Make her smile again

      Середина декабря в портовом городе на берегу моря представлялась Микасе совершенно по-другому. Отчего-то ей казалось, что здесь будет лишь немного прохладнее, нежели летом. По крайней мере, так говорил когда-то Армин, начитавшись своих книжек. Но Марлия продолжала удивлять. Здесь было далеко не так холодно, как в горах Элдии, но иней и морозные ночи навевали воспоминания о снегах родного дома, заставляя посильнее кутаться на улицах и ближе жаться друг к другу во сне.       Микаса так и не решалась заговорить с Леви о Рождестве. Помня, как он отреагировал на один намек о празднике, Микаса побаивалась сказать об этом хоть слово. Но все же оставить Леви без подарка в день рождения она не могла. В крайнем случае, можно было бы соврать, что это на Рождество. Просто так совпало, что праздники в один день.       Микаса силилась припомнить, поздравляли ли Леви хоть когда-нибудь, но на ум так ничего и не приходило. Возможно, в тайне от солдат командование как-то поощряло своего капитана, но достоверной информации у Микасы не было.       Сложнее всего было придумать, что ему подарить. Леви был не тем человеком, которого обрадует какая-то безделушка. Пускай ее брошь и платок он временами надевал, но те оказались дороги ему, как напоминание о прошлом. И вряд ли этот подарок так впечатлил бы его, не будь за ним истории гораздо более глубокой, чем Микаса могла себе представить. Еще один расшитый платок ему вряд ли пригодится.       Прокручивая в голове все эти подарки, Микаса понимала — она не сможет купить для него что-то такое, что действительно ему понравится. Лишних вещей он не любил и, даже если сделает вид, что подарок ему понравился, на деле вряд ли оценит ее старания. Микасе же хотелось сделать этот день особенным, хотелось показать, что его праздник может дарить радость. К тому же, это будет их первое совместное Рождество. Микаса желала, чтобы этот день остался для Леви приятным воспоминанием, хоть немного оттеняющим все те ужасы, что ему пришлось пережить.       Пара идей витала в ее голове, но без помощи Леви ничего все равно не вышло бы. Нужно было как-то уговорить его отметить праздник, а об остальном она позаботится сама.       Осуществить задуманное было не так просто, как ей бы того хотелось. С каждым днем Леви становился все мрачнее и раздражительнее. Он старался скрыть свое беспокойство, но язвительные замечания нет-нет да соскакивали с языка, портя настроение как Микасе, так и ему самому.       Леви ничего не мог с собой поделать. В этот период он всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Все эти праздники и торжества были для него совершенно непонятны. Он заставлял себя уходить от мыслей о «пустых тратах денег», когда дело касалось его комфорта и комфорта «его Микасы», но подобные события все еще вызывали в нем неподдельное чувство отвращения. Все эти искусственные улыбки, горящие предвкушением чудес глаза — все бесило и заставляло планку настроения нещадно лететь вниз. Леви столько раз обжигался, столько терял, что мечты и надежды давно превратились в призрачную фантазию.       Леви, как никто другой, знал, что с приходом праздника чуда не случится. Этот день все еще останется еще одним мгновением из жизни, не меняющим совершенно ничего. Другим он, конечно, никогда не запрещал устраивать себе развлечения, но сам наотрез отказывался в них участвовать, предпочитая отсиживаться в своем кабинете. Теперь же все изменилось. Он чувствовал, что у Микасы совершенно другой взгляд на праздник. Леви замечал, как она пытается с ним о чем-то заговорить, но так и не решается.       Леви подозревал, что, несмотря на его нелюбовь к праздникам, ему все же придется встретить вместе с ней Рождество, но оттягивал момент разговора об этом настолько долго, насколько это было возможным.       — Леви, — тихо позвала Микаса, подвигаясь ближе к нему в постели. За окном уже давно стемнело. Тусклая луна едва проглядывала из-за плотных облаков, разливая по тонким небесным нитям радужные очертания отраженного света. От электрической печки стало слишком жарко, и они приоткрыли окно, впуская в комнату морозный воздух.       Пахло зимой, морем, солью. Легкий ночной ветер колыхал прозрачные занавески, придавая комнате какой-то особый шарм. В постели было тепло и уютно. Грудь Леви мерно взымалась, и казалось, что он уже давно уснул.       — Что? — так же негромко ответил Леви, не смея нарушать ночную тишину. Микаса осторожно коснулась его плеча, провела рукой вниз, огибая его тело, забираясь под пушистое одеяло, прикрывающее Леви, погладила по груди, тут же вжимаясь в его спину. Пахло травяным мылом и домом.       Микаса мягко коснулась губами кожи чуть ниже колючих выбритых волос,  и в свете луны она заметила, как по его телу пробежали мурашки, очевидными бугорками вздымая светлые волосы.       Леви шумно втянул носом воздух, чувствуя приятные касания. Эти несмелые прикосновения всегда будоражили сознание, заставляя сердце биться чаще. Однако, больших надежд он не питал. Было уже поздно, хотелось спать, да и Микаса уже порадовала его не так давно. И тем не менее, Леви поймал руку Микасы своей, переплетая пальцы, и несильно сжал.       Микаса немного помедлила, уткнувшись носом в колючие короткие волосы на затылке, думая, стоит ли заводить разговор об этом прямо сейчас, но казалось, что Леви был в хорошем настроении, и попробовать стоило. Все же Микаса уже научилась понимать — ее догадки далеко не всегда совпадали с реальным положением вещей, и незачем было мучить себя мыслями и теориями, если можно просто спросить, даже если вероятность отказа слишком велика. Все-таки самое страшное, что Леви может сказать, это простое и безобидное «нет».       — Давай вместе отметим Рождество, — произнесла она, обдавая его шею своим теплым дыханием. — Я знаю, что ты не любишь все эти праздники, но мне так хочется разделить его с тобой.       Микаса шептала эти слова, искренне желая получить положительный ответ. Ей казалось, что тот день может действительно стать для них особенным теперь, когда они вместе. Она почти не помнила, отмечали ли этот праздник дома, но вот в Разведке Рождественская ночь была одной из самых шумных в году, когда все собирались в огромной зале замка, красиво украшали ее, пили и веселились. Эта ночь порой помогала напомнить себе о том, что, несмотря на все горести и неудачи, в этом мире все еще есть место счастью и веселью, и это воспоминание помогало пройти через трудности. Правда закатывать шумное празднество Микасе не хотелось. Теплый семейный вечер — совсем другое дело. Что-то гораздо более спокойное и уютное — вот чего ей так не хватало теперь. И Микаса думала, что и Леви было бы приятно провести такую ночь.       