Make her smile again

      Леви, совершенно ошарашенный, стоял у двери в ванную. Ледяные капли стекали с волос вниз по шее, огибая позвоночник, и от холода по телу бежали мурашки. Ледяной пол холодил стопы. Леви попытался греть одну ногу на другой, но быстро отмел эту идею. Во-первых, обе были уже совсем холодными, во-вторых, притворяться цаплей с больным коленом — удовольствие не из приятных.       Нужно было скорее одеться и растопить камин, чтобы прогреть, наконец, холодный дом, но Леви не мог — его полотенце теперь было заперто вместе с Микасой. Натягивать на сырое тело одежду и вовсе не хотелось. Усталость накатывала на Леви. День был слишком насыщенным и длинным, а картинки полуобнаженной Микасы никак не желали испаряться из мыслей. Он вообще не был уверен в том, что сможет этой ночью рядом с ней уснуть. Шалость с полотенцем ей точно не сойдет с рук. И он решил, что ему еще хватит сил ее проучить.       Прошлепав голыми ногами по лестнице вниз, он решил растопить камин, пока ничего не подозревающая Микаса моется.       Поленья уже весело потрескивали в камине, освещая гостиную теплым рыжим светом. Оценив масштабы уборки, Леви решил, что сегодня может изменить своим принципам, только расставил по местам обувь, повесил на крючки одежду и собрал разбросанные по комнатам свитер Микасы и свой пиджак. У огня было тепло. Леви хотелось еще немного погреться у камина, но шум воды прекратился, и Леви поспешил наверх.       Микаса замоталась в полотенце, ежась от холода. Мысли уносили ее куда-то совсем далеко. Она вышла, оставив дверь в ванную приоткрытой — чтобы просохла, и повернулась, уже собираясь пойти в комнату и переодеться. Леви неожиданно оказался совсем рядом и уперся в нее осуждающим взглядом ледяных глаз. Микаса вздрогнула. Он стоял так тихо, что она совершенно не заметила его, полагая, что он уже давно в постели почитывает какую-нибудь книгу. Но Леви стоял перед ней, со все еще влажными после душа волосами, и недовольным видом. Микаса уже почувствовала себя виноватой за то, что заставила Леви мерзнуть, как взгляд предательски скользнул по его голому торсу вниз, туда, куда Микаса смотреть не должна была.       Она резко отвернулась, чувствуя, как к щекам прилипает краска. Уже могла бы и не смущаться, ведь с Леви они только что перешли эту черту, но не получалось. Она еще не видела его полностью обнаженным, и увиденное отпечаталось в сознании. Микаса не успела ничего разглядеть, но отчетливо запомнила тонкую дорожку темных волос, спускающихся ниже.       — Если тебе было так интересно узнать, что находится у меня под полотенцем, могла бы просто спросить, — саркастически произнес Леви, победно радуясь тому, что смог смутить ее до чертиков в уже который раз за этот длинный день.       Микаса попыталась ретироваться с места преступления, сделав шаг в сторону от двери, но Леви шагнул вместе с ней, выставил руку в сторону, куда она собралась бежать, и припечатал ее к стене. Путь к отступлению был отрезан. Свободной рукой он провел по кончикам ее влажных черных волос, касаясь плеча, ключицы, груди.       — Тебе же так хотелось посмотреть, смотри же, — Леви произносил это без нажима, полушепотом, интимно, чувствуя, как желание снова напоминает о себе, заставляя кровь прилить к тому самому месту, на которое он так настоятельно рекомендовал Микасе посмотреть.       Микаса была готова провалиться сквозь землю. Через пальцы поглядывая на все такой же прямой взгляд Леви, и, не справившись со своим интересом, она быстро опустила глаза вниз, и еще более красная, моментально закрыла их. Черт ее дернул все-таки посмотреть!       — Я больше так не буду! — почти пропищала она, не зная, что такого сказать, чтобы капитан оставил ее, наконец, в покое.       Леви не смог сдержать смешка. Его забавляла ее реакция. В своем смущении Микаса была очаровательна. Для нее все это наверняка было в новинку, и даже после того, что случилось на кухне, ей все еще было неловко.       Леви будто бы заново проживал свои такие же волнительные по первости моменты минувшей юности и оживал вместе с ними. Он просто не смог злиться на Микасу.       — Вот и умница, — произнес он, не желая мучить бедняжку еще больше.       Убирая руки от смущенной Микасы, Леви сделал шаг в сторону комнаты, но внезапно, когда Микаса уже расслабилась, дернул ее полотенце на себя, срывая его.       Он тактично отвернулся, накидывая влажное, но еще теплое после чужого тела полотенце на себя.       — Новое возьмешь, — с усмешкой сказал он, скрываясь в спальне, оставляя обнаженную Микасу наедине со своими мыслями.       Микаса, чувствуя, как тело начинает пробирать холодок, вышла из оцепенения. Мимолетный шок уже прошел и она разозлилась.       Чертов старый извращенец, думала она, хотя и понимала, что теперь уже скрывать под полотенцем ей абсолютно нечего. Эта мысль выскользнула откуда-то из подсознания, напоминая о былых деньках, когда Микаса еще могла позволить себе такие высказывания в сторону капитана.       Никакой он не извращенец. И уж тем более не старый. Микаса улыбнулась сама себе, чувствуя странное ностальгическое тепло внутри. Сколько они вместе повидали, сколько прошли и, несмотря на все сложности и препирания, остались вместе. И как и раньше, Леви относился к ней с трепетом, защищая и оберегая, даже если сейчас прощупывает рамки дозволенного. Хотя, после того, что он сделал с ней на столе — срывание полотенца казалось всего лишь мелкой шалостью, небольшой местью за то, что вытворила она сама. Усмехнувшись про себя, Микаса забежала в ванную, чувствуя, как холод начинает пробирать до костей, и, закутавшись в сырое полотенце, которое сама же утащила у Леви, быстро выскочила из душевой, спеша в теплую постель, которую Леви, должно быть, уже нагрел своим телом.       Леви, уже переодевшись в домашнюю одежду, забрался в холодную постель, дожидаясь Микасы. Он корил себя за то, что не додумался разжечь огонь в камине перед тем как разжечь его в себе, и теперь приходилось расплачиваться за ошибки покрасневшим от холода носом. Полотенце он сложил на окне. Все равно придется выстирать завтра. Щелкнув выключателем на лампе, он расслаблено развалился в постели. Не нужно хотя бы искать спички, крутить керосиновый фитиль и доливать масло.       