня пугать. Это перебор. Пауков и змей было достаточно. Но всё в Тэхёне выдаёт то, что это не шутка. Он слишком напряжён, а его кожа будто бы в мгновение потеряла весь свой блеск. Он дёргает Чонгука за рукав и молча требует, чтобы за ним пошли в другую сторону. — Если мы потерялись, надо стоять на месте, — противится этому Чон. А затем сам вдруг понимает, почему им надо уходить. Проследив за взглядом Тэхёна, он замечает нечто серое, практически чёрное, огромных размеров. Сердце молниеносно пропускает удар. — Тэ, это что? — одними обескровленными губами спрашивает. — Лось, — коротко и настороженно поясняет. — Кто-то выгрыз ему бочину и подчистую съел половину внутренностей. И что-то мне подсказывает, нам не стоит долго стоять у чьей-то кормушки. Чонгук весь напрягается и пытается сохранить всё своё самообладание. Он прикрывает глаза и считает до трёх, пытаясь успокоиться. Но, видя такого же растерянного Тэхёна, это даётся с большим трудом. Внутри скручивается тугой узел, неприятный и болючий. Страх парализует лишь на мгновение, ведь потом ноги начинают потихоньку слушаться, и Чонгук медленно следует за Тэхёном в неизвестном направлении. — Мы ещё больше сейчас заблудимся, — невнятно и скомкано зачем-то озвучивает вслух. Хотя знает, что в таких комментариях Тэхён не нуждается совсем. Тот, к слову, скидывает рюкзак на траву, достаёт из него карту и разворачивает её. — Мы вот здесь, — он тыкает в большой зелёный квадрат. — С одной стороны леса наша машина. С другой, вот здесь, — он снова указывает на большой участок, уже посветлее, — поля вереска. Дойдём до них, считай, дойдём и до машины. Даже если мы будем двигаться в другом направлении, то с одной стороны будет деревушка, а с другой — то, ради чего мы сюда и шли. Самое главное сейчас — выйти из леса. Пойдём для начала на звук воды. Подобно болванчику, Чонгук кивает. Практически всё пролетело мимо ушей, и он внезапно понял, что если бы рядом не было Тэхёна, он бы впал в ужасную истерику. Руки коротко начинают подрагивать, и их совершенно не получается успокоить. Чонгук прячет их в карманы и надеется, что это незаметно. Он движется за Тэхёном слепо и с крайней степенью доверия и задаёт себе по бесконечному кругу всего один вопрос: «Я злюсь на него?». И ответ всего один: «нет». Не получается совсем никак рассердиться и обидеться. Проще обвинить стечение обстоятельств, судьбу, Бога. Кого угодно, но не Тэхёна. Ноги вязнут в мокрой земле, и Чонгук уже не беспокоится о грязной одежде и обуви. Он молчит, но очень хочет сказать вслух, что устал идти. Крепко стискивает зубы и вновь плетётся в горку, коих тут полно. Склоны, овраги, ручьи, болота, животные. Этот лес живет и дышит. Но наблюдение за этим больше не приносит успокоения, скорее наоборот, Чонгук только сильнее взвинчивается. В какой-то момент он падает. Сам не понимает, как это получается, чувствует лишь, что земля под ногами осыпается, и даже не осознаёт сперва, что происходит. Он катится вниз по склону в самый овраг, ударяясь каждой конечностью о сучья, брёвна, кусты. Руками Чонгук пытается остановить эти быстрые мелькающие картинки перед глазами и эту внезапную боль, он вонзается ногтями в землю, но те только забиваются грязью и скользят. А затем он оказывается с головой в холодной, иглами разом покрывающей всё тело, быстрой воде. Сперва Чонгук от неожиданности захлёбываются, но быстро всплывает и ошалело крутит головой во все стороны. Сердце скачет в груди настолько сильно, что стук слышен в ушах. В мыслях лишь: Тэхён, Тэхён, Тэхён, Тэхён, Тэхён… На мгновение Чонгук видит его фигуру, но едва не плачет, осознавая, что поток воды относит его только дальше. На холод он уже не обращает внимания, пытается грести к берегу, но течение раз за разом несёт его куда-то. — Чонгук! — слышится крик. Тэхён бежит вниз по реке, быстро у него не выходит это сделать, ноги то и дело тонут в болотистом берегу. — Я сейчас! Чонгук, кажется, даже что-то кричит ему в ответ, но из-за какой-то нахлынувшей резкой паники он сам не осознаёт в полной мере, что делает и говорит. Его отрезвляет только то мгновение, когда Тэхён равняется с ним. — Слушай меня внимательно! — кричат ему. — Я сейчас принесу палку, а ты греби как сможешь к берегу! Не смей останавливаться! Чонгук вновь глупо кивает, но тут же принимается реализовывать план. Из сил выбивается быстро и едва не теряет рассудок, когда понимает, что Тэхён где-то скрылся, но всё же гребёт изо всех сил и переодически глотает ледяную воду. Чонгук уверен, что если бы не адреналин и Тэхён, то он уже давно утонул бы несмотря на то, что плавать он умеет. Он гребёт усерднее, когда перед глазами возникает образ Хосока, который вероятно сейчас до сих пор обижается на него, сидя в гостиной с родителями Иман и Искандера. — Хватайся крепко! — вновь кричит ему Тэхён и несёт в руках длинную и толстую ветку какого-то дерева, которую в следующее мгновение бросает в реку, держа за один конец. Уже касаясь шершавой коры, Чонгук думает, что ни за что на свете её не отпустит. Он ощущает лишь невероятной силы облегчение, когда берег становится всё