Она услышала тяжелый вздох.       Леви раздумывал над ее предложением. Он прокручивал в голове возможные сценарии того, что может пойти не так, но все же, может быть ее предложение было не таким уж и несносным. Она хотела подарить ему ночь, которую приводят только с самыми близкими людьми, и немножко безделушек и украшений дом явно не испортят.       — Хорошо.       — Правда? — резко приподнявшись на локтях, переспросила Микаса. Поверить в то, что все прошло так гладко, было почти невозможно. Он и впрямь вот так легко согласился отпраздновать? Даже несмотря на то, что за все ее время в кадетском корпусе он ни разу не появился ни на одном торжестве?       — Я же сказал, да, — недовольно пробурчал Леви. Глаза слипались, и, даже несмотря на приятные прикосновения Микасы, нещадно клонило в сон. Лишние вопросы он тоже никогда не любил.       — Спасибо! — с улыбкой до ушей шепнула она, выпутывая свои пальцы из его. Она привстала так, чтобы его тело оказалось меж двух ее рук.       Леви перевернулся на спину, измученно глядя на счастливую Микасу. Сегодняшний день выдался для него тяжелым — дела в лавке и по дому, и он искренне не понимал, откуда взялось в ней столько энергии и запала. Казалось, что она моментально взбодрилась лишь от одного его положительного ответа, и Леви мог только представить в себе, сколько времени та вынашивала внутри эту идею, боясь просто спросить, что так бурно реагировала теперь.       — Надо было заставить тебя выдраить полы и на втором этаже, не вижу должной усталости, — буркнул Леви, прикрывая глаза, но лишь чтобы резко распахнуть, почувствовав на своих губах ее горячее прикосновение.       Микаса полностью навалилась на капитана, руками хватая его лицо, словно пытаясь ближе притянуть к себе, и Леви почувствовал, как подтянулись щеки, следуя за ее касаниями. Леви ошарашено смотрел на то, как Микаса отстраняется и тут же отворачивается от него, закутываясь в теплое пуховое одеяло, оставляя его широко раскрытыми глазами глядеть в светлый потолок, туда, где только что нависало над ним ее счастливое лицо.

***

      Утро Микаса провела в приподнятом настроении. С удовольствием потянувшись в постели, она резко распахнула глаза, встречая этот день. Леви все еще спал рядом. Во сне он крепко сжимал подушку, которую почти полностью затащил под себя, и на его щеке новым шрамом расползался залом от ткани. Рот Леви был приоткрыт, и он сопел, словно маленький ребенок.       Микаса улыбнулась. Так и хотелось коснуться его, обнять, прижаться покрепче.       Это невероятное зрелище заставило сердце тоскливо сжаться. Как же многое пришлось ему повидать в своей жизни, а ведь глядя на него вот так, даже не скажешь, что этот мужчина — сильнейший воин человечества.       Небрежная отросшая щетина, подрагивающие во сне ресницы, спутанные волосы — скажи Микаса, что во сне Леви был невозможно милым, другие солдаты покрутили бы у виска.       Взглянув на часы, Микаса заметила, что еще нет и восьми. Армейские привычки иногда все же давали о себе знать, заставляя рано открывать глаза, но она уже выспалась, и ложиться снова не хотелось.       Микаса не стала долго валяться в постели. Словно из ниоткуда взявшаяся энергия бурлила внутри, и внезапно хотелось заняться хоть чем-нибудь, даже несмотря на то, что в последнее время Микаса отбросила часть своих армейских привычек и стала вести гораздо более расслабленный образ жизни, тренируясь уже не каждый день, а лишь по желанию.       Обычно они с Леви просыпались, когда вставало солнце, и зимой время подъема немного сдвинулось, ведь ночи стали длиннее. Леви не обиделся бы, если бы Микаса подняла его вместе с собой, но будить его она не стала.       Микаса невесомо поцеловала его в нос, и Леви поморщился во сне от щекотки. Подскочив с постели, Микаса внезапно почувствовала, какими ледяными были половицы и тут же увидела вздымающуюся тюль — никто из них так и не удосужился закрыть окно. Вне теплых объятий одеял в комнате было очень холодно, и Микаса поспешила захлопнуть створки, надеясь, что к моменту пробуждения Леви, станет хоть немного потеплее.       Умывшись, она поняла, что уже сильно проголодалась. Будить Леви Микаса все еще не хотела и подумала, что с каким-то очень простым завтраком вполне справится сама. В надежде, что Леви будет приятно, она поспешила вниз, открывая разные дверцы шкафов, в поисках масла, сыра, хлеба и чего-нибудь еще, что можно будет бросить на хлеб. Справившись с парой бутербродов, Микаса достала любимый заварочный чайник Леви, ополоснула его от вероятно налипшей за ночь, хоть и совсем не видимой пыли, усмехнулась тому, что начинает понемногу перенимать его странные привычки, и засыпала в него пару ложек скрюченных ароматных листочков, накрывая крышкой. Все же заварить его будет лучше, когда проснется Леви, чтобы чай не остыл и не начал горчить.       Леви всегда ругал ее, если она перекусывала бутербродами, приготовленными на скорую руку. Он напоминал о том, что если она хочет сохранять свои драгоценные мышцы, о которых часто говорила сама, то лучше не налегать на хлеб. Леви заставляя ее есть больше фруктов и овощей, поэтому Микаса еще раз внимательно осмотрела полки, изучая их на предмет наличия чего-нибудь этакого. Но запасы значительно поредели. Глубоко в погребе еще оставалось несколько яблок.       Микаса быстро порезала яблоки, красиво раскладывая их на большой тарелке. Только теперь Микаса подумала, что не нужно было нарезать их все, ведь к обеду яблоки уже сморщатся и пожелтеют, но делать было уже нечего.       В последний раз взглянув на стол, Микаса присела, потянувшись за кусочком яблока. Форма неясно что-то подсказывала, но Микаса никак не могла понять что.       Внезапно в голове пробежало смутное воспоминание из детства. Наверное, одно из немногих, что не отдавалось тупой болью в груди. Микаса отчетливо видела, как будучи совсем маленькой, вырезала с мамой небольшие ушки на кусочках яблок. Так они начинали напоминать маленьких красных и зеленых зайчиков. Захотелось снова почувствовать то домашнее тепло, и Микаса принялась за работу.       Как раз закончив с ушками, Микаса услышала, как в утренней тишине дома зашуршала постель.       Микаса бросила взгляд на часы. Леви, в отличие от нее, поднялся вовремя.  Ополоснув нож под проточной водой и наскоро съев пару кусочков яблока, поспешила наверх, чтобы встретить утро вместе.