Микаса вошла в комнату всего через мгновение, и Леви мимолетно скользнул по ней взглядом, просто потянувшись за лежащей на тумбе книжкой, но руки замерли в воздухе. Короткое полотенце едва прикрывало все необходимые места. Это же его полотенце, предназначенное только для того, чтобы высушить короткие волосы и обернуть бедра. Оставляя это полотенце Микасе, он не сильно задумывался о том, что снова дразнит сам себя.       Чтобы отвлечься, Леви стянул с тумбочки книгу, врезаясь взглядом в страницы. Но печатные слова никак не желали складываться в предложения, строки плыли, и чем сильнее он старался сконцентрироваться на тексте, тем больше хотелось просто захлопнуть бесполезную книгу и занять свой взгляд более приятными вещами. Себя приходилось сдерживать, и это Леви совсем не нравилось.       Микаса переступила с ноги на ногу в сомнении, но решение было принято, и легким движением руки она скинула с себя полотенце, пулей влетая под теплое одеяло. Леви ничего не успел сказать, Микаса уже подлезла под его руки, оказываясь сверху. Она распласталась по нему, вжимаясь сильнее.       Брови Леви медленно поползли вверх. Глаза расширились, пульс участился от ощущения прикосновений ее застывших от холода сосков на его груди. А Микаса, как ни в чем не бывало, продолжала обнимать его, носом утыкаясь в его шею.       — Ты такой теплый, — прошептала она.       Леви рвано вздохнул через нос, захлопывая бесполезную книгу. Все же, пускай захватывающий, но сильно проигрывающий ощущению юного тела на своей коже, сюжет, занимал его гораздо меньше, чем Микаса. На мокрое полотенце, наверняка валяющееся где-то возле кровати стало наплевать.       — Погреть тебя? — спросил он, искренне желая получить что-то большее, нежели простое «да». Но сегодня придется притормозить.       — Погрей, — зевнула Микаса, чувствуя, что вот-вот провалится в сон.       Нагота уже не так сильно волновала ее. Даже наоборот, этой ночью ей совсем не хотелось создавать между ней и Леви еще один барьер. Ей хотелось чувствовать его руки на себе снова и снова, и она была благодарна, что Леви терпел ее и не настаивал на большем, даже после всего, что Микаса сделала, чтобы пощекотать его нервы.       Леви протянул руку в сторону и выключил лампу, позволяя воображению додумыать, как выглядела обнаженная Микаса, когда он откинул с них одеяло и привстал, чтобы раздеться самому.       Он быстро вернулся в постель. Под пуховым одеялом стало уже совсем тепло, а камин быстро прогревал верхние комнаты. В темноте нащупав плечи Микасы, он притянул ее к себе, крепко обнимая.       Тепло его согретого тела тут же мурашками прокатилось по коже сонной Микасы. Она просунула руку вперед, между предплечьем Леви и его телом, пальцами касаясь спины, медленно поглаживая расчерченную шрамами кожу.  Микаса уткнулась носом в его грудь, стараясь прижаться как можно ближе.       Леви чувствовал, что возбуждение, наконец, сходит на нет. Микаса тихо засыпала у него в руках. Ее дыхание становилось ровнее, она свернулась калачиком, и разница в росте больше не чувствовалась. Микаса казалась ему совсем беззащитной и крохотной, когда вот так сжималась, утыкаясь в него. Ее теплое дыхание опаляло грудь, и Леви успокаивался. Микаса была здесь, с ним, рядом. Она открылась ему с новой стороны, такая, какой никто не мог ее представить. Такой она была только для него.       Свободной рукой Леви провел по ее спине, пальцами ощущая плавные изгибы и бархатистость кожи, минуя талию, скользя по округлым бедрам. Подушечками пальцев Леви чувствовал, как покрывается мурашками ее тело, и, оставив руку где-то на бедре Микасы, он уткнулся носом в шелковистые волосы, вдыхая приятный травяной аромат. Микаса теперь пахла им.       Микаса раскрылась перед ним, перестала бояться его и его реакций, доверилась и, как ему казалось, наконец-то чувствовала себя в безопасности. Они постепенно сближались, перенимали привычки друг друга, и, несмотря на то, что этот приятный аромат ее волос — всего лишь запах мыла, но это запах его любимого мыла, а теперь и аромат любимой девушки. Впервые в жизни Леви подумал о том, что так, должно быть, пахнет дом. Эта мысль будоражила его сознание, дергая за тонкие ниточки души.       Дом. Как сладко звучало это слово. С тех пор, как умерла его мать, ни одно место он не смел называть своим домом. Как будто бы само понятие перестало для него существовать. Все было таким шатким и изменчивым, в каждую секунду могло произойти что-то, что снова выбьет землю из-под ног и унесет его в пучину страданий. Кенни исчез так же неожиданно, как и появился. Фарлан и Изабель погибли страшной смертью, как и Эрвин. Ни с кем из них он не стал так близок, как с ней — Микасой. Лишь теперь он по-настоящему чувствовал себя на своем месте. Теперь Леви понимал, что куда бы не занесла их судьба, пока они вместе, все будет хорошо, ведь они есть друг у друга.

***

      Лучи холодного зимнего солнца проникали сквозь тюль, туманным светом заливая комнату. Раннее декабрьское утро яркими всполохами напоминало о скором начале дня, щекоткой света бередя сонные глаза Леви.       Он зажмурился, пытаясь сохранить остатки сна, но яркий луч бил прямо в лицо, и Леви проснулся.       Зевнув и потянувшись, Леви открыл глаза. На часах почти девять утра. Долго же он спал. Леви уже привык к тому, что в спокойной обстановке сон наладился, но его все еще удивляло то, насколько много времени он мог провести в постели. Если раньше три часа в кресле, напоминающие простое пережидание ночи с закрытыми глазами, казались непозволительным временем отдыха, то теперь он спокойно мог проспать всю ночь, ощущая рядом с собой тепло тела своей некогда взбалмошной и строптивой подчиненной.       Микаса мирно посапывала рядом, зарываясь носом в одеяло, и Леви осторожно вытащил из-под нее свою затекшую руку. Удивительно, как беспробудно он спал, видимо, даже не ворочался. Леви уже и забыл о том, как крепко он может спать после хорошей разрядки. Хотелось поваляться еще немного, но у него еще были дела. Микаса же вставать явно не собиралась. На лице ни намека на пробуждение, а солнечные лучи, казалось, совсем не беспокоили ее.       Под одеялом было неожиданно жарко. Обычно Леви нехотя выбирался из постели, не желая вставать в холоде остывшего за ночь дома, но сейчас было подозрительно тепло.       Камин.       Одно единственное слово, проскочившее в сознании, заставило Леви вскочить с постели. Как он мог забыть потушить камин? Судя по тому, что они оба не задохнулись от дыма и не сгорели, ничего страшного не случилось, но Леви спешно натянул домашнюю одежду, торопясь вниз, чтобы проверить камин в гостиной.       