Love and madness

Вот уже несколько минут Иван просто стоял возле дверной щели, внимательно слушая льющуюся музыку рояля. Он абсолютно не понимал того, что же с ним происходило, какие струны его души вдруг затронула эта драматичная и страстная по своему звучанию музыка... Звук наполнял собой всю комнату, разливаясь по помещению могучей сильной волной. Моментами он затухал, дрожа и исчезая в нежном пиано, а затем вновь взрывался с новой силой, сметая всё на своём пути. Казалось, будто эта музыка изображала собой бесконечное сражение с какой-то неотступной силой. «Да что же это со мной такое, в самом деле?!» — удивлённо подумал про себя Ожогин, понимая, что не только заслушался музыкой, но и достаточно сильно загляделся на исполнительницу. «Пора уже с этим заканчивать!» — промелькнула мысль в голове артиста, после чего он легким движением толкнул дверь, которая, в свою очередь, стукнулась о стенку. Мимолётное наваждение, навеянное музыкой, вмиг куда-то пропало, Ожогин самодовольно улыбнулся и слегка опёрся о косяк двери, увидев, в каком непонимании и смятении глядела на него девушка, игру которой он так нагло прервал. Звук её прекрасной игры оборвался внезапно, казалось, будто она даже слегка испугалась от такой неожиданности. В следующее мгновение она резко встала из-за рояля. Её глаза начали метать молнии. Было видно, что она очень и очень раздражена. — А вас не учили, Иван Геннадьевич, что во время звучания музыки заходить не принято? Точно так же, как и, например, во время репетиции? — Алина сделала несколько уверенных шагов в сторону артиста, сократив между ними расстояние. Взгляд её был одновременно и удивленным, и взволнованным, и яростным. Только сейчас Иван смог в деталях разглядеть стоящую перед ним девушку. Выглядела она действительно бесподобно: концертное голубое платье в пол красиво переливалось на свету, глаза цвета шоколада, казалось, глядели в самую душу, каштановые, слегка кудрявые волосы, убранные в элегантную прическу, красивым ручейком обрамляли лицо. Губы её были слегка приоткрыты, так как от нахлынувших эмоций воздуха ей явно не хватало. На щеках заиграл легкий румянец. Иван, улыбнувшись ещё более самодовольно, ответил: — Вовсе не вижу в своём поступке ничего противозаконного! — Хм, то есть без малейшего стука врываться в помещение, так нагло прерывая мою игру, это, по вашему, норма? Интересно как... — Алина сощурила глаза, чувствуя, как кипящая ярость в груди распалялась всё сильнее, грозя вот-вот вырваться наружу. Да уж, не такой, совершенно не такой она представляла себе встречу со своим любимым артистом и певцом... Как же она восхищалась им, как мечтала познакомиться с ним! Безусловно, таких как она — сотни, даже тысячи, Алина это прекрасно понимала, но тот момент, когда она увидела объявление о кастинге, заставил её поверить в то, что все мысли и желания материальны! Конечно же, она прекрасно знала, на что идёт, к чему ей предстоит готовиться, сама ведь, чёрт возьми, захотела этого, и что, возможно, её могут и не взять вовсе, а даже если и возьмут, то она столкнется с большим недопониманием со стороны артистов... Однако такого неприкрытого неуважения и хамства в свою сторону она совершенно не ожидала. — А вы вообще что здесь делаете, позвольте узнать? Кто вас сюда пустил? До начала кастинга ещё ведь почти два часа, вас не должны были пускать! — Иван сделал пару шагов навстречу девушке, сверкнув глазами. Ему явно нравилось её злить. Довольная улыбка не сходила с его лица. — Я вовсе не обязана с вами общаться, а уж тем более отчитываться перед вами! Даже и подумать не могла, что вы, Иван Геннадьевич, можете позволять себе такие вещи со своей стороны! Вроде как одним делом занимаемся — искусством... — Ха-ха, как же смешно! Эту непонятную совокупность звуков вы называете искусством? Или это правильное нажатие на эти ваши... клавиши? Да всё это ничто по сравнению с актерским искусством, настоящая блашь, да и только! Что вообще возможно понять в вашем этом «высоком» классическом искусстве, — довольно засмеялся он, чувствуя, как их дискуссия принимает новый оборот. Алина почувствовала, как эти слова больно задели её, однако она не подала виду. Сердце от волнения и от такой вопиющей несправедливости начало стучать в несколько раз сильнее, больно ударяясь о грудную клетку, руки начали потеть… Однако ни один мускул не дрогнул на её лице. Гордо выпрямив спину, Алина ответила, слегка понизив голос: — Продолжать далее наш разговор не вижу никакого смысла. Он абсолютно пустой. Скажу лишь только одно: Музыка — это откровение более высокое, чем муд­рость и философия. Так сказал Бетховен, если вам вообще что-либо известно о таком великом гении. А сейчас я попрошу вас меня оставить! — на последней фразе голос Алины еле заметно дрогнул, несколько повысившись. Она скрестила руки на груди, повернулась к артисту спиной и медленным шагом подошла к окну. Погода за прошедший час заметно испортилась: небо заволокло серыми облаками, было ощущение, что вот-вот пойдёт дождь. Казалось, будто погода полностью отражала сейчас внутренне состояние Алины. Вся та легкость и радость, которые были у неё всего час назад при встрече с лучшей подругой, куда-то