***

      В комнате заметно посветлело. Леви, все еще заспанный, и с той же красной полоской от шва подушки на щеке, морщился от утреннего света, просачивающегося сквозь прозрачную тюль, и ощупывал постель рядом с собой, словно что-то ища. Микаса не смогла сдержать улыбки.       Леви всегда казался таким холодным и суровым, но сейчас он напоминал ей неуклюжего домашнего кота. А ведь стоило всего лишь подпустить его поближе и дать немного ласки.       — Я думал, ты снова решила от меня улизнуть, — произнес Леви, взъерошивая волосы у себя на голове, завидев, как бодрая и слишком довольная Микаса забирается в кровать. Она неторопливо потянулась, устраиваясь поудобнее, забираясь к нему под бок.       — Никуда я от тебя не денусь, — улыбнулась Микаса, чувствуя, как он обхватил ее руками, прижимаясь ближе.       Ей не часто приходилось наблюдать за его пробуждением. Леви обычно вставал раньше нее, и Микасе оставалось разглядывать его всегда опрятный вид, когда она сама, такая же взъерошенная и растрепанная, только открывала глаза. Но сегодня ей удалось подловить сонным и его. В такие моменты Микасе казалось, что она видит Леви таким, каким его не видел никто, и становилось так тепло на душе от того, что Леви пустил ее в свой запретный мир.       — Иногда пытаешься, — сказал он, уже совсем проснувшись. Утро казалось таким расслабленным и приятным, что не хотелось слишком много внимания уделять старым обидам. Совершенно не стесняясь своего заспанного вида, Леви повернул голову на нее, глядя в непривычно бодрое лицо.       — Давно не спишь?       Микаса утвердительно кивнула и привстала, выпутываясь из его рук. Леви недовольно оглядел ее, желая полежать вот так еще хоть немного, но Микаса села в постели, и Леви пришлось подняться следом за ней.       Несмотря на то, что теперь каждое утро было неспешным и расслабленным, Леви все еще ценил эти мимолетные моменты близости. В Разведке о таком нельзя было и мечтать. Даже когда рядом появлялась какая-то женщина, валяться утром в кровати им никто бы не позволил. Слишком много дел, да и расписание вечно подгоняло. Так много разных «нельзя» и «но», что Леви даже не пытался по-настоящему с кем-то сблизиться. И даже сейчас, если Микаса не просыпалась вместе с ним, Леви не дожидался ее пробуждения и просто шел готовиться к новому дню.       — Почему не разбудила? Ты, наверное, уже голодная.       — Не очень, — честно призналась Микаса, пожимая плечами. Есть уже и правда не хотелось.       — Странно, обычно утром первым делом бежишь на кухню, — усмехнулся Леви, уже собираясь встать с постели, но почувствовал, как Микаса сильно толкнула его в бок. Настолько, что Леви кашлянул, но так и не смог сдержать легкого смешка. Все же форму Микаса за все это время так и не потеряла. Толчок был что надо.       — Думаешь я тебе это так просто с рук спущу? — сказал Леви, хватая ничего не успевшую понять Микасу, опрокидывая ее на мягкие подушки.       От неожиданности Микаса ахнула и даже не сумела понять, как Леви схватил ее за запястья, крепко сжимая. Он тут же навис над ней, с интересом разглядывая порозовевшее лицо под собой.       — Что ты делаешь? — тихо спросила она, жмурясь от прикосновения горячих губ к своей шее. По телу пробежала мелкая дрожь, когда Леви слегка оттянул тонкую кожу, проводя по ней влажным языком. Вопрос так и остался без ответа. Его ноги находились по бокам от ее бедер, и Микаса подумала, что легко могла бы выпутаться из его хватки, просто ударив его, но тут же отбросила эту глупую мысль. Это всего лишь пережиток военного времени, она привыкла действовать. Но поцелуи Леви были приятными, и выпутываться не хотелось.       Леви, чувствуя, что Микаса поддается, коленом раздвинул ее ноги, забираясь между них. Микаса оказалась в ловушке, без возможности выбраться, пока Леви ней не позволит.       Один только вид будоражил нервы. Микаса, с порозовевшими щеками и блеском в глазах, почти с вызовом взглянула на него, распаляя только сильнее. Ее руки крепко прижаты к спинке кровати, открывая легкий доступ к изящной груди.       Микаса не выдержала его прямого взгляда и отвернулась.       Леви тут же коснулся губами изящной шеи, свободной рукой забираясь под домашнюю рубашку Микасы. Пальцы побежали по нежной коже живота, поднимаясь выше к груди.       Микаса шумно выдохнула, когда грубые пальцы коснулись набухшего соска и непроизвольно подалась вперед, выгнулась навстречу волнующим ощущениям.       Леви поглаживал и сминал ее грудь, дразня и играя, и Микаса не смогла сдержать легкого стона. Даже в прохладной после ночи с открытым окном комнате становилось душно.       Внизу разгоралось желание. Микасе хотелось, чтобы Леви снова коснулся ее, как тогда. Смущение начало отступать, оставляя после себя только бодрящее возбуждение.       Внезапно, Леви остановился, вытащил руку из-под ее рубашки, рвано одернул ее и поднялся с постели.       Микаса широко распахнула глаза. Почему он отстранился? Микаса поймала себя на мысли, что совсем не хочет, чтобы он уходил в такой момент, и приподнялась на подушках, недовольно глядя на ухмыляющегося Леви.       Он рассматривал ее, взъерошенную и возбужденную до блеска в глазах, и едва держался, чтобы не наброситься на нее и не забрать, наконец, свое. Но ее хотелось проучить. И за то, что, хоть и не специально, но поцарапала его, и за то, что устроила пару дней молчанки и голодовки по ее телу.       — За твое плохое поведение.       Микаса уперлась в него широко распахнутыми глазами. В его взгляде читался триумф, победа, и Микаса понимала — она повержена целиком и полностью. Она хочет его прикосновений, жаждет его поцелуев, но он отстранился от нее так же, как и когда-то она от него. Чертов капитан!       Микаса ничего не могла с собой поделать. Открыть рот и сказать, что она желает его прямо сейчас, у нее язык не повернется. Кровь закипала, то ли от раздражения, то ли от стыда.       Микаса открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег морская рыба. Гордость подсказывала, что нужно было просто встать и уйти, но сердце хотело возмутиться.       — Впрочем, можешь позаботиться об этом и сама. Кажется, я достаточно хорошо показал, как это делается, — с ухмылкой добавил Леви, не сводя с нее глаз.       