В камине лежали уже побелевшие остатки бревен с черными прожилками, едва-едва потрескивающих в свечении слабого красноватого огонька. Леви подкинул внутрь парочку свежих поленьев, и сухое дерево быстро занялось огнем.       Успокоившись и пообещав себе, что больше не будет так увлекаться женским телом, Леви, расслабленно потянулся, прежде чем вернуться в комнату. Он подхватил грязное полотенце, которое оставил на подоконнике вчера, и поднял с пола еще и брошенное Микасой.       Остатки вчерашней ночи щекотали сознание. После такой встряски, он даже не мог злиться на Микасу за неряшливость. Алкоголь в крови, ощущения после первой близости и желание быть рядом явно пересиливали в ней тягу к чистоте. Закинув в корзину грязное белье, уже готовый приступить к стирке Леви услышал, как Микаса зашевелилась в комнате.       Микаса сладко потянулась, струной вытягиваясь в постели. Солнечный день радостно встречал ее бледноватым утренним небом, было тепло и уютно. Вылезать из-под одеяла совершенно не хотелось, но она уже знала, что вне зависимости от ее желания, Леви заставит ее одеться и начать новый день.       — Доброе утро, — промурлыкала она, завидев капитана, опирающегося о косяк двери.       Леви ничего не ответил, лишь улыбнулся, подмечая, как мило она выглядит — с заспанным взглядом и растрепанными волосами. Они всегда стояли у нее торчком после пробуждения, впрочем, как и у него.       — Поднимайся, тебе еще предстоит уборка на кухне, после того, что ты там устроила, — сказал Леви, проходя в комнату и усаживаясь на кровать.       — Я устроила? — усмехнулась Микаса. Эта фраза очень позабавила ее, ведь это Леви открыл для нее совершенно новый мир ощущений. Она ни за то в жизни не додумалась бы вытворять такое со своим телом.       — Ты, — односложно заметил он, падая на подушку рядом с расслабленной и спокойной Микасой. Ее настроение с легкостью передавалось ему, и утро, проведенное в постели, уже не казалось такой ужасной идеей. Леви вместе с коконом из одеяла притянул разгоряченную после сна Микасу к себе, касаясь кончика ее носа своим. Она выглядела так мило и невинно, и ему невыносимо захотелось ее поцеловать. Даже несмотря на утреннее дыхание и то, что она еще не была в душе. Удивительно, как он был готов поступиться своей чистоплотностью. Но Микаса лишь провела рукой по его темным совсем недавно остриженным волосам, задумчиво разглядывая их, и приподнялась на локтях, высвобождаясь из объятий.       — Выйди, пожалуйста, мне надо одеться, — сказала она, и в голосе скользнул какой-то надлом.       Микаса прижимала к себе одеяло, не позволяя ткани соскользнуть и открыть ее обнаженное тело, но вдруг стало как-то некомфортно, странно. Ужасно захотелось закутаться в свою домашнюю одежду. И чем она только думала, ложась в постель совершенно обнаженной? А если бы одеяло за ночь сползло? Щеки Микасы снова занялись румянцем. Воспоминания о выпитом вине и произошедшем вчера снова ударили в голову. Несмотря на то, что ей и вправду было хорошо, внезапно стало как-то стыдно. И лежащий рядом Леви только больше смущал ее.       — Все в порядке? — он тут же приподнялся вслед за ней, кутающейся в одеяло, и в голосе скользнуло беспокойство.       — Да.       Леви промолчал. Что еще он мог сказать ей? Он чувствовал, что что-то снова было не так, и от негодования захотелось закричать. Хотелось встряхнуть Микасу за плечи, спросить, когда же она, наконец, начнет вести себя так, чтобы Леви не гадал, о чем она думает, но делать этого он, конечно, не стал.       Он поднялся с кровати и вышел из комнаты, позволяя ей побыть наедине с собой.       Как только Леви вышел, Микаса тут же скинула с себя одеяло, спеша одеться. Без одежды она чувствовала себя ужасно, и в ту же секунду, как на ней оказались брюки и свитер, на душе стало спокойнее. И почему только она снова ведет себя так странно? Микаса не могла ответить на этот вопрос даже себе. По какой-то совершенно неизвестной ей причине мысли роились в голове, портя настроение и уничтожая то приятное и теплое чувство, с которым она проснулась всего пару минут назад.       На полу ванной Микаса заметила ворох грязной одежды, подготовленной к стирке. Тяжелый вздох вырвался из груди. Убираться она не любила, но ради Леви она старалась быть более аккуратной. Получалось не всегда, но она хотя бы пыталась. Думая, что явно взбесила его вчера, кидая на пол сырое полотенце, Микаса со вздохом закинула вещи в ванную, заливая их водой. Так уж и быть, постирает сама.       Микаса взглянула на свое отражение в зеркале. Волосы отросли уже ниже плеч. Пальцы коснулись длинной пряди, и Микаса погладила себя по волосам, рассматривая, как прядь неожиданно долго не выпадает из рук. Она уже и не могла вспомнить, когда в последний раз видела их такими отросшими. Наверное, еще в детстве, перед тем как Эрен сказал ей отрезать их во время тренировок в кадетском корпусе.       Будучи маленькой, она любила свои длинные волосы, ей нравилось, как мама расчесывала их, нравилось, когда она делала ей прически и заплетала косички, но спустя все это время, спустя столько пережитых бед и горестей, заново учиться таким ерундовым вещам просто не хотелось. Да и к своим коротким волосам Микаса очень привыкла. Видеть себя в зеркало теперь — было странно, необычно, и это отражение ей не нравилось. И она очень хотела бы просто обрезать их и не думать об этом больше, но никак не могла решиться.       Еще тогда, когда Леви попросил ее помочь со стрижкой, Микаса думала о том, чтобы заодно подрезать и свои волосы, но не смогла. Леви сказал — делай как тебе нравится, и Микаса оставила эту затею. Но не потому что ей правда нравились длинные волосы. Это стало для нее небольшим вызовом. Себе. И Эрену.       И теперь, разглядывая себя в зеркало, от злости и бессилия сжимая и разжимая кулаки, она чувствовала раздражение. Даже в таком простом деле Микаса не могла сама принять решение. Отрезать волосы означало снова сделать так, как приказал ей Эрен много лет назад. Но видеть себя с этими длинными огрызками Микаса больше не хотела. Ровно остриженные концы волос капитана только напоминали ей о ее собственных безвольности и несамостоятельности, и Микаса не могла перестать злиться на себя. И почему она не могла просто избавиться от них?       Откуда-то снизу донесся пьянящий аромат хлеба и вырвал Микасу из цепких лап самокопаний. Запах щекотал обоняние, и желудок призывно заурчал, напоминая о том, что Микаса давно ничего не ела.