ближе, и песчаное дно можно потрогать ногами. А затем и вовсе думает, что в это же мгновение и умрёт, когда Тэхён протягивает ему свою ладонь и помогает встать на ноги. Мокрый и весь дрожащий Чонгук впечатывается в него и понимает, что уже никогда не сможет отпустить. Его сильно колотит, ноги подкашиваются и слёзы неконтролируемо стекают по щекам. — Ну всё, — гладит его по волосам Тэхён. — Тише, мой хороший. Сейчас тебя просушим. Он мягко толкает Чонгука к траве чуть выше по склону. Тот послушно идёт, но не отпускает из крепких объятий. Тяжело вздохнув и еле отлепив от себя, Тэхён расстёгивает Чонгуку куртку, та плавно соскальзывает с плеч. Затем его рука поддевает подол кофты, и тёплые пальцы обжигают живот. Чонгук тут же его втягивает и всем телом вздрагивает, дрожащими руками перехватывает руку Тэхёна. — Не надо, — тихо и смущенно сопротивляется. — Я отдам тебе свою одежду. Чонгук мотает головой из стороны в сторону. — Нет. Я сейчас сам просохну. Не надо. Ты замёрзнешь. Пожалуйста. Не надо. Тэхён на эту бессвязную и рваную речь лишь хмурится. Он уже что-то про себя решил и его никак не интересует другое мнение на этот счёт. — У меня в рюкзаке ещё одна кофта есть. Снимай свою. Лишь это убеждает Чонгука. Он покорно стаскивает с себя прилипшую к телу ткань и мокрой тряпкой бросает её к ногам. От холода стучат зубы, но он уверен, что щёки всё равно покраснели. Ещё никто не видел его настолько без одежды. Не то, чтобы было в его теле что-то выдающееся, но одетым, пусть даже и в насквозь мокрую кофту, он чувствовал себя увереннее. Тэхён лишь коротко проходится взглядом по гусиной коже и слегка выпирающим рёбрам. Никак не комментирует, но его неодобрение выражают поджатые губы и нахмуренные брови. Окончательно замёрзнуть Чонгуку он не даёт, поскольку быстро скидывает с себя куртку и кофту, тут же помогая их надеть. Насчёт штанов спорят долго. — У меня и так мокрые трусы. Даже если я надену твои штаны, они все равно промокнут, и я замёрзну. Но тогда штанов не будет и у тебя, — противится Чонгук. После нескольких минут уговоров Тэхён сдаётся, лишь устало вздыхает и принимается собирать везде ветки и камни. — Я разожгу костёр, и ты просушишься, — комментирует он. Все собранные камни Тэхён складывает в круг на участке земли, где практически нет травы. Найденные палки он раскладывает определённым образом, слой за слоем. Самые тонкие веточки идут наверх. Сидящий на земле Чонгук, кутается в куртку сильнее и испытывает стыд за то, что по его вине Тэхён мёрзнет в одной кофте и занимается розжигом. — Я могу как-то помочь? — наконец спрашивает он. — Да. Сиди и пытайся не замёрзнуть сильнее. Тэхён достаёт из рюкзака спички и поджигает верхний хворост. Крохотный огонёк за секунду скрывается в ветвях. Тогда Тэхён поджигает с другой стороны. И в скоре полыхать начинает сильнее, и ярус за ярусом начинает вспыхивать ярко-оранжевым пламенем. Чонгук двигается ближе и садится почти вплотную, ощущая крайнюю степень удовольствия от тепла. — Сними штаны и положи их рядом, так они лучше просушатся, — советует Тэхён, выжимает вещи Чонгука, раскладывает их у костра и садится рядом. — Нет. — Ты просто невыносимый. — Очень даже выносимый. Короткая шуточная перепалка разряжает обстановку. Но спокойствие длится не очень долго. С тех пор, как они приехали прошло достаточно времени, и солнце начинает садиться. Чонгук с ужасом осознаёт, что вот-вот стемнеет, и им придётся остаться в лесу. В голове сразу всплывает туша мёртвого лося, которого обглодали изнутри. Становится страшнее и неприятнее. Но ещё хуже он себя чувствует, когда начинает разглядывать лицо Тэхёна, на котором то и дело яркими пятнами играют блики костра. Ким выглядит, откровенно говоря, плохо. Несобранный, растрёпанный и явно замёрзший. Он достаёт глюкометр, измеряет сахар и тут же в таких спартанских условиях ставит себе укол инсулина. В считаные мгновения его отпускает. — Нет, я так не могу, — не выдерживает Чонгук и снимает с себя куртку. — Это твоя куртка, ты и носи. — Я не надену её, пока твоя не просохнет. — Хорошо, тогда я не надену её тоже. — Ну вы ещё из-за куртки подеритесь, — внезапно раздаётся негромкий чужой голос, наполненный, как Тэхён раньше сказал, каким-то диалектом, поскольку все слова звучат скомкано. — А потом не забудьте весь лес спалить костром своим. Чонгук от неожиданности вздрагивает и тут же хватает за руку Тэхёна, слегка сжимает, давая понять, что крайне насторожен. Почему-то ему показалось, что именно этот сигнал будет правильно понят. В это же мгновение из леса выходит старушка с палками для скандинавской ходьбы. Её седые волосы убраны в высокий пучок, на вид она невысокая и худая, и почему-то кажется очень энергичной. Тэхён мягко проводит большим пальцем по костяшкам Чонгука, передавая: «всё хорошо, опасаться нечего». — Хейзел опять погналась за белкой и убежала от меня, — зачем-то рассказывает старушка. — Ну её не нашла, зато вы тут. Убирайте свой костёр и пошли греться. Холодина на улице ужасная. И чего на земле сидите? Жопы отморозите, да и вообще не только их… Потом по врачам ходить, да