Он с удовольствием смотрел на то, как меняется выражение лица Микасы. Как она недовольно сводит брови к переносице, как надуваются ее аккуратные губы, как щеки покрываются пунцовыми пятнами, как внутри нее закипает раздражение.       Микаса почувствовала, как лицо из розового превращается в пунцовое. Леви выжидательно смотрел на нее, словно действительно предполагал, что она сделает это, и Микаса с удовольствием избавилась бы сейчас от этого горящего ощущения внутри, но явно не так, и уж точно не при Леви.       — Показать еще раз? Или справишься без моей помощи? — продолжал он, провоцируя Микасу, как в старые добрые времена. Ему не хотелось ее злить, только немножко подразнить.       Мелькающие картинки Микасы, ласкающей саму себя перед ним, раззадоривали и подогревали и без того разбушевавшееся желание, заставляли надеяться на невозможное. Леви понимал, что этого она не сделает, но наблюдать за ее замешательством было невероятно интересно. Это точно покрыло обиду за прошлые дни.       — Дурак, — буркнула Микаса, недовольно поднимаясь с кровати. Как же стыдно! Даже думать об этом было невыносимо, и она подскочила с постели, быстрым шагом направляясь к выходу из комнаты. Леви лишь с ухмылкой глядел ей в след, пока она спускалась вниз.

***

      Щеки горели огнем. Подумать только, Леви предложил ей самой справиться с возбуждением. Даже от одной мысли ей становилось не по себе. К тому же он просто стоял там и смотрел!       Со своими эмоциями справиться было нелегко. С одной стороны — ей очень нравилось то, как Леви касался ее, с другой же — сама бы она никогда не стала этого делать. Тем более при нем, и теперь, включая плиту, злилась, что он по щелчку пальцев может разжечь внутри нее настоящий пожар, и так же легко оставить ее пылать.       Раньше его наказания были похожи скорее на издевку. Ничего серьезного он все равно не мог сделать со своими солдатами. Мытье полов и переписывание документов были досадной работой, но это хотя бы не задевало ее чувств.       На кухне Микаса сполоснула лицо холодной водой, чтобы поскорее привести себя в чувства и убрать красноту с щек. Это немного помогло, и Микаса была уже гораздо спокойнее, когда в ванной щелкнул замок.       Микаса залила горячей водой подготовленный чай.       Леви спустился полностью одетый, со слегка взъерошенными и влажными волосами, и Микаса не смогла отвести от него взгляда. То ли из-за остатков былого возбуждения, то ли потому что Леви действительно был очень красив. И как раньше она не замечала этого?       Он держал себя так, словно никогда не переставал быть капитаном, будто до сих пор находился на службе, и даже взъерошенные влажные волосы не могли ее обмануть — перед ней был человек с невиданной силой, и эта сила неожиданно подчинилась именно ей. Тот, кого боялись кадеты, уважали товарищи, и считали настоящим демоном в Марлии, казался таким родным и домашним в своем льняном костюме и с растрепанными волосами, что причины для того, чтобы злится, тут же стали растворяться.       — Я нам завтрак приготовила, — сказала Микаса, заметив, что на стол Леви не обратил никакого внимания, проскальзывая сразу к графину с водой.       Оно и понятно. Все-таки Микаса еще ни разу за это время не готовила что-либо утром, и Леви просто не мог ожидать, что на столе окажется хоть что-нибудь. Ей стало даже немного стыдно, ведь что-то подобное не требовало кулинарного мастерства, и она могла бы хоть иногда проявлять свою заботу.       Леви напрягся, вспоминая ее прошлые попытки, но гарью, вроде, не пахло. Он бросил быстрый взгляд на стол и улыбнулся: Микаса красиво разложила аккуратные бутерброды и расставила посуду по привычным местам. Даже заварила чай. Удивленно приподняв бровь, он уставился на Микасу.       — Что это на тебя нашло? Пытаешься строить из себя приличную хозяйку?       Микаса тут же насупилась. Совсем не такой реакции она ожидала. Мог бы хоть спасибо сказать, она ведь постаралась.       — Можешь сам себе чего-нибудь сделать, — недовольно пробурчала она, беря с тарелки бутерброд.       Леви же ничего не сказал, присел за стол, наливая себе и Микасе по чашке уже настоявшегося простого черного чая. Он стянул с тарелки бутерброд, следуя примеру жующей Микасы, и лишь хитро поглядывал на нее из-под полуприкрытых ресниц.       Она, казалось, и вовсе перестала обращать на него внимание, даже не притронувшись к чашке с чаем. Наевшись бутербродами, он взял один из кусочков яблока, внимательно его рассматривая.       На самом деле, такая забота Микасы ему вполне пришлась по душе. Отчего-то не хотелось так легко это признавать после недавней ссоры, но с ее стороны было очень мило позаботиться о его завтраке. Пускай готовить что-то действительно питательное она не умела, но даже такой завтрак мог бы стать неплохой традицией, если уж слишком захочется проваляться в постели подольше. Леви не мог не оценить то, как она аккуратно порезала продукты, и даже почистила яблоки, словно для ребенка. Еще и эти забавные ушки.       — Когда нам доставались яблоки, мать тоже вырезала таких зайчиков, — внезапно сказал Леви, задумавшись. А ведь и вправду. Где-то в глубинах памяти теплилось это невероятно старое воспоминание, приятным теплом отзывающимся в сердце. Если так подумать, Микаса часто делала какие-то маленькие вещи и, сама того не желая, напоминала ему о детстве. И, несмотря на все ужасы, что ему приходилось пережить, образы того времени, когда он был совсем мальчишкой, согревали.       Микаса прислушивалась. Она все еще сидела полубоком, отвернувшись, но Леви прекрасно знал, что ей интересно, даже если она дуется. Ему не хотелось говорить больше, ведь он чувствовал, что придется копаться в себе еще глубже, и он признавал, что боялся найти внутри что-то такое, чему не стоит видеть света. Но Микаса уже с интересом посмотрела на него.       — Почему ты так не любишь свой день рождения? — спросила она. Слова Микасы прозвучали как гром среди ясного неба. Как долго она думала об этом, если при первом же упоминании о его жизни она задала именно этот вопрос? Слишком трудно было говорить об этом. Больно, неприятно. Сам Леви не мог сказать, что именно так сильно тревожило его в этом вопросе, но бередить старые раны не хотелось.       — Я просил не спрашивать об этом, — резко ответил Леви, быстро меняясь в лице. Он сам не ожидал от себя такой грубости в голосе, но нужно было дать Микасе понять — говорить о таком он действительно не будет. Вопрос задел его за живое. Эта боль тянулась из самого далекого прошлого.       Микаса тут же стушевалась, вытягивая с тарелки кусок яблока. И почему ей показалось, что она может спросить об этом теперь? И как неприятен был его тон. Сам же просил не закрываться, рассказывать, если что-то тревожит. Но Леви показывал совершенно другое — в его жизни все еще были недоступные для нее уголки, до которых она, вероятно, не доберется никогда. Сразу стало как-то неприятно и тоскливо, но снова ссориться из-за недомолвок не хотелось. Напряженная атмосфера и так витала за столом.       — Извини, — тихо произнесла Микаса, слегка поворачиваясь к нему. Еще какое-то мгновение она смотрела на его напряженное лицо. Меж бровей пролегла тень от привычной морщинки.       От ее слов стало не по себе. Микаса имела полное право спрашивать его о чем угодно, но этот вопрос… Микаса просто снова застала его врасплох, и думать о своем дне рождении означало только портить себе настроение.       Но Леви быстро смягчился. Он закинул в рот дольку сладкого яблока, быстро жуя, встал из-за стола, обошел его, подбираясь к Микасе. Все ее тело было напряжено. Наверняка замечала его дерганность. А ведь утро начиналось так хорошо… Чтож, он попытается все исправить.       Он мягко коснулся ее плеча, оставляя на волосах легкий поцелуй.       — Спасибо, что приготовила завтрак, — произнес он, забирая из-под ее рук тарелку с крошками, а затем и пустую чашку.       Микаса непроизвольно дернулась, ожидая чего угодно, но не такой привычной теперь мягкости и, как только он отошел от нее, тут же расслабилась. Она давно не видела Леви злым или действительно расстроенным. Он был из тех людей, кто сглаживали углы, но, видимо, даже ему бывало тяжело и больно вспоминать о прошлом. И теперь его вчерашнее согласие с тем, чтобы отметить праздник, находилось под угрозой.       Осторожно, словно боясь лишний раз касаться его, Микаса подошла к Леви, стоящему у раковины с мокрой тарелкой в руках, и заключила его в объятия, прижимаясь к нему со спины. Спрашивать о празднике в такой атмосфере было рискованно, но лучше было выяснить все сейчас, чтобы не питать себя ложными надеждами и не расстраиваться потом, когда Леви произнесет свое безапелляционное «нет».       — Чего тебе еще, Аккерман, — недовольно произнес он, сильнее натирая тарелки. Ему самому было трудно сказать, почему он вдруг так разозлился на нее, но это чувство никак не желало отступать. Казалось, неприятна была сама ситуация. Микаса имела полное право интересоваться его жизнью и детством, и зачастую он охотно делился маленькими подробностями своего прошлого, с улыбкой наблюдая за горящими интересом глазами Микасы. Но скверное расположение духа всегда сопровождало его ближе к концу декабря, и, видимо, это уже начало превращаться в традицию.       — Ты ведь все еще не против отметить Рождество? — с надеждой в голосе спросила Микаса, страстно желая услышать положительный ответ. Она уже так обрадовалась тому, что впервые в ее жизни Леви будет присутствовать на празднике, будет с ней, и сейчас эта картинка сыпалась, словно высохший в знойных солнечных лучах песочный замок.       Леви громко выдохнул, стараясь подавить внутри себя нарастающее раздражение. Он действительно пообещал, что они это сделают, но проходить через все это снова уже как-то расхотелось. Леви резко повернулся, заставив Микасу расцепить руки.       Прохладная вода с вымытой кружки случайно брызнула на нее, и Леви уже собирался сказать, что не будет участвовать в таких глупостях, и если ей так хочется отмечать этот чертов праздник, то она может это сделать, но без него. Но внимательный взгляд огромных серых глаз заставил его остыть.       Микаса выглядела напуганной, какой-то стушевавшейся и скромной, словно нашкодившее дитя. Леви прекрасно понимал, что не вопрос о празднике заставил ее так чувствовать себя, и что она правда не хотела его расстроить, а он чуть было не сорвался на нее.       Леви в красках представил, как сильно расстроится Микаса, запрети он ей отмечать Рождество. Она так обрадовалась вчера, когда он согласился на эту глупую просьбу, что теперь, глядя на нее, Леви просто не мог сказать «нет», хотя лишь от одной мысли о том, что придется снова прокручивать в голове прошлое, воротило.       — Не против, — сказал он уже гораздо спокойнее и вернулся к посуде.       — Тогда, может, сходим сегодня за украшениями? — осторожно добавила Микаса, надеясь, что и на эту маленькую просьбу он не откажет.       Времени до праздника оставалось не так уж и много, и Микаса была бы счастлива не спеша подготовить все, чтобы наслаждаться праздничным настроением как можно дольше. Она обещала себе, что сделает это Рождество теплым и запоминающимся, таким, что Леви больше не придется с тревогой встречать каждый декабрь в своей жизни.       Ей было так больно думать о том, что вызывало в нем такую бурную реакцию, но могла представить, через что приходилось пройти маленькому ребенку, что рос в Подземном Городе вместе с головорезами. Леви не знал любви и ласки, едва пережил смерть матери, о которой отзывался с такой любовью.       Микаса надеялась, что если они вместе выберут праздничные декорации, украсят дом, приготовят еду и хорошо проведут время вдвоем, то Леви правда станет легче. Ведь именно это помогло ей пройти через всепоглощающее чувство тоски и одиночества и не сойти с ума. Леви таскал ее с собой всюду, где мог, заставляя снова пробовать на вкус жизнь, и это вдохнуло в Микасу желание двигаться дальше. Она от всей души хотела сделать для Леви то же самое.       — Ладно, — пробурчал он после короткого молчания, и Микаса, расслабившись, почувствовала, как ее план, осколок за осколком, снова склеивается в единую картинку. Еще раз крепко прижавшись к Леви, обнимая в знак благодарности, Микаса скользнула наверх, чтобы переодеться и заправить постель, не желая терять ни минуты.