***

      На столе уже дымились тосты и поджаристые полоски бекона. Две чашки с чаем, испускающие клубы ароматного пара, радостно поблескивали светлыми фарфоровыми боками. Леви стоял у плиты со сковородкой в руках. Что-то весело шкварчало на разгоряченном чугуне. Леви активно размешивал в миске омлет. Слюнки потекли от одного только запаха.       Завтрак выглядел так аппетитно, что Микаса не могла дождаться, когда капитан сядет рядом, и она, наконец, сможет поесть.       Хлеб и яйца были вполне привычной частью рациона солдата, но даже такие простые продукты Леви превращал в произведение искусства. Готовка явно нравилась ему, и он с удовольствием придумывал, как сделать привычные блюда более сытными и вкусными. К тому же, на их столе с завидной частотой появлялись мясо и рыба, и представить такую роскошь всего пару лет назад было просто невозможно.       Капитан выложил обжаренные клубочки яиц на две светлые тарелки, поставил их на стол и уселся напротив. Настороженно поглядывая на Микасу, он положил в тарелки по паре полосок бекона и поджаренного хлеба.       — Хочешь, добавлю тебе молока в чай? — поинтересовался Леви как бы между делом, но было заметно, как он осторожно прощупывал почву ее настроения.       Беспокойные мысли кружились в его голове. Не был ли он слишком настойчив вчера? Может быть, он поторопился со своими действиями, заставляя Микасу чувствовать себя использованной? Может, она даже к этому была совсем не готова, но из-за количества выпитого вина не отдавала себе отчета в том, что делает?       Леви едва не чертыхнулся вслух. Ему не приходилось церемониться с женщинами. По большей части, они сами прыгали к нему в постель, и всех устраивало то, что происходило между ними. Микаса же была совсем другой. Она, наверное, и сама-то плохо понимала, чего же на самом деле хочет, и последнее, чего Леви добивался — это принуждения.       В армии ему бы такое доставило невероятное удовольствие. Он бы с удовольствием заставил Микасу в очередной раз дежурить или перейти в другую часть отряда, подальше от Эрена, только чтобы сломать ее непокорность.       Теперь же он и представить такого не мог, обращался с ней, как с хрустальной вазой.       — Нет, не нужно, — ответила Микаса, изучая его в ответ. От Леви было сложно скрыть резкую перемену в ее настроении, и она чувствовала, как осторожно он пытается достучаться до нее, узнать ответ на заданный всего пару минут назад вопрос. Но что могла сказать Микаса? Нет, дело совсем не в нем. Ее мысли ушли в совершенно другом направлении, но после произошедшего вчера, Микаса просто не хотела портить впечатление о том вечере ни ему, ни себе. Но кажется, получалось не очень.       — Все в порядке, честно, просто… это все так в новинку, — улыбнулась Микаса, через стол потянувшись ладонью к нему, едва касаясь пальцев Леви.       Это легкое, почти невесомое прикосновение заставило его прикрыть глаза. Почувствовав ее пальцы на своей коже, Леви вытащил свою руку из-под ее, но только чтобы тут же накрыть, крепко сжимая.       — Просто поверю и буду надеяться, что не найду тебя в слезах где-то в ванной через пару часов, — строго произнес он и, отпустив ее руку, откинулся на стуле с чашкой чая, закидывая ногу на ногу, лодыжкой упираясь чуть выше колена.       — Я хочу, чтобы тебе со мной было хорошо, — сказал он, заглядывая в свою чашку, и Микаса почувствовала, как краснеют щеки.       — Э-это не из-за того, что случилось вчера, мне было хорошо, — выдавила из себя Микаса, и Леви вскинул на нее изучающий взгляд.       Микаса съежилась под его пристальным вниманием, и очередная прядь отросших волос упала на лицо.       Она поспешила убрать ее, схватилась за вилку и отправила кусочек омлета в рот, чтобы отвлечься от накатывающего смущения.       — Как вкусно! — с восторгом проговорила она, поедая воздушный омлет, всем своим видом показывая, что не хочет возвращаться к прошлой теме.       Леви мягко улыбнулся.       — Наелась?              — Угу, — промычала довольная Микаса, прикрывая глаза от приятного чувства сытости в желудке. Можно было хотя бы сейчас не смотреть на Леви и не краснеть. Как все-таки приятно было не просто набить живот из соображения «не умереть на предстоящей вылазке от усталости», а неспешно позавтракать чем-то вкусным.       — Тогда пришло время убрать вчерашний беспорядок, — сказал Леви, поднимаясь из-за стола, и Микаса, тяжело вздохнув, поднялась вслед за ним.

***

      Ведро с водой и пахучим чистящим средством уже стояло на кухонном полу, когда Микаса вернулась из ванной комнаты с тряпками, перчатками и шваброй. Натянув перчатки, Микаса принялась мочить тряпку, выжимать ее и оборачивать вокруг перекладины на швабре.       — Так не пойдет, — сказал Леви, рьяно натирающий до блеска ножи и вилки, прежде чем приступить к мытью тарелок. — Не халтурь и мой руками!       Леви строго смотрел на нее, и Микасе ничего не оставалось, кроме как размотать тряпку, отставить швабру в угол, и встать на колени.       — Зачем ты ее тогда вообще купил, — недовольно пробурчала Микаса, которой это натирание полов осточертело еще в Разведке.       — Чтобы ты спросила, — усмехнулся Леви, снова включая воду, чтобы вымыть оставшуюся посуду.       — Пыль с пола можно и так протереть, — возразила она, не желая ползать на коленках ради такой ерундовой работы. Она уже предчувствовала красную, саднящую кожу, и эти ощущения даже в воспоминаниях были неприятными. Да и Леви всякий раз прибирался за собой после готовки, так что пол почти сверкал и без ее помощи. Она еще поняла бы, если где-то пятно, или следы, но…       — Пыль, может быть, и можно, но мало ли что осталось там после вчерашнего. Я помыл только стол, — добавил Леви, в ту же секунду вгоняя Микасу в краску.       В это самое «мало ли что» она сама успешно вляпалась вчера, и мысль о том, что оно могло попасть на пол заставила поморщиться даже Микасу. Удивительно, что Леви согласился позавтракать здесь. Делать было нечего, и Микаса, как следует выжав тряпку, принялась натирать половицу за половицей.       Леви с удовольствием изредка поглядывал на нее. Даже домашняя одежда не могла скрыть изящности ее тела — хрупкие, на первый взгляд, плечи, красивый изгиб спины и манящие округлые бедра. Микаса ползала на коленях, тщательно протирая пол сантиметр за сантиметром, и ее формы дразнили Леви. Хотелось прижаться к ней, стянуть эти чертовы штаны и… Но Леви отвлек себя, отвернулся, высушивая посуду полотенцем и расставляя ее по полкам.       Он собирался выйти из кухни, продолжить уборку где-то, где он не будет постоянно отвлекаться, но красивые покачивающиеся бедра Микасы казались настолько привлекательными, что он не удержался, звонко хлопнув по ним ладонью.       От неожиданности Микаса вскрикнула. Она бросила на него свой грозный взгляд, которого пугались многие, но не Леви, и он поспешил выйти с кухни, посмеиваясь. То, что они были здесь одни, давало Леви такую свободу, о которой тот не мог и мечтать.       Он никогда не выставлял свои отношения с женщинами напоказ. Мог позволить себе лишь пару взглядов да небольшой разговор в перерывах, не более. И низменные, глупые желания теперь потоком просачивались наружу, ничем не сдерживаемые.       — Старый извращенец! — все же выкрикнула Микаса, вдогонку швыряя в него сырую половую тряпку. Тряпка с мокрым чавканием приземлилась точно между лопаток. Грязная вода тут же растеклась темным пятном по светлой домашней рубашке.       Леви тут же остановился, каменной статуей замирая на месте. Микаса слишком хорошо знала эту его привычку. Он застыл. Это означало только одно — Леви в бешенстве. Микаса замерла в ужасе. Она знала, что случится следом. Леви накричит на нее и выскажет все, что о ней думает, а заодно об этой тряпке, и обо всем, что только под руку попадется.       — Я застираю! — тут же затараторила Микаса, подскакивая с колен, представляя что Леви с ней сделает за такую оплошность. Чистота его вещей всегда была безупречной, он тщательно следил за этим, и она просто не подумала как следует, кидаясь в него половыми тряпками.       Но Леви развернулся, и на его губах неожиданно появилась улыбка. Он швырнул тряпку обратно на кухню. Микаса замерла, не ожидая такой необычной реакции. Даже прожив вместе столько времени, она не была готова к тому, что он не разозлится.       — Я еще вчера сказал, что если тебе так хочется увидеть меня без одежды, то достаточно попросить. Не нужно пачкать для этого вещи, — произнес Леви, пуговица за пуговицей расстегивая рубашку, снимая ее с себя.       Леви медленно приближался к Микасе, и она выставила руки вперед, отворачивая покрасневшее лицо.       — Я поняла, поняла, прости.       — Неужели тебе так не понравилось, — игриво сказал он прямо над ней, и Микаса вздрогнула. Внутри поднялась приятная волна предвкушения, такая же волнующая, как и вчера, и Микаса удивилась тому, как легко ее можно заставить чувствовать такие вещи. Она ждала, что последует за его словами, упираясь взглядом в гораздо менее интересный пол, разглядывая ноги Леви, оказавшиеся совсем близко. Но он только развернулся, выходя с кухни. Микаса с облегчением выдохнула.       — Стирать сама будешь, — ожидаемо сказал Леви, уже поднимаясь наверх.