плакаться… — Вы кто? — уточняет Тэхён тут же вставая с земли и протягивая руку Чонгуку. — По виду женщина в самом расцвете сил. А вообще просто бабуля Урд. Пошла за своей собакой и увидела ваш костёр. У нас тут такие же два туриста с месяц назад заплутали, еле нашли их… Столько шуму было. Приезжали даже эти с камерами… А меня по телевизору в итоге не показали! А я им тут про всё рассказала! Ладно, вы как хотите, а я пошла. Дел ещё куча! А дом на мне одной. Чонгук смотрит на Тэхёна в ожидании ответа. Тот явно не сильно раздумывает над словами бабули Урд и тут же принимается тушить костёр, засыпая его землей. — Ты с ума сошёл. Мы не можем пойти слепо за ней. А вдруг она маньячка и убьёт нас, — шикает на него Чон. — Тогда попрошу избавиться от тебя в первую очередь, — язвительно отвечает Тэхён, а потом всё же добавляет. — Уже темнеет. Сейчас солнце сядет, и мы одни останемся посреди леса. Придётся стать вынужденными гостями. Ну же, Чонгук, хоть раз поверь в норвежское доверие. А Чонгуку, в сущности, и не над чем раздумывать. Он бы всё равно пошёл куда угодно, лишь бы Тэхён был рядом. До большого деревянного дома идут уже втроём. Бабуля Урд делает большое замечание насчёт внешнего вида Чонгука, который мало того весь грязный, так ещё и мокрый. А ещё она рассказывает без остановки одну историю за другой. Как будто вообще долгое время ни с кем не говорила. Тэхён поддерживает с ней беседу, а вот сам Чон тише воды, ниже травы. Он прислушивается вновь ко всем звукам и старается сконцентрироваться только на уже более активном щебетании птиц и журчании реки, которое как будто бы с каждым разом лишь усиливается. А ещё Чонгук не отпускает руку Тэхёна. Может быть, со стороны это покажется странным, а в Осло на них смотрели бы вообще косо, но сейчас ни один из них не готов ни на мгновение лишиться этого касания. Солнце постепенно скрывается за горизонтом, но небо будто в одночасье взрывается ярко оранжевой краской, а тяжёлые кучерявые облака жадно впитывают её в себя. Точно так же, как и весь лес осыпается оранжевыми бликами. И Чонгук замирает, когда находит эту палитру в мощных, быстрых и бесконечных струях воды, стекающих вниз по камням. — Это… — у него захватывает дух от увиденного. Шум воды застилает собой все звуки. А вид открывается такой, ради которого, действительно стоило жить всю жизнь. — То, ради чего мы шли сюда, — звучит над ухом голос Тэхёна. — Водопад Рьюкан. Две небольшие горы будто обломились, чтобы дать потоку воды пройти через себя и с обескураживающей высоты рухнуть вниз прямо на камни. Брызги от ударов поднимаются высоко вверх, и издали кажется, будто это большое паровое облако зависло над водопадом. — К сожалению, не так уж и часто можно увидеть его таким полным и сильным, — привлекает к себе внимание старушка Урд. — Значит, сейчас тают ледники, поэтому столько и воды. Чонгуку хочется подойти ближе, но ладонь Тэхена предупреждающе сжимает его руку. — Ну вот мы и пришли. Пойдёмте, мальчики, в дом, — озвучивает Урд. Чонгук оборачивается и в нескольких метрах в противоположной от водопада стороне замечает красный деревянный дом, одиноко стоящий среди пустоши. На секунду ему становится вновь боязно, ведь они так далеко от населённого пункта и останутся ночевать у старушки, живущей на каком-то отшибе. — Мой горячо любимый Турвальд построил этот домик. В молодости я, будучи девкой городской, сказала ему, что всё тут из говна и палок. Но домик добротный на самом деле. Я прожила в нём свои лучшие годы, — рассказывает Урд при входе, тут же распахивая дверь и приглашая своих гостей. — Вы не закрываете дом? — удивляется Чонгук. — Нет, ни к чему мне это. Самое ценное — это мои альбомы с фотографиями, а грабителям вряд ли они будут нужны. Некоторое время уходит на то, чтобы осмотреться. Домик Урд выглядит намного меньше, чем у Авинов, хотя комнат здесь практически столько же. На первом этаже находится гостиная, спальня, кухня и ванная. На втором - ещё одна ванная и спальня для гостей. Кроме этого, Чонгука поражает наличие больших узорчатых ковров на полу. Ещё ни у одного норвежца он таких не видел. На стенах вместо фотографий висят картины. На одной из них изображена норвежская деревушка века девятнадцатого, а на другой — вышитая вручную веточка сирени. Всё в этом доме сделано с любовью и желанием привнести уют в каждый уголок. Точно так же, как и у Ясмины. — Так, молодые люди. Бабуля на покой. Ну не в окончательном смысле. Спать я, в общем, — говорит бабуля Урд, доставая из шкафа два больших сложенных полотенца и некоторые вещи. — Вот. Одному и второму. У сына куча вещей осталось. Скотина, не приезжает уже давно к матери. Нараздавать, что ли, его вещи в отместку?.. А вы давайте теперь вместе в душ! Бегите, согревайте все ваши ценности! Чонгук немного от этого теряется и слегка краснеет, неловко прижимая полотенце и комплект одежды к себе. — Ну что за стеснительная молодёжь нынче. Мы раньше всей деревней в одну баню ходили и ничего… Всё, у бабули ноги не железные, я на боковую. С каким-то продолжительным ворчанием в сторону нынешней молодёжи Урд уходит в свою