***

      Хорошая погода на улице стояла вот уже несколько дней подряд. Яркое зимнее солнце заставляло искры плясать на неровных сугробах. Снег скрипел под ногами идущей в центр города пары, тихо перешептывающейся о чем-то своем.       Микаса сияла не хуже городских фонарей, улыбаясь Леви. Вся эта затея приводила ее в настоящий восторг. На улице весь его гнев быстро улетучился, и Леви окончательно пришел в себя. Сейчас ни о чем не думалось. Он спокойно шел рядом с радостной Микасой, решив для себя, что позволить ей таскать его по лавкам с украшениями не было такой уж и плохой идеей. Ему нравилось проводить с ней время. Пускай порой Леви казалось, что она совсем невыносима, но каждый раз, видя ее улыбку, он таял, и понимал, что был готов простить многое.       Он замечал, как она меняется, веселеет, радуется мелочам, видел, что по сравнению с осенними днями, Микаса расцвела.       Леви видел, что Микасе рядом с ним комфортно и спокойно, и был рад дарить ей это чувство. Они были спасительным островком спокойствия друг для друга, даже несмотря на то, что рядом штормил целый океан.       Недомолвки и шероховатости порой проскакивали между ними, но их отношения все же были спокойными и размеренными. Именно такими, какими Леви хотел бы их видеть. Вряд ли он стал бы терпеть постоянные скандалы, или женщину, которая никогда не скажет слова поперек. Чем больше Леви узнавал Микасу, тем больше понимал — она подходит ему, как никто другой. И он вряд ли смог бы делиться сокровенным с совершенно посторонним человеком, а уж тем более мириться с чьими-то еще капризами. И только в этой, порой наглой и требовательной Микасе, Леви души не чаял. Было ли это потому, что она так долго была рядом с ним, или же потому, что их судьбы слишком сильно переплетены? Кто знает. Но это уже казалось совершенно не важным. Ему лишь хотелось оставаться рядом и чувствовать ту любовь, которую она была готова ему дать.       До магазинов они так и не добрались. В центре города развернулась настоящая ярмарка: всюду стояли деревянные киоски с различными товарами на любой вкус и цвет. Яркие флажки, развешенные на поблескивающих от инея веревках, пушистые лапы ароматных елок и шум толпы навевали праздничное настроение.       День был в самом разгаре, и людей на ярмарке было много. Микаса лавировала в толпе, стараясь поближе разглядеть, что лежало на прилавках. Все прелести портового города развернулись перед ней. Страны уже неплохо восстановились от разрушений, и теперь множество тканей, украшений и необычных товаров были разложены на красивых столах.       Приветливые и веселые продавцы зазывали людей к себе поближе, и Микаса не могла устоять перед соблазном.       Леви же недовольно плелся за ней. Настроения ходить в толпе совсем не было. Он думал, что они зайдут в пару магазинов с украшениями, купят все, что необходимо, и вернутся в свой уютный дом, но глаза Микасы горели интересом, и Леви не смел ее одергивать.       Он почти никогда не видел ее такой в Разведке. Теперь даже не мог припомнить, случалось ли такое вообще. Леви точно знал — эта ее часть была далеко запрятана от него, и доставалась только посвященным, Эрену.       Леви нравилось видеть ее такой, открытой, улыбающейся, счастливой. Гораздо лучше удрученного вида и той страшной тоски, в которую она погружалась, вспоминая свое прошлое. Да и на этой ярмарке было не так уж и мерзко. Многолюдно — с этим нечего спорить. Но красивые украшения, фонарики, игра каких-то музыкантов, пение все больше погружали в атмосферу предстоящего праздника и раздражали Леви гораздо меньше, чем ему хотелось бы признавать. Угрюмость была привычнее. Так было проще выходить в новый мир, и капитан не спешил избавляться от старых привычек.       Микаса бегала от прилавка к прилавку, блестящими от восторга глазами разглядывая всяческие безделушки. Через какое-то время, у Леви в руках уже появились рождественские венки, еловые ветки и пара пакетов с искрящимися, словно снег, украшениями.       — Не хочешь отдохнуть? — вдруг спросил он, хотя видел, что Микаса не чувствует ни толики усталости.       Она уже была готова отказаться, ведь она посмотрела далеко не все, но быстро опомнилась. Леви, хоть и не показывал этого, все еще никак не мог оправиться от той страшной травмы. Зубы титана раздробили ему колено, и то, что он был способен ходить, скорее походило на чудо. Хотя Леви старался не показывать, что ему тяжело, Микаса не могла этого не заметить. Еще и нагрузила его всякой ерундой, хотя ничуть не устала бы, носи она свои покупки сама.       — Было бы неплохо, — улыбнулась Микаса, словно не понимала причины его вопроса. Леви лишь кивнул ей в ответ, разыскивая какое-нибудь местечко, где можно будет присесть.       Вечерело. Пара даже не думала о том, что сможет провести здесь целый день. Пускай они пришли не рано, но время пролетело незаметно, ведь здесь было столько всего, что глаза разбегались. Микаса с особой тщательностью подбирала украшения в дом.       Прожив с Леви уже довольно много времени, она поняла, что безделушки он не любит. Пускай тот милый деревянный кот все еще стоял на ее полке с мелочами, но больше таких слабостей Леви себе не позволял. Дом всегда выглядел так, будто в нем никто не жил, и Микаса хотела подобрать для него что-то элегантное, под стать хозяину. Всяческие броские шарики точно не подходили. Микасе удалось уговорить Леви нарядить елку, и она тщательно подбирала благородного синего цвета шары и фигурки, разбавляя их прозрачными, словно льдинки, снежинками и шишками. Она никогда не видела таких красивых украшений — хрупких, словно тончайший наст, легких, как пух, но сверкающих в свете ламп ярче драгоценных камней.       