испарились. — И что, даже автографа не попросите? — услышала Алина за своей спиной голос Ожогина. По интонации было ясно, что тот ухмыляется. — Вы слишком высокого мнения о себе, Иван Геннадьевич. Смотрите, комнатка-то совсем небольшая, как бы вам не стало тут тесно со своим огромным и нескончаемым эго, — после этой фразы Алина крепко сжала руки в кулаки, внутренне заставляя себя взять в руки. Ещё чуть-чуть, и она взорвется от распирающей её ненависти. «Вот же какая! Но, черт возьми, какая красивая!» — пронеслось в голове у Ожогина. Он прожигал её тонкую спину взглядом, ещё раз отмечая про себя необычайную привлекательность незнакомки. Алина явно не собиралась сдаваться, это было абсолютно ясно. Её глаза по-прежнему метали молнии, грудь тяжело вздымалась и опускалась от переполняющего гнева. Она развернулась к Ивану лицом, столкнувшись с ним взглядами. Руки её по-прежнему были сжаты в кулаки. О, эти его пронзительные серебристо-голубые глаза... Неудивительно, что за ним бегают толпы поклонниц, вешаясь ему на шею. Один его мимолётный взгляд чего стоил! Сколько сейчас кипело эмоций его глазах, сколько страстей! На секунду Алине показалось, что она вот-вот в них утонет, однако из мыслей её вырвал голос Златы: — Алина, ты здесь! Оу... Надеюсь, ничем не помешала... — неуверенно закончила Злата, чувствуя себя здесь лишней. Она тихим шагом прошла вглубь комнаты, аккуратно положила свою сумку на ближайший стул около рояля, после чего подняла взгляд. Реакция Алины не заставила себя долго ждать. Она, подбежав к подруге, порывисто обняла её, будто ища у неё какой-то защиты. — Злата, дорогая! Ты здесь, здесь... Но как? Ты же сама была против всего этого, почему ты пришла? — отстранившись от подруги, Алина почувствовала, как слёзы, так долго сдерживаемые ею, вдруг начали катиться по щекам. — Ну как же, должен ведь у тебя быть помощник, должен же тебя подменять кто-то! Алинёнек, ты чего? Что случилось, моя хорошая? — заметно взволновалась Злата, увидев слёзы подруги. — Да так... Ты была права! — отмахнулась Алина, аккуратно вытирая катящиеся слёзы тыльной стороной ладони. — Ты права была, не место мне здесь. Пока тебя не было, я сейчас минут десять тут выслушивала про то, что я, оказывается, вовсе не искусством занимаюсь, а только нажимаю на правильные клавиши! И что вообще всё это полная блашь и тому подобное... — слёзы вновь покатились по глазам девушки, она только сейчас почувствовала, как глубоко ранили её слова Ожогина. — Тшшш, успокойся, моя хорошая... — шепотом проговорила, Злата вновь обняв подругу. Её рука начала ласково поглаживать волосы Алины, а та, свою очередь, прижалась в подпруге еще сильнее, словно маленький беззащитный котёнок. — Я тебе говорила, Алин, да... Говорила. Но ведь ты сама этого захотела... — Тогда пойдём отсюда скорее, Злат. Нам с тобой здесь не место. Пусть берут каких-нибудь любителей или клавишников из распавшихся ансамблей и групп, — прошептала Алина подруге в ответ. Она уже абсолютно не верила, что сможет работать здесь. Да что уж работать, она почти убедила себя в том, что и кастинг не пойдёт! — Ты знаешь, я долго размышляла сейчас надо всем, пока ехала к тебе сюда... И я считаю, что совершенно не стоит тебе сейчас отказываться от этого только лишь из-за того, что этот... Ожогин или как его там (провались он вообще) тебе что-то такое мерзкое сказал. Он ещё ответит за всё это, ты не переживай! Я подумала вот что, а ты докажи, что наше направление музыки и искусства куда более многогранно и полно, нежели они себе там представляют. Покажи им, на что ты способна, покажи, какие на самом деле широкие возможности у рояля, покажи, как они ошибаются насчёт нас! — Да господи, Злата, зачем вообще кому-то что-то доказывать, итак же всё ясно... — буркнула Алина в ответ, отстранившись от подруги. — Вот именно, что ничего и не ясно! Не ясно, Алина! Им особенно! Они ведь вообще ничего не понимают, так открой им это, открой им этот мир! Тем более на кастинге программа свободная, играть можно всё, что душе угодно, так и сыграй, например Рахманинова или Шумана! Вот увидишь, под каким впечатлением они все там будут! А я буду рядом и тоже подумаю, что бы такого сыграть! Будем вместе! Вместе привнесём в этот театр новое искусство! — на этих словах глаза Златы загорелись. Она чувствовала, как эта идея действительно захватила её. — Ты действительно считаешь, что из этого что-то может получиться? — в голосе Алины по-прежнему было слышно расстройство, однако она уже практически успокоилась до конца, изо всех сил взяв себя в руки. — Утверждать ничего не могу, но пробовать будем точно! Вместе! — улыбнувшись, Злата снова обняла Алину, чувствуя, как эта её поддержка очень помогает подруге. Алина обняла подругу в ответ, после чего кинула взгляд на дверь. Она была снова прикрыта, будто бы до прихода Златы сюда никто больше и не заходил. Кроме них в комнате больше никого не было. «Посмотрим ещё, Иван Геннадьевич, как вы заговорите после Рахманинова!» — продумала про себя Алина, не сводя с двери взгляда. Она понимала, что вот так просто сдаваться она не готова и сделает абсолютно всё от себя зависящее, чтобы стереть с лица Ожогина его недоверчивую и самодовольную ухмылочку.