спальню. Тэхён и Чонгук так и замирают, неловко смотря друг на друга. Впервые за последний час они оказались наедине, и это внезапно смутило обоих сразу. — Кто первый пойдёт? — спрашивает Чонгук в попытке прекратить это неловкое мгновение. — Пошли уже вместе. Быстрее ляжем спать. Хорошо, что Тэхён быстро развернулся и пошёл вверх по лестнице, не замечая того, как жар от щёк Чонгука пошёл дальше и перебрался с них на уши. «Пойти в душ вместе» — прогоняет про себя Чон, поднимаясь вслед по скрипучей лестнице. Он не знает, почему так много думает об этом. Быть может, бабуля Урд права, и совершенно нормально парням пойти мыться вместе? Но для Чонгука это дико. Он всю жизнь рос с четкими границами, которые нельзя переступать. И даже брата воспитывает так же. Когда Хосок был поменьше, он часто просился сидеть в ванной и играть на полу, пока старший брат моется. Но любые попытки осуществить задуманное были прерваны на корню закрытием двери прямо перед его носом. И даже тихий плач не заставлял поменять своё решение. Это были личные границы Чонгука, которые он сам выстроил. А теперь ему так легко предлагают их снести. Он некоторое время мнётся у ванной, но так и не осмеливается войти. Он продрог до костей, однако стыд заставляет его остановиться, терпеливо слушать, как вода капает из душа на кафель и смиренно ждать. Тэхён выходит довольно быстро. Уже переодетый и приятно пахнущий каким-то гелем для душа, он проходит в комнату, лишь на выходе из ванной бросая такой взгляд, на дне которого так и плещется: «Ты такой трус, Чон Чонгук». Да, трус. Чонгук поджимает губы и быстро заходит в ванную, закрываясь на замок и несколько раз проверяя, на самом ли деле дверь заперлась. Освободиться от прилипшей и влажной одежды приятно, а зайти под горячие струи душа — лучше во много раз. Вот только минуты идут, а Чонгук так и не ощущает себя по-настоящему согретым. Он замечает, что тремор рук снова к нему вернулся. Дрожащими пальцами пытается выключить напор воды, но ничего не выходит. Беспомощно он обхватывает себя руками и садится на корточки, съеживаясь и закрываясь от всего мира. Он сам не замечает в какой момент вновь начинает плакать. Это не просто слёзы, а усталость, страхи, переживания, обиды на самого себя за эту трусость, выходят горючими солёными каплями из его глаз. В груди боль возрастает по нарастающей и на долю секунды из-за неё Чонгук ощущает себя выпавшим из реальности. Он пытается концентрироваться на чём-нибудь и считает клеточки на полу. Лишь когда число подходит к отметке «пятьдесят два» он успокаивается, и боль со страхами и обидами услужливо отступает. Чонгук вновь выпрямляется и подставляет лицо под тёплые струи воды. Хорошо. Вот сейчас хорошо. Он выдавливает какой-то сладкий гель для душа на руку и размыливает его по всему телу. В тайне надеется, что этой короткой истерики не было слышно ни Тэхёну, ни старушке Урд. Впрочем, долго под душем он не смог простоять. Спустя мгновение Чонгук выходит в коридор, и сердце его опять начинает безостановочно трястись, сжиматься и наотрез отказывается успокаиваться. Мягкий и приятный свет от камина (когда его успели разжечь?) отбрасывает блики на лицо и тело Тэхена, который застыл у письменного стола с книгой в руках. Сейчас он кажется самым близким человеком, таким уютным и нужным. Как было бы правильно коснуться его или даже обнять… Вопреки своим мыслям Чонгук не делает ни шага, лишь хмурится, обдумывая, какой же он нелепый на фоне привлекательного Тэхёна. Даже в этой огромной футболке с дурацким принтом, доходящей до середины бедер, из под которой слегка выглядывают чёрные боксеры, тот не лишён привлекательности. И пока он не замечает, смотреть на него, такого сосредоточенного, слегка недовольного, можно вечность. Чонгук делает шаг вперёд в попытке разглядеть название или хотя бы обложку книги, но ужасно громкий и раздражающий скрип заполняет тишину, прерываемую до этого лишь потрескиванием дров. Тэхён медленно поднимает взгляд. Смотрит неотрывно, проходясь сначала сверху: от мокрых волос, с которых продолжают стекать капли, спускаясь ниже, к ключицам, вороту футболки, местам, где ткань из-за влажности прилипла к телу, и ещё ниже, разглядывая бёдра, колени и то, как по-детски Чонгук надел один носок, потеряв его пару. — Если бы телефон не сломался, надо было бы тебя сфотографировать, — улыбается он, склоняя слегка голову набок и не обращая больше никакого внимания на книгу в своих руках. — Себя фотографируй, — лениво отзывается на это Чонгук. Тут же доходит до кровати, стаскивает плед и кутается в него, надеясь, что жар щёк никак не отражается на коже. — Ты замёрз? — внезапно звучит уже серьёзнее и с волнением в голосе. Кутаясь сильнее, Чонгук качает головой и всё же решается подойти ближе. На самом деле, соврал. Замёрз ещё как. И сейчас нуждается лишь в одном. — Есть местечко? — глупо и неуместно спрашивает, когда подходит почти вплотную, сам не понимая, о чем именно его вопрос. — Для тебя есть, — несколько раз утвердительно качает головой Тэхён, раскрывая руки. И Чонгук второй раз за день врезается в него, обнимая так крепко, как может. Оплетает чужую горячую шею руками и прижимается, чувствуя, что сердце бьётся как птица в клетке, подгоняя свой ритм под другое, такое же лихорадочно стучащее. Чонгук утыкается лбом в плечо Тэхёну и надеется, что плед, которым он обернул их обоих, будет греть двоих. Посреди неизвестности, богом забытого дома посреди поля, чужой страны впервые Чонгук чувствует себя не одиноким. Его талию внезапно обхватывают тёплые ладони Тэхёна и тянут на себя. Чтобы ещё ближе, теснее и рядом. — Прости меня. Я очень тебя прошу, — тихо и низко звучит куда-то в макушку. А в следующее мгновение Тэхён аккуратно прижимаемся лбом к голове Чонгука, проходится носом по его влажным волосам и так и замирает. — Ты ни в чем не виноват. Тэхён, кажется, хочет возразить, но внезапный глухой стук заставляет вздрогнуть обоих. Чонгук замечает на полу книгу, которая, по всей видимости, выпала из рук Тэ. — Ладно, ты виноват. Бросать книги плохо. Чонгук не слышит, скорее чувствует небольшую вибрацию от тела Тэхёна, выдающую его смешки. Он улыбается в ответ. «Метафизика половой любви» — читает на обложке и посмеивается уже сам. — И что же Шопенгауэр говорил о любви? — интересуется Чонгук с наигранным удивлением, словно сам в первый раз видит эту книгу. Тэхён пренебрежительно выдает: — Бред. Я ещё раз в этом убедился. — А что же не так? — Почти всё. Его учения о страдании, физиогномике, этике мне, в общем и целом, понятны, хотя также есть вопросы, но с женщинами и любовью он облажался, — тон голоса Тэхёна становится ниже, он оборачивает руки вокруг талии Чонгука крепче. Не говорит, но очень хочет показать, что ему тоже это нужно. — По мнению Шопенгауэра, женщины не могут даже физически жить полноценно, и они — лишь промежуточное звено между ребёнком и мужчиной. И создала их природа только для того, чтобы они своей красотой утешали мужчин и продолжали род. А самой любви так же, по его мнению, не существует. — Ты всегда так заступаешься за девушек, — задумчиво сводит брови Чонгук. Он вспоминает традицию покупать цветы Иман и Мишель, их разговоры всей компанией на кухне о женщинах, когда Тэхён давал понять, что ненавидит любого рода предрассудки о противоположном поле. — В Норвегии только так и никак иначе. Женщины — наша сила. Они равноценны мужчинам и ни за что не отступают. Мы уважаем это, уважаем их. Здесь все стереотипы кажутся смешными и глупыми, потому что мы росли с пониманием того, что мама — это не про то, чтобы стоять на кухне и заниматься весь день детьми. В Норвегии скорее сам мужчина возьмёт декретный отпуск и будет нянчится с ребёнком, пока жена работает. Я думаю, в этом плане мы хорошо преуспели. — Согласен. В Корее это чувствовалось по-другому. — Вот видишь, — Чонгук по тону голоса уверен, что Тэхён сейчас улыбается. — Тут же хорошо. Оставайся в Норвегии навсегда. Какое же короткое слово и с таким бесконечным значением — навсегда. Чонгук слегка отстраняется. Чувствует, как слова режут по больному. Раньше все было проще. Родная страна — белая, а эта, чужая — тёмная, как ночь. Сейчас же всё смешалось. И Норвегия не такая плохая, какой казалась в самом начале. Чонгук с легкостью ориентируется в Осло и гордится тем, как он обосновался. Неделю назад он подсказал туристке нужный путь до гостиницы. А ведь он сам, ещё совсем недавно… — И что я тут буду делать всю жизнь? — тихо спрашивает Чонгук, прикладывая щеку к ровно вздымающейся груди Тэхена, и чувствует, как одна из рук, до этого обхватывающая его талию, теперь вплетается в волосы, аккуратно массажирует и поглаживает. — Что-нибудь придумаем. Ты просто останься. Чонгук неуверенно кивает, затем ещё раз, чтобы окончательно убедить себя, а затем вдруг разом на него обрушивается невероятной мощности тяжесть всех чувств к Тэхёну. Начиная от самых первых, поверхностных эмоций, заканчивая теми, что находятся в глубине души, куда почти не пробраться. А сейчас внезапно будто разом внутри Чонгука зажгли огоньки, и теперь всё просвечивает насквозь. И никак это не скрыть. Тэхён тоже видит эти гирлянды? Он тоже всё понял? Иначе же нет ни одной причины, почему он так крепко обнимает, ведёт себя внимательно и нежно. Мальчики так не делают по отношению друг к другу. Но Чонгук не думает, что это плохо. Ему кажется, всё очень правильным, терпким, приятным. Ни один человек не вынуждал его испытывать столько всего. И эти чувства страшат. По своей силе они сокрушительны, Чонгук чувствует себя кеглей перед шаром для боулинга. Он нехотя отрывается от груди Тэхена, тут же начинает скучать по теплу его кожи, по биению сердца и просто по крохотному близкому мгновению. Но ему нужно прямо сейчас просто посмотреть в эти бездонные глаза напротив, чтобы убедиться… В чем? Зачем? Почему сейчас? Радужка глаз Тэхёна в таком освещении кажется почти чёрной. И Чонгук падает в глубокую пропасть, когда коротко облизывает губы и уже не поспевает ни за одной мыслью. Ухватывается лишь за первую попавшуюся и тут же озвучивает её: — Прости меня. — Прощаю. Вот так просто без выяснения причины и деталей мгновенно звучит ответ. Тэхён всё понял, и от этого сердце Чонгука совершает несколько кульбитов и никак не хочет возвращаться на место, а словно нарочно путешествует по всему телу, то падая в ноги, то застревая в горле. — Прости меня, — ещё раз зачем-то повторяет Чонгук. И в следующую секунду коротко прижимается к чужим губам. Сердце замирает и оглушающе клокочет внутри уже мгновение спустя. Это не короткое «тук-тук». Это звенящее в тишине «бам». И затем снова, без остановки, дробя каждую кость. Бам-бам-бам. Чонгук почти сразу же отстраняется, не снискав никакой реакции на свой поступок. Он ощущает, как их дружба с Тэхёном после этого медленно начинает трескаться по швам так, что штукатурка отлетает на головы обоим. — Я простил тебя, — проникновенно, низко и бархатно звучит ещё до того, как Чонгук успевает открыть глаза. Чужие тёплые и чуть влажные губы тут же находят его. Вжимаются уже крепче, уверенней. И не просто дотрагиваются, а двигаются, сначала слегка отстраняясь и затем вновь нежно прикасаясь. — Я не умею, — выдыхает Чонгук и чувствует себя неловко и уязвимо за свою неопытность и то, как она всё портит. А он сам выглядит смешно и глупо. Тэхён на это ничего не отвечает, лишь аккуратно берет его за руку и нежно, со слабым нажимом массирует костяшки, проходясь по каждому миллиметру кожи. Это помогает слегка отпустить себя, и Чонгук пытается так же прижиматься губами в ответ. Плед соскальзывает с плеч куда-то вниз, но даже внезапная прохлада не отрезвляет обоих. В какой-то момент Тэхён меняет Чонгука с собой местами и вжимает теперь его в стол, продолжая обхватывать тонкую талию, и периодически поглаживает по спине. Громкий выдох звучит, как настоящий взрыв в этой тишине. Чонгук не может удержать его, когда губы Тэхена внезапно спускаются ему на шею. Поцелуи мягко и легко покрывают кожу. Губы двигаются медленно, ласково. Любовно. Что-то внутри Чонгука с треском крошится, перемалывается в труху и сжигается. Тугой узел скручивается в животе, и нет больше смысла разбираться в ворохе своих мыслей. Чонгук лишь подставляет шею, чтобы её ещё раз бережно и чувственно обожгли касанием. Всё заканчивается так же внезапно, как и началось. Тэхён отстраняется и со всей серьёзностью, что только в себе находит, хрипло и совершенно рассеянно выдаёт: — Уже поздно. Пожалуйста, ложись спать. Разочарование медленно подкрадывается и проползает вверх по позвоночнику, окутывая Чонгука полностью: — А ты? — Я пойду и помогу бабуле Урд и починю выключатель в её кладовке. — Не уходи, — Чонгук хватает его за руку и держит так, словно от этого зависит его жизнь. — Я не могу остаться. Мы сейчас оба не соображаем и действуем на эмоциях. Это пройдёт. И завтра мы оба решим, что это ошибка, — тихо объясняет Тэхён, смотря прямо в душу. Ладонью он аккуратно обхватывает запястье вцепившейся в него руки Чонгука. Без слов уже просит его отпустить. — Ошибка? — растерянно повторяет за ним Чонгук. — У меня к тебе чувства. Они тоже… ошибка? Тэхён прикрывает на несколько секунд глаза, кажется, даже считает про себя. А затем бесцветным голосом отвечает: — Они должны были у тебя быть к Норвегии, не ко мне. Такой был план, — он качает головой, словно вообще не верит, что этот разговор происходит на самом деле. — Всё. Я не могу больше с тобой быть сейчас. Надо хотя бы эту ночь продержаться на расстоянии. «Иначе нас обоих разорвёт» — добавляет про себя. Вдруг делает шаг назад. Скрип половиц под его удаляющимися шагами пулями пронзает обоих, совершенно не жалея. Чонгук осознаёт, что сильно замёрз и обхватывает себя руками, чувствует, что в глазах в который раз за день начинает колоть. — Мне даром не нужна твоя Норвегия без тебя!— громче, чем следует, говорит он и трёт глаза, чтобы те перестали так слезиться. Тэхён замирает, словно слова пронзили его насквозь и лишили последних сил уходить. Его ровная фигура темным силуэтом останавливается в дверях и он даже не делает ни одного шага вперёд. Чонгук цепляется взглядом за него и не желает верить, что всё вот так у них заканчивается, даже не начавшись. — Это потому что я не девушка? — внезапно спрашивает. — Или потому что я не такой уж и красивый? Или у меня нет денег? Или потому что мне приходится растить брата одному? Вопросы действуют мгновенно, являясь единственным, что заставляет Тэхёна обернуться, чтобы посмотреть, точно ли ему не послышалось. В два счёта он пересекает комнату, быстро подхватывает плед с пола и тут же накидывает его на плечи Чонгуку. — Чтобы я больше этой херни не слышал. Чон смотрит на него с вызовом. Глубоко внутри он очень обижен и сейчас уязвим, ему терять совсем нечего, поэтому всё то, что проскальзывает у него в голове мгновенно озвучивается: — Потому что я не норвежец? Чужой? Иммигрант? Геттопаразит? Тэхён поджимает губы, словно его самого эти слова обидели. Последнее, что он говорит перед уходом: — Закрой свой поганый рот и ложись спать. Ничего слышать от тебя я больше не могу. Хочешь унижать себя? Унижай в одиночку сколько тебе влезет. Но знай, что в моих глазах всё не так. И он торопливо уходит. Звонкое одиночество становится громче тиканья часов и потрескивания дров. Чонгук