Леви и Микаса отыскали пару свободных мест за ярмарочным столом. Разложив пакеты на лавках, они сели рядом, отпивая из горячей кружки купленный по пути глинтвейн. Напиток напоминал по вкусу настойку из ягод, которую они в Разведке пили на праздниках, но не такой сладкий и более пряный. От него становилось теплее.       Вдруг, по всей площади заблестели сверкающие огни гирлянд, рассыпаясь по темному небосводу, словно сотни маленьких звезд. Отовсюду доносились приятные ароматы выпечки. Несмотря на холод, уходить не хотелось даже Леви.       Он спокойно попивал глинтвейн, бросая мимолетные взгляды на Микасу. В свете этих сверкающих огней она казалась ему еще красивее, и лишь от одного ее вида бросало в дрожь. Мерцающие лампочки гирлянд отражались в ее блестящих радостью и весельем глазах. Щеки и нос зарумянились от мороза, она куталась в белую шаль, которую Леви ей подарил, и на душе становилось тепло.       Яркие блики рассыпались по ее гладким шелковым волосам, и Леви хотелось их коснуться. Теперь он жалел, что утром так и не дошел до конца.       Пускай на самой ярмарке было красиво и празднично, но в сравнении с Микасой все вокруг казалось блеклым и незначительным. Весь мир сузился до серых бриллиантов ее глаз.       Чувство взаимной любви резко ударило в голову, словно пьянящее дорогое шампанское. Он думал о том, как ему повезло оказаться рядом в нужный момент, подобрать Микасу в момент слабости, показать, что он не враг для нее.       Открылась бы она для него хоть когда-нибудь, если бы их разделило море? Нет. Леви понимал, что Микаса бы так навсегда и осталась тенью самой себя, вечно скорбящей по неразделенной любви.       Леви с удовольствием понимал, что Микасе было непросто довериться ему, но она выбрала именно его, среди всех, кто когда-то мог быть ей ближе. Может бессознательно, но она потянулась за помощью именно к нему. Не к Армину, и даже не к Жану. Никто не был с ней так близок, как он теперь.       Леви не смутило бы, не будь он ее первым мужчиной, но знал, что Микаса должна была преодолеть огромные внутренние барьеры, толстые, словно стены родной Элдии, только чтобы открыться ему и позволить Леви быть рядом.       Он невероятно ценил ее доверие и не собирался рушить его. Леви снял теплую перчатку, протянул руку к лицу Микасы, осторожно коснулся девичьей щеки, грубыми пальцами проводя вверх, заправляя выбившуюся из прически прядь за ухо. Микаса тут же перехватила его руку, ластясь ближе. И даже то, что вокруг туда-сюда сновали толпы людей, никак не смущало.       Микаса вглядывалась в его спокойное лицо, успевшее стать родным,  рассматривала страшный шрам, рассекающий лицо сквозь глаз и губы, и совсем не чувствовала отвержения. Наоборот — она тянулась к Леви сейчас так, как никогда и ни к кому не тянулась. Эрен не позволял ей нежности и никогда не принял бы ее ласки. Леви же был совсем другим, она была нужна ему такой, заботливой и до тошноты влюбленной.       Человек, который в прошлом казался таким отстраненным и чужим, теперь стал для нее всем, и Микаса была рада разделить эти мимолетные секунды с ним.       — Капитан Леви, Микаса! — послышался откуда-то детский голос, и Леви резко отдернул руку от лица Микасы, словно делал что-то совсем неприличное. Но знакомые голоса насторожили, и Леви даже не успел понять, что нет совершенно ничего страшного в том, что он касается любимой девушки. Рефлексы сработали быстрее памяти.       — Фалько, — кивнула Микаса, приветливо улыбаясь. Кожа на ее щеках явно стала чуть краснее, но она сделала вид, что совсем не смущена. Она встала из-за стола, позволяя Фалько себя обнять.       — Доброго вечера, — произнес Леви, так же поднимаясь и протягивая юному парню ладонь для рукопожатия. Фалько уверенно принял ее, легонько потряхивая своей детской рукой, и Леви нашел это забавным, не сумев сдержать улыбки. Парень всегда казался ему таким серьезным, когда дело казалось взрослых людей, и его стремление казаться старше было невозможно не заметить. Леви мог бы даже подумать, что это детская игра, однако, понимал, что таким ребенка сделала все та же жизнь. Он и сам когда-то был взрослым не по годам. У Фалько же еще был шанс на счастливую жизнь. Он был достаточно юн, чтобы привыкнуть быть ребенком. У Леви же такой возможности давно нет.       — Один гуляешь? — спросила Микаса, присаживаясь перед Фалько на корточки.       Фалько мог бы оскорбиться, но та Микаса, что помогала им, даже когда внутри ей было нестерпимо больно, казалась ему настоящей спасительницей. Он помнил ее сражения, доброту, и поэтому ничего не сказал.       — Нет, я с Габи, — ответил он, оглядываясь по сторонам. Она снова куда-то умыкнула, и Фалько был вынужден ее разыскивать, но вдруг глазами он выцепил знакомый силуэт, тут же проясняясь в лице, махая кому-то рукой. Через мгновение Габи уже стояла перед ними, запыхавшаяся, с какими-то сладостями в руках.       — Здравствуйте! — радостно выкрикнула она и ее губы растянулись в веселой улыбке. Они отлично повеселились на этой ярмарке, и встретить героев войны, так по-доброму отнесшихся к ним, было здорово. К тому же, капитан Леви обещал найти для них какое-то дело, когда придет время, но пока что так и не объявился. Габи уже подумала, что их обдурили, но Леви и Микаса махнули им рукой, приглашая присоединиться, и подозрения тут же отпали.       Небольшая компания непринужденно беседовала, уже усевшись на лавках, радостно обсуждая планы на предстоящий праздник. Леви молчал, слушая, как щебетала что-то Микаса.       — Пригласим их? — вдруг шепнула Микаса ему на ухо, и Леви, закатив глаза, кивнул. Уютный рождественский вечер в объятиях любимой растворялся прямо на глазах, но отчего-то он не был недоволен.       Внутри неожиданно зашевелилось доселе неизвестное ему предвкушение праздника.