***

      Микаса скоро покончила с уборкой и стиркой. Все время из ее головы не выходила эта дурацкая стрижка. Отрезать волосы — означало снова плясать под дудку Эрена, от влияния и любви к которому она так тщательно и болезненно избавлялась. Но отращивать их означало идти наперекор себе. И для чего? Чтобы доказать уже мертвому человеку, что у него больше нет над ней такой власти? Это было откровенно глупо, Микаса прекрасно понимала это, но ничего не могла с собой поделать.       Она хотела посоветоваться с Леви, но быстро поняла, что это было плохой идеей. Во-первых, он уже сказал, что она может поступать со своими волосами, как сама считает нужным, и во-вторых, это решение для Микасы было слишком важным. Путь к себе, к пониманию своих желаний, был тернистым и невероятно трудным. Она болезненно переживала каждое напоминание об Эрене, и если бы не Леви, давно бы уже слетела с катушек. Короткие волосы лишь станут очередным напоминанием о тех временах.       Но нужно было двигаться дальше. Как она собирается жить в этом мире, если даже стрижка волос дается ей с большим трудом? Наверняка появятся гораздо более трудные ситуации, где думать так много будет просто нельзя. Куда же девалась вся та решительность, присущая ей все эти годы? Микаса, не жалея себя, летела в огонь битвы, защищая родных и друзей, а теперь превратилась в какую-то домашнюю размазню, смущенную видом обнаженного капитанского торса, будто бы никогда не видела полуобнаженного мужчины. Нет. Нужно было возвращать себе былую уверенность.       Развесив выстиранную одежду на сушилке, Микаса отправилась в путешествие по комнатам дома, в поисках Леви.       Он оказался в гостиной. Леви почитывал книгу, сидя на диване, слушал мерный треск поленьев в камине и, казалось, был полностью погружен в чтение и не сразу заметил, как пришла Микаса.       — Закончила уже? — спросил он, подвинувшись, освобождая место для Микасы.       Она лишь кивнула, забираясь на диван, прислоняясь к капитану ближе. Леви обхватил ее рукой за плечи, прижимая к себе, осторожно поцеловал ее в макушку и вернулся к чтению. Микаса заметила, как он щурится, стараясь разобрать мелкий текст, и снова увидела, насколько ранения портят ему жизнь. Шрам во все лицо, поврежденное зрение… Было больно даже смотреть на то, как ее сильный капитан страдает от этих травм. Как несправедлив этот мир. Получи он силу титана, все раны зажили бы в мгновение ока, и ему не пришлось бы мучаться от боли. Но заговорить об этом с ним Микаса не решалась. Она прекрасно понимала, насколько болезненной могла быть эта тема, и решила оставить ее до лучших времен.       — Леви, — тихо позвала она.       — Да? — ответил он, прикрывая книгу.       — Постриги меня.       Микаса почувствовала почти физическое облегчение, сказав это вслух. Решение далось тяжело, но теперь, когда она уже попросила, взять слова обратно будет сложнее.       — Ты ведь хотела отрастить волосы? — спросил Леви.       Микаса стушевалась. Ей не хотелось рассказывать Леви о том, что все это время творилось у нее в голове. Наверное, он заметил это, и продолжил:       — Впрочем неважно. Я все равно не смогу тебе помочь.       Леви помахал перед ее лицом рукой с оставшимися тремя пальцами. Ножницы в такой руке держать было крайне неудобно. Он ведь именно по этой же причине попросил ее помочь с его стрижкой. Не могла же она просто забыть?       — У тебя даже левой получится аккуратнее, чем если я попытаюсь постричься сама.       Микаса внимательно вглядывалась в его лицо, желая получить нужный ей ответ, но его все не было. Ей хотелось избавиться от этой копны здесь и сейчас, чтобы перестать, наконец, корить себя за безвольность и глупые привязанности.       — Сходи в парикмахерскую, я не хочу портить то, как ты выглядишь, своими жалкими попытками справиться с ножницами.       Микаса удивленно посмотрела на него. В парикмахерскую? Она уже и думать забыла о том, что такие места существуют. Девчонки из гарнизона и военной полиции порой говорили, что волосы им стригут там. Им-то было совсем не так трудно достать деньги и отправиться за новой прической. Совсем не то, что разведчицам в замке, отрезанным от общества, изгоям даже среди солдат, сумасшедшим, с радостью бегущим в титанову пасть.       Многие стригли волосы сами. Главное, чтобы не мешали. На волосы мало кто обращал внимание. Да и какая разница, как выглядит твоя прическа, если вылазка уже завтра, и шанс запутаться волосами в тросе не прельщал никого. По крайней мере, именно из этих соображений Микаса беспощадно резала прядь за прядью, не обращая внимания на то, что получалось криво. Ее всегда удивляло, что Саша и Хистория не стриглись. Это даже пугало ее, ведь доля секунды на то, чтобы убрать налипшие на лицо волосы — и вылазка могла стать последней. Однако Саша пережила многих. Хоть и ее жизнь трагически оборвалась. А вот Хистории относительно повезло — пускай ей пришлось взять на себя ответственность за всю Элдию, но она совсем недолго пробыла разведчицей, выжила и даже помогла им.       Конечно, Микаса и теперь могла остричь волосы сама. Но аккуратность стала более важна. Она жила мирной жизнью, ходила на рынок, встречала почтальона, прогуливалась по городу — не хотелось выглядеть, как оборванка.  Как демон и дикарка с острова. К тому же, многие узнавали ее, и ходить с огрызками, вместо аккуратной прически, очень не хотелось. И теперь она, наконец, могла попасть в это таинственное место — парикмахерскую. Даже в детстве ей не приходилось бывать там, мама сама изредка подравнивала ее волосы.       — Я ни разу не была в парикмахерской, — призналась Микаса, тут же подскакивая с дивана.       Леви лениво отложил книгу, поглядывая на часы. Стрелка медленно приближалась к часу.       — Я тоже никогда там не был. Давай сходим сегодня?       — Пойдем! — радостно кивнула Микаса, едва сдерживая себя, чтобы не побежать наверх переодеваться. Хотелось как можно скорее избавить себя от мук выбора, и уж в парикмахерской нечего будет отговаривать себя. К тому же, если Леви пойдет вместе с ней, это станет новым хорошим воспоминанием, и она с радостью примет его, взамен прошлого, болезненного и бередящего душу.

***

      Небольшой каменный домик, отделанный желтоватой штукатуркой ярко выделялся на фоне снежного покрывала улицы. Белые хлопья неспешно падали, тихо кружась в воздухе, подхватываемые слабым ветром.       Пара вошла в здание, и открывающаяся дверь задела колокольчик, приветливо ознаменовывающий появление гостей.       — День добрый, чем могу быть полезен?       Приятный мужчина со странными усами, закрученными к кончикам, тепло улыбнулся. В помещении было довольно оживленно — у больших зеркал стояла пара кресел, в которых сидели приличного вида дамы, а над ними кружили парни и девушки, создавая из волос аккуратные стрижки и прически. Металлический звук ножниц напоминал Микасе звук клинка, вынимаемого из картриджей, но она тут же выкинула это воспоминание из головы, не желая в такой момент думать о былых тяжелых днях.       — Я хотела бы постричь волосы, — так же приветливо ответила Микаса, проходя вглубь комнаты.       — Это вы по адресу, — шутя добавил мужчина, жестом провожая ее к креслу. Она присела, и на грудь тут же опустилась легкая и скользкая ткань, огибая шею.       — А вы, господин, можете подождать вон на том диване, — он указал рукой на мебель, чуть поодаль, и Леви направился туда.       Ему не слишком-то и хотелось сидеть в пыльном помещении с летящими во все стороны волосами чужих людей, но в последний момент он решил потерпеть. Оставлять Микасу одну не хотелось. Не то, чтобы она не могла самостоятельно посидеть в кресле, пока над ней колдует парикмахер, но все же поход сюда был для нее явно волнительным занятием. Леви и сам ни разу не был на стрижке. Слишком уж это дорогое удовольствие для какого-то там капитана из Разведки. Да и доверить себя странному человеку с ножницами он не мог. Проще было быстро подровнять прическу самому. За столько лет он научился это делать ловко и аккуратно. Было даже жаль, что теперь ему придется учиться этому заново. И Леви был рад тому, что рядом с ним есть Микаса, которой он готов доверить такое важное и интимное для него дело, пока он сам не найдет в себе силы попытаться снова. Да и сделала она это отлично. Ровный срез и выбритый затылок, насколько можно было судить по ощущениям руки, радовали своей аккуратностью.       — И так, чего бы вам хотелось, мисс? — услужливо поинтересовался парикмахер, разглядывая в зеркало блестящие волосы Микасы.       — Просто отстригите их по ровной линии, выше плеч, — тут же ответила она, не давая себе и шанса погрузиться в сомнения.       — Прошу прощения, вы уверены, что хотите такую короткую прическу? — удивленно переспросил мужчина.       Микаса мельком оглядела зал. У всех женщин волосы были довольно длинными. Такими, что ее, отросшие чуть ниже ключиц, казались совсем короткими. Микаса в который раз убедилась в том, что мир, в котором женщины могли себе позволить ходить в парикмахерские и отращивать длинные волосы, был для нее совсем чужим, и что ей придется еще очень долго привыкать к тому, что происходит вокруг.       — Да. Главное, аккуратно, — она улыбнулась глядящему на нее отражению парикмахера в зеркале.       — Простите, может, у вас есть фотокарточка? Мне, видите ли, не приходилось так коротко стричь дам, — как бы извиняясь, произнес мужчина. Странный, неизвестный мир, в котором даже ее привычная прическа казалась жителям чем-то удивительным и необычным.       — Фотокарточка… — повторила Микаса, словно пробуя это слово на вкус. Странно-знакомое, но все еще непонятное, оно витало где-то в сознании, ни за что не цепляясь. И лишь через мгновение она вспомнила — это же как та картинка отца Эрена!       — Простите, нет, — Микаса покачала головой. В их краях даже не знали о существовании фотографий всего каких-то пару лет назад, да и это все равно было слишком дорогим удовольствием. Только вот теперь солдатом она уже не была, и получить такое воспоминание — реалистичную картинку себя после войны — очень захотелось.       Парикмахер понимающе кивнул.       — Хорошо, что-нибудь придумаю.       Мужчина быстро расчесал ее и без того гладкие и прямые волосы, смочил их и защелкал ножницами. Длинные пряди падали на пол парикмахерской, и неожиданно для себя Микаса почувствовала облегчение. Впервые она постриглась, потому что так захотелось ей. Не из-за соображений безопасности, не потому что так ей сказал Эрен, а просто потому что ей нравилось видеть себя с короткими волосами, нравилось ощущать эту легкость на голове, не слишком много думать о расчесывании и не мучаться с запутанными концами. Микаса улыбалась своему отражению в зеркале, пока другие посетительницы с интересом разглядывали юную леди, решившуюся так коротко обрезать свои волосы.       Через какое-то время, парикмахер закончил работу, и, подравнивая на высушенной прическе выбившиеся волоски, стряхнул с нее остатки остриженных волос и снял накидку.       — Вот и все, готово! — произнес он, руками указывая на зеркало.       Микаса была очень довольна результатом — короткие пряди, едва прикрывающие уши, ровно обрамляли ее лицо. На плечах чувствовалась легкость, ничто не щекотало и не кололо кожу шеи, и из зеркала на нее смотрела Микаса, к которой она так привыкла. Пускай эта прическа и была для нее пережитком военного времени, но расстаться с ней было тяжело. Да и так ли это плохо, помнить о том, что когда-то она каждый день рисковала своей жизнью ради спасения родных людей?       Микаса встала с кресла, поблагодарив парикмахера, расплатилась за стрижку и вернулась к Леви, который увлекся чтением и даже не заметил, как она к нему подошла.       — Я все, — окликнула его Микаса, и Леви поднял на нее глаза.       Такой он видел ее каждый день на протяжении многих лет. Он так привык к этой ее прическе, ко взгляду, словно проходящему сквозь него, не предназначенному для него, к ощущению туго сжимающих ремней, что не сразу смог ответить.       — И все-таки тебе идут короткие волосы, — произнес он, поднимаясь с дивана. Микаса лишь улыбнулась ему в ответ.       Микаса вдохнула морозный воздух полной грудью. Она почувствовала себя освобожденной. Микаса чувствовала, как спадает с нее влияние Эрена, как она, наконец, начинает жить своей жизнью, почти не оглядываясь ни на кого вокруг. Несмотря на то, что Леви всегда был рядом, он позволял ей заниматься своими делами, не трогая ее, когда ей этого не хотелось, и поддерживая, если она в этом нуждалась. Такие отношения были непривычными, но Микасе нравилось жить в комфорте, чувствовать безопасность и понимание, не быть вынужденной каждую секунду думать о том, что снова сделала что-то не так. Леви не кричал, не говорил, что она ему надоела, не пытался избегать ее. С Леви было так мирно и спокойно, что жизнь начинала играть новыми красками, даже если боль не ушла совсем.       Снег похрустывал под подошвами зимних сапог. День был в самом разгаре, но на улице почти никого не было. Зимой всегда так — проскочило в голове у Микасы. Люди предпочитали оставаться в тепле дома, занимаясь делами, не показываясь на морозе. Но Микаса и Леви привыкли к любой погоде. Пускай холод кусал их, как любых других людей, но свежий воздух, прогулка, ощущение свободы — были для них почти такой же необходимостью, как кислород для дыхания. Неспешный шаг навевал воспоминания о выходных днях — о единственном времени, когда можно было попытаться расслабиться, перевести дух перед вылазкой или началом новых, усиленных и жестких тренировок.       — Давай сделаем фотографию?       Микаса повернулась глядя на спокойно вышагивающего Леви, погруженного в свои мысли.       — Зачем? — спросил он.       Фотография была для него такой же удивительной вещью, как и для Микасы. Его поражала точность, с которой картинка отображала людей на них. Когда он впервые увидел ее в подвале Йегеров, сперва не поверил в то, что это не искусный маленький портрет. Ему казалось удивительным то, что люди делали снимки семьи. Что у людей были семьи. Его семья, если их так можно было назвать, была давно мертва, и изображения только бередили бы душу. Микаса сжала его ладонь в перчатке, заставляя обратить на себя внимание.       — Не насмотрелась еще на себя? — с усмешкой спросил Леви. Зачем ей сдалась эта фотография, было совершенно непонятно. Леви никогда не наблюдал за Микасой какого-то нездорового любования собой, а эта картинка  — что-то наверняка дорогое и бесполезное.       — Да не в этом же дело! — поспешила добавить Микаса. Перед ее глазами все еще стояла та фотография семьи Гриши Йегера. Микаса не знала, как делают снимки, но понимала, что это довольно сложный и недешевый процесс. И это означало только то, что люди фотографировались с теми, кто был им действительно дорог, сохраняя память о них на долгие годы. Так, чтобы даже будущие поколения могли знать в лицо своих родных, запечатленных в моменты здоровья и молодости. Микасе не просто хотелось получить картинку себя. Ей хотелось иметь подтверждение тому, что все это — не бред ее больного сознания, что она и впрямь живет теперь с Леви, что она нужна ему так же сильно, как и он ей, но объяснить это словами оказалось невероятно трудно, и Микаса потупилась, пытаясь сообразить, как рассказать капитану о том, что она чувствует, почему это так важно для нее.       — Я хочу, чтобы у нас была фотография, где мы вместе, — все же сказала Микаса, решившись твердо стоять на своем. Она всего лишь хотела, чтобы у нее было воспоминание, которое невозможно стереть. Воспоминание о тех днях, когда было хорошо и спокойно. Образы ее родителей сильно поистерлись со временем, и каждое новое воспоминание отдавалось болью о том, что когда-то она и вовсе забудет, как они на самом деле выглядели. Рядом с ней больше нет ни Гриши, ни Карлы, и постепенно, забываться начинали и они. Микаса понимала, что пройдет время, и образ Эрена так же сотрется туманом воспоминаний. Нет, она никогда не забудет его лица, его взгляда, слов и прикосновений, но насколько правдивыми они будут через год, десять, двадцать?       — Пускай мы сейчас живем мирно, без титанов и опасностей, но если вдруг что-то случится, я не хочу потерять в воспоминаниях еще и твое лицо, — она остановилась, вынимая свою руку из его, начиная крутить кисти, будто разминая их от холода, перебирая пальцами.       Волнение и страх неотвратимого накатили на нее. И сколько на самом деле у них есть времени? Раньше она почти не задумывалась о будущем, считая, что есть единственно возможный вариант — истребление титанов и спокойная, мирная жизнь с Эреном. Дальше она даже не пыталась заглянуть и не видела других возможностей. И теперь, когда эта мечта разбилась о грубую реальность, она больше ни в чем не могла быть уверена. Сегодняшнее счастье легко могло превратиться в новый болезненный виток ее жизни, где судьба снова покажет, что в этом мире нет места для нее. И хотя бы маленькое воспоминание о том, что когда-то она и впрямь была счастлива, такое, которое можно будет ощутить руками, к которому можно прикоснуться, то, которое можно разглядеть и убедиться, что это все не было сном, могло бы удержать ее от окончательного провала в бездну и отчаянье, даря надежду на то, что и у нее есть шанс на счастливую жизнь.       Леви шагнул вперед, замечая, что Микаса притормозила, и остановился вместе с ней. Он удивленно разглядывал взволнованную Микасу. Ее щеки и нос покраснели от мороза. Глаза блестели в ярком свете зимнего холодного солнца. Казалось, что она вот-вот заплачет. Что с ней такое?       Ее странное объяснение тронуло его. Он и подумать не мог, что какая-то фотография может иметь для нее настолько важное значение. И ее слова… То, что она не хотела его потерять, хоть и косвенно, хоть и в воспоминаниях, грело его душу. Порой, он забывал о том, что может быть слишком черств в общении с другими людьми, да и с самой Микасой он бывал груб. Просто забывал о том, что армейские дни прошли, и по привычке продолжал вести себя, как раньше. Только вот с ней нужно было обращаться аккуратнее, нежнее. Он постоянно напоминал себе о том, что на ее глазах, ее же руками свершилось нечто ужасное, чего он сам невероятно боялся и пережил, и что любая мелочь могла повлечь за собой ту болезненную волну воспоминаний, от которой бросало в дрожь.       — Я тоже не хочу забывать тебя, — произнес Леви, отступая на шаг назад, ближе подходя к поникшей Микасе. Он взял ее за руку, словно извиняясь за холодность. Не всегда получалось ставить себя на ее место, но капитан старался изо всех сил. Его самого расстраивало то, что он никак не мог найти с ней общий язык, никак не мог правильно выражать свои мысли, так, чтобы они не расстраивали ее, чтобы она ничего не додумывала. Это было сложно. Микаса остро реагировала на многие его фразы, и ведь он даже не пытался специально ее задеть. Смерть Эрена сильно ударила по ней. В армии Леви мог измываться над ней, сколько было угодно его душе, но теперь в Микасе словно что-то перещелкнуло, сломалось, заставляя ее принимать все его слова близко к сердцу.       — Эй, ты чего это удумала? — обеспокоенно произнес Леви, быстро снимая с себя перчатки, теплыми руками смахивая слезинки, вдруг покатившиеся по ее красным от мороза щекам.       — Извини, ты уже, наверное думаешь, что я самая плаксивая девушка в мире, — тут же поспешила ответить Микаса, убирая его ладони от лица. Ей было стыдно снова расплакаться из-за какой-то ерунды на улице. Она, та самая машина для убийств, лишенная любых эмоций, по крайней мере, способная держать их в узде, когда это необходимо, теперь только и делала, что лила слезы и создавала проблемы себе и Леви. Но в этот самый момент чувства смешались. Боль от потери любимых лиц и такие нежные, нужные ей сейчас слова Леви.       — Нет, я так совсем не думаю, — возразил он, держа ее ладони в своих. — Ты так много вытерпела, имеешь полное право на слезы.       — Просто… — Микаса на секунду замялась, думая, стоит ли так прямо рассказывать о том, что у нее на душе, но их отношения с каждым днем становились ближе, и оставалось все меньше вещей, о которых было трудно говорить. — Ты так мило это сказал, я не сдержалась.       Леви тут же выдохнул, отпуская одну из ее рук.       — Глупое отродье, — тихо сказал он, быстро отворачиваясь, чтобы она не успела заметить выступившего румянца на его щеках и, не разжимая пальцев, пошел вперед, утягивая ее за собой. Микаса лишь шмыгнула носом, шагая за вперед. Леви уже успел подумать о том, что она опять вспомнила что-то ужасное, что своим отказом он бередил ее раны, но оказалось, что все было в разы проще. Кажется, он начал ее понимать.       Он мечтал о том, чтобы у него были хотя бы какие-то воспоминания об ушедших людях. Он многое бы отдал за портрет матери. Леви почти не помнил, каким было ее лицо. Да, воспоминания приносили боль, но забыть было гораздо страшнее. Сердце таяло от того, что Микасе хотелось его помнить и даже больше — оказаться с ним на одной фотографии, чтобы хранить память об этих днях, несмотря на все то горе, которое они оба испытывали.       — Сделаем мы тебе фотокарточку, — сдался Леви, бурча себе под нос что-то про собственную мнительность и привычку думать сильно наперед.

***

      Пара решила немного прогуляться по городу и выяснить, где здесь можно было воспользоваться услугами фотографа. Ни Леви, ни Микаса не представляли достаточно хорошо, что конкретно им нужно было искать, но пара вопросов прохожим помогли разобраться. Узнав, что в городе есть даже несколько фотоателье, они выбрали то, которое по описанию подходило им лучше всего.       Следующим утром, закутавшись в теплые пальто и шарфы, оба вышли на морозную улицу. Микаса улыбалась до ушей и всем своим видом показывала, как ее радует этот небольшой поход.       — Если будешь продолжать так светиться, дома свет можно будет не включать, — съязвил Леви, едва поспевая за почти прыгающей от радости Микасой.       Щеки покрывались румянцем, покусанные холодом. Леви держал счастливую Микасу за руку, и сам заражался ее хорошим настроением.       Микаса была так рада осуществить свою внезапно появившуюся маленькую мечту, что всю дорогу витала в облаках, почти не разговаривала и не обращала внимания на происходящее вокруг. Если бы Леви, крепко сжимающий ее руку в своей, не одернул ее пару раз, то она снесла бы собой пару прохожих, а почти у самого ателье Микаса чуть не попала под автомобиль.       — Ты будешь не так красиво смотреться на фотографии с переломанными ногами и окровавленным лицом. Смотри по сторонам, — заметил Леви, крепче сжимая ее ладонь. Сейчас ее радостное волнение казалось чем-то удивительно-новым. Он не мог припомнить такого момента, чтобы что-то так сильно радовало Микасу. Но ему нравилось видеть ее такой. Видеть на ее лице улыбку было гораздо приятнее, чем вечно отрешенное, грустное или вовсе жесткое выражение лица. Да и мысль о том, зачем Микасе так нужна эта фотокарточка, грела душу.       В ателье их встретил фотограф, проводил в отдельную комнату, где познакомил их с помощником. Там они разделись, убрали верхнюю одежду в шкаф и привели себя в порядок с дороги.       Микаса быстро переоделась за ширмой, пока Леви отряхивал со своего добротного черного костюма несуществующие ворсинки и пылинки.       Мастер завел их в небольшое помещение, усаживая разодетую в ее чудесное шелковое платье Микасу, ставя Леви немного сбоку.       Фотограф поспешно встал за аппарат, накинул на себя темную ткань, настраивая что-то в громадном приборе на четырех ножках, с вытянутым, словно лисий нос, объективом.       — Пожалуйста, примите удобную позу и не двигайтесь несколько минут.       Микаса с волнением посмотрела на Леви, упрямо глядящего на странного металлического зверя впереди себя. Его рука упиралась в подлокотник шикарного кресла, сжимая его так, что ткань покрылась волнами складок. Микаса даже успела подумать, что Леви тоже волнуется, и это показалось ей таким милым, что стало сложно сдерживать улыбку. Она не хотела портить фотографии, постаралась успокоиться и положила свою ладонь на его, легко касаясь, чувствуя, как расслабляются его пальцы, как отпускают дорогую ткань кресла.       — Мы готовы, — произнес Леви, вставая по струнке. Микаса напряглась и тоже замерла, контролируя каждую мышцу своего тела. Было нетрудно удержать ровное сидячее положение в течение нескольких минут и, после того как им позволили двигаться, Микаса даже не почувствовала привычного от долгих статичных тренировок тянущего ощущения в мышцах.       Фотографию они получили уже на следующий день. Картинка на плотном картоне с адресом ателье и информацией о фотографе была торжественно вручена паре в красивой рамке. И, как только они оказались дома, Микаса, радуясь, словно ребенок, принялась искать для нее самое подходящее место.       Ставить в комнате, в которой Микаса едва ли бывала, было бессмысленно. Кроме как вышиванием, Микаса там ничем не занималась, а ей хотелось гораздо чаще видеть эту дорогую вещицу. По той же причине Микаса не решилась повесить фотографию в их с Леви спальне. На кухне ее можно было легко заляпать всем, чем угодно, и в конечном счете она оказалась над камином. Там, где они с капитаном проводили вечера за чашечкой чая, книгами или простыми разговорами.       С четкой картинки на нее смотрели черно-белые, но все такие же пронзительные глаза Леви, красоту которых не испортил даже шрам на лице. Его строгий вид и серьезность были тем, что привлекали Микасу в нем, и она была рада тому, что на фотографии получилось запечатлеть его именно таким.       Ей нравилось видеть его в гражданской одежде, в модном черном костюме, словно он никогда и не был военным. И собой она была довольна — на снимке Микаса не выглядела такой измученной. Хоть им и не позволили улыбнуться, но глаза Микасы излучали радость. То, как статно и важно она выглядела на фотографии — льстило ей, несмотря на то, что она почти никогда не обращала внимания на свой внешний вид.       Теперь Микаса уже сидела на диване с чашкой горячего чая с молоком в руках, не в силах перестать рассматривать фотографию в мельчайших деталях. Леви сидел рядом, дочитывая все ту же книгу. В последнее время он часто что-то читал, рассказывал, как надеялся, что уйдя в отставку, сможет вот так с чистой совестью погрузиться в литературу, не коря себя за то, что занимается этим вместо отчетов, тренировок или других, необходимых для хорошей подготовки солдата, дел.       — Мы выглядим почти как семья, — вдруг сказала Микаса, замечая, что на снимке она все еще держала его за руку — забыла убрать.       Леви поднял на нее свой, казавшийся Микасе некогда тяжелым и холодным, взгляд. Он рассматривал ее, внезапно стушевавшуюся и растерянную. Леви так упорно изучал ее, иногда поглядывая на фотографию, что Микаса уже убедила себя в том, что сказала какую-то глупость. Правда, что за чушь она сказала? Они лишь живут вместе под одной крышей, помогают друг другу обрести покой. И даже если между ними зародилось теплое чувство, это совсем не значило, что теперь…       — Мы и есть семья, — ответил Леви, отставляя чашку с любимым янтарным чаем в сторону.       Лицо Микасы просияло в ту же секунду. Она поспешила поставить на стол и свою чашку и придвинулась к капитану ближе, утыкаясь лицом в его домашнюю рубашку, вдыхая уже такой привычный травянистый аромат.       Семья. Это слово звучало как что-то невероятно теплое и далекое. То, что отобрали у нее невероятно давно. Это было то слово, которым она пыталась выражать свою больную любовь, извращая само понятие семьи и чувств, которые она на самом деле испытывала. Но когда Микаса услышала его из уст Леви, оно внезапно приобрело совершенно другой смысл. Тот, о котором она уже так давно позабыла. Тот, который напоминал о заботе, близости и безопасности, наполняющий тем сладким чувством комфорта, которое она испытывала дома рядом с мамой, обучающей ее вышивке, или с отцом, приносившем вести из города или дичь с охоты.       Семья.       Теперь она и вправду почувствовала себя дома.