так и не смог заснуть. До раннего утра провалялся в кровати, пока не решился спустится вниз. Живот тут же отозвался урчанием на сладкий запах свежеиспеченных блинчиков. — Доброе утро, мой дорогой, — приветствует его на первом этаже бабуля Урд. — Как тебе спалось? — Всё хорошо, — коротко улыбается ей Чонгук, но взглядом ищет везде Тэхёна. — Твой друг приготовил для тебя блинчики и перемолол кофейные зёрна, чтобы ты смог сварить себе кофе. Какой хозяйственный мальчик… На душе становится тяжело. Чонгук старается дышать ровно и не показывать никак, что эта короткая фраза сделала с его сердцем. Вся забота со стороны Тэхёна заставляет верить, что, может быть, хоть часть тех чувств взаимна. Хочется просто верить в то, что всё, что было сказано им вчера — было сдуру от неожиданности и накатившего кома чувств. «Я простил тебя». — где-то под кожей, ещё совсем свежая, вытатуированная капиллярами. Чонгук закрывает глаза и старается не вспоминать тот поцелуй. Не жить тем мгновением. Потому что нельзя так запечатывать воспоминание под корку. Нельзя так привязываться. Нельзя иметь такие чувства к такому человеку. — Пойдём со мной, я помогу сварить кофе, — ласково улыбается бабуля Урд, привстает на носочки и слегка несколько раз хлопает Чонгука по плечу. — Там, глядишь и твой друг придёт. — А где он? — Сначала ходил в поле и нарвал откуда-то цветов. Странно, ведь до сезона цветения ещё два месяца. Теперь опять куда-то ушёл. Вы молодые, вечно вам не сидится. Первое, что Чонгук замечает, когда заходит на кухню, крохотный букет из ромашки и стебля бордового вереска в небольшой вазочке, а рядом на тарелочке выложены ароматные блинчики и стоит баночка с малиновым джемом. Неужели это всё Тэхён сделал для Чонгука?.. — Помню, как мой Турвальд мне подарил на день рождения кактус, — посмеивается бабуля Урд и подходит ближе к подоконнику, подталкивая своего гостя пройти за ней, чтобы оценить вид из окна, выходящий на бескрайнее поле, которое летом покроется кучей розовых бутонов. — А я так любила тюльпаны… А ему что кактус, что тюльпаны, один вид… Я ему потом кактус этот на стул положила и тряпочкой прикрыла. Ну и сел он потом на него. Ой, смеху было… Правда, пришлось потом ему иголки доставать из одного места и йодом всё мазать. Он ещё и не в курсе был, что я ему йодом плохое слово написала. Как скотина, только чуть-чуть погрубее. Чонгук смеётся над этой историей и думает, что готов остаться в этом домике на всю жизнь и слушать всё, что говорит ему эта добродушная и веселая старушка. — Конечно, это мы дурные тогда были. По глупости таким баловством и занимались. Зато вам, молодым юношам, урок это: не бояться вкладывать романтику и знаки в подарки. Иначе принесёте банный веник невестам, они вас им и отхлестают. И будут совершенно правы. — А что значат эти цветы? — кивает Чонгук на вазу. — Ромашки выражают неподдельную и искреннюю, даже скорее невинную любовь. Это может быть любовь детей к матери, любовь к своему партнёру, к родителям или к друзьям. А вот вереск, это интересная вещь. У нас есть легенда, что Господь захотел украсить горы. Он попросил дуб из-за его силы прорасти корнями, но тот отказался из-за непригодной почвы. Затем Господь попросил цветки жимолости прорасти, но и те отказались благоухать в местности, где ничего не растёт. Тогда Господь попросил розу подарить свою красоту нашим краям, но та отказалась резать свои нежные лепестки о дожди и ветра. Но, когда Господь попросил вереск… тот, не раздумывая, согласился. И тогда был он наделён силой мощнее, чем у дуба, ароматом нежнее, чем у жимолости, и цветами красивыми, что впору тягаться с розами. Поэтому для нас вереск является определенным символом. Вот этот вереск, что в вазе, символизирует то, насколько женщина для мужчины исключительно привлекательна. Именно к ней он испытывает сильные чувства, которые, вероятно, уже ни одной даме не заполучить. Поэтому, мой мальчик, если хочешь сказать о своей искренней и крепкой любви, используй вереск и ромашку. Твой друг сделал хороший букетик, жаль, что не подарит девушке. Завтракает Чонгук в тишине и одиночестве. Старушка решила вздремнуть и ушла в свою комнату, поэтому у Чона остался полный простор для размышлений. А их было много. Вспоминалась почему-то первая встреча. Взвинченный и сонный Тэхён, внимательно его осматривающий. Ещё он был тогда очень злым и умудрился нагрубить Чонгуку в первый же день их знакомства. Когда это было? Ощущается в вечность. Но на деле не прошло и полгода. Когда Чонгук только успел настолько погрязнуть в чужом человеке? Или уже не чужом, а практически самым близким. Он не помнит. Но твёрдо уверен, что, если бы в тот момент он осознавал, к чему это приведёт, он бы никогда не позволил себе так сильно привязаться. Тэхён возвращается к десяти утра. Весь мокрый и вымотавшийся. Они сталкиваются с Чонгуком нос к носу у входной двери. — Привет, — одновременно начинают. Обоим неловко и тяжело. — Нам надо поговорить, — так же в унисон. Тэхён слегка улыбается от того, как они совпадают, а Чонгуку хочется оказаться, где угодно, но только не так близко. — Почему ты весь мокрый? — всё же спрашивает он, не в силах терпеть эту долгую и мучительную паузу. — Я купался в озере. — Ранней весной купался? — Ну да. — Дурак. И снова чудовищная пауза. Как же Чонгук устал. — Ты поел? — теперь уже Тэхён интересуется. — Да. — И как тебе? — Вкусно. Спасибо. Вот они, два глупых и упрямых человека, которых тянет друг к другу сумасшедше сильно, но при этом ни один не делает шаг навстречу. — Я сейчас просушусь и поедем домой. Урд проводила меня до домика лесничего неподалёку, он меня и довез. Мы забрали мою машину, и теперь я знаю объездной маршрут. Чонгук как болванчик кивает. Выезжают они ближе к обеду. Долго благодарят бабулю Урд и обещают ей навещать её. Чонгук тяжело переносит это прощание. В этой норвежской пустоте, где практически нет домов, и лишь поля усеяны ещё не взошедшем вереском, что-то значимое откололось и осталось там. Стены запомнят маленький всплеск чувств, которому два молодых человека позволили вспыхнуть. Воздух долго будет помнить терпкий запах волнения, неловкости и смущения. В крохотной вазе скукожатся, потемнеют, завянут и высохнут цветы. И лишь бабуля Урд будет позже рассказывать своему сыну, как случайно нашла в лесу двух заблудившихся парней и приютила их на ночь. Чонгук отворачивается к окну и чувствует, как слёзы режут глаза. Он никогда не был плаксой, но совершенно не умел справляться с таким напором эмоций. Последние два дня вымотали его полностью. — Эй, — тихо зовёт Тэхён. Он вновь аккуратно подцепляет прядь волос Чонгука и заправляет её ему за ухо. Столько щемящей теплоты в этом жесте, что хочется верить, что Тэхён тогда оговорился и сказал, что так же что-то чувствует. — Гу, давай поговорим сейчас, — так же негромко продолжает Тэхён, слегка поглаживая мочку Чонгука. «Гу» резко и больно вонзается в сердце, так же больно, как «это ошибка». Чонгук отрицательно качает головой. — Я устал. Отвези меня домой. Почти три часа они едут в тишине. Один раз Тэхён прерывает молчание, уточняя не остановить ли на заправке, чтобы что-нибудь купить поесть или сходить в туалет. Чонгук никак не реагирует. Он несколько раз проваливается в сны без сновидений и ощущает себя из рук вон плохо. Подъезжая к Осло, на него снова накатывает лёгкий тремор и секундный порыв зарыдать от чего-то непонятного. Он держится молодцом, когда, не прощаясь выходит из машины, забирает Хосока от Авинов и возвращается с ним в их разрушенную и старую квартиру. — Ты выглядишь грустным, — замечает Хоби, крепко держа своего старшего брата за руку. — Да. Мне очень грустно, — подтверждает его слова Чонгук. До апреля они с Тэхёном больше не общаются и никак не пересекаются. С Авинами и Мишель также не получается толком встретиться. Убитый внутренней тоской и одиночеством, Чонгук даже не сразу слышит разрывающийся от звонков телефон. Он рассеянно отвечает на идущий, быть может, минут десять звонок: — Да? — Ну наконец-то, — выдыхает в трубку Искандер. — Хоть до тебя дозвонился. Вы там с Тэ с ума, что ли, сошли? — В каком смысле? — не понимает Чонгук. — Мишель сказала, что его уже ищут в университете. Вы с той поездки с ним как пельмени слиплись, и он даже домой не приходит. Сердце моментально ухает куда-то вниз, оставляя в груди зияющую дыру. Липкое чувство чего-то нехорошего накрывает с ног до головы, и Чонгук чувствует, как мурашки табуном ползут вверх по позвоночнику. Все внутренности сжимаются и перемешиваются в кашу. — Но Тэхёна все это время не было со мной, — едва слышно отвечает Чонгук. Хочется надеяться, что всё это плохой розыгрыш, что с Тэхёном всё в порядке, он не одинок, и ему ничего не угрожает. — Но дома его тоже не было, — задумчиво и уже с ноткой волнения произносит Искандер. — Вот же черт. Это очень важно, скажи мне, вы ссорились в последнее время? Или, быть может, он был чем-то расстроен? Обеспокоен? — Да. Мы поругались за ту поездку. Что случилось? Где он? — в миг взвинчивается Чонгук, вскакивает с кровати и начинает ходить по комнате вдоль и поперёк. На секунду разговор прерывается, Искандер кричит Иман и Мишель, вынуждая их куда-то собираться. — Что происходит? — тон голоса Чонгука передаёт весь его страх, всё напряжение. Он повторяет про себя: Только бы с ним всё было хорошо. Только бы жив. Только бы в безопасности. — Если хочешь, дружище, можешь собраться и ехать с нами. Но придётся взять в срочном порядке отгул на три дня на работе и в университете. — Я возьму, — всё, что угодно, лишь бы сейчас оказаться рядом с Тэхёном. — Где он? Что с ним? — Этот эгоист, — начинает Искандер, прерываясь на что-то. По звукам похоже на складывание вещей в сумку. — Он всегда так… Если он чем-то расстроен и хочет уйти в свою дурацкую рефлексию, он бежит от всего и всех. И всегда в одно место. Такое уже было два раза. Надо ехать за ним, пока его не отчислили нахрен из университета. Складывай себе в сумку вещи потеплее. И собери Хосока, мама с папой присмотрят за ним, пока мы будем в дороге. Я им сейчас и позвоню. — И где сейчас Тэхён? Куда мы вообще едем? Когда мне прийти? — Мы едем в Тромсё. На машине через всю Норвегию. На самый север.