***

      Счастливая, Микаса поставила множество пакетов на пол, стала снимать с себя верхнюю одежду. С нетерпением она глядела на то, как неспешно раздевается Леви. Ей так хотелось поскорее распаковать все и украсить дом, но Леви не торопился.       — Сначала нужно протереть все от пыли, — сказал он, наконец проходя в комнату. Леви тут же выудил с кухни тряпку, бросая ее Микасе.       Она ловко подхватила летящую в воздухе тряпку, недовольно поглядывая на капитана. Но что ей оставалось делать, кроме как послушаться? Микаса знала, что спорить с Леви просто бесполезно, да и в чем-то он был прав. Вешать красоту нужно на чистые места, поэтому, сполоснув руки и смочив тряпку, Микаса принялась методично натирать все поверхности, куда могла дотянуться, и на которые собиралась вешать игрушки.       Леви же позволил себе отдохнуть, расслабляясь на диване, наблюдая за тем, как шустро его бывшая подчиненная протирает пыль. Смотреть на нее было одно удовольствие — она всего лишь махала тряпкой, но четкие, ловкие движения, создавали иллюзию танца, и Леви не мог отрицать очевидного — не засмотреться на нее было невозможно.       Микаса еще немного поворчала для вида, говоря какой Леви чистоплюй, и что тот и сам мог бы присоединиться к этому нехитрому делу, но все же быстро сдалась. Ее увлекала мысль о том, что уже совсем скоро комната преобразится в свете праздничных гирлянд и блестящих игрушек. Жаль, что елки еще не было, но они договорились сходить за ней вместе в другой день. Вскоре она уже развешивала по комнате искрящиеся ветки, венки, мишуру и сверкающие гирлянды.       Леви сел посреди комнаты, в окружении пакетов, занимаясь привычным делом — раздачей указаний. Не хотелось признаваться в этом, но колено решило напомнить ему о себе. Порой казалось, что эта боль никогда не покинет его, и что теперь всю жизнь придется отдыхать после долгих прогулок, словно он какой-то старик. Но деваться было некуда — сейчас приходилось сидеть и наблюдать за тем, как счастливая Микаса носится по комнате, примеряя, куда лучше подойдет украшение.       В голове мелькали смутные, неприятные воспоминания. Рождество — время его дня рождения. Угораздило же придумать себе такую дурацкую историю. Он не был чудом. Леви был всего-то случайным ребенком проститутки, которая одна-единственная, несмотря ни на что, любила его и изо всех сил старалась создать для него тот самый сказочный мир, полный чудес и волшебства. Помнится, именно мама всегда говорила ему, что его рождение — настоящее чудо, и что она была счастлива иметь его. Лишь мать обращала внимание на его желания и нужды, и Леви даже мог смутно припомнить какой-то свой день рождения, проведенный с матерью в обветшалой и грязной комнатушке борделя.       Но со смертью матери он окончательно потерялся в этом мире. Кенни на праздники было плевать. Да и на Леви, отчасти, тоже. Теперь уже, сам будучи мужчиной, Леви мог понять Кенни. Он и сам не мог с точностью сказать, как поступил бы, окажись на его руках ребенок кого-то из близких в том ужасном мире, в котором он столько времени прожил. Теперь, глядя на все эти украшения, что появлялись на стенах, стульях, столах и шторах, Леви начал понимать кое-что для себя.       Будучи бедным, слабым и беспомощным, он не раз наблюдал за тем, как другие дети, даже в Подземном Городе, могли позволить себе маленький праздник на Рождество. Их родители и впрямь старались внести хоть немного красок в ужасные условия, но даже этого Леви был лишен. Было совсем не до этого. Леви жил одним днем. Если удалось добыть чего-то поесть, уже хорошо. И, взрослея, Леви стал все понимать — кроме него самого, некому о нем позаботиться, и все эти праздники и торжества только сбивали с пути, мешая выбираться из грязи.       Какой толк отмечать день, о котором все давно забыли? Леви чувствовал, что не может быть достоин каких-то счастливых моментов, пока прозябает в этом болоте, но никак не мог перестать косо смотреть на тех, кто еще не растерял умения радоваться мелочам.       Год от года мысли о собственных праздниках все больше отравляли душу, но когда Леви попал в Разведку, решил раз и навсегда — вся эта праздничная мишура ему не нужна. В особенности этот проклятый день, в который он был рожден. Со временем он совсем перестал воспринимать двадцать пятое число, как что-то особенное, но Рождество портило весь образ, не позволяя окончательно забыть о значимости этого дня. Да и не мог Леви понять, как его подопечные способны радоваться чему-то, когда вокруг лишь разруха, бедность и смерть.       — Что случилось? — обеспокоено спросила Микаса, видя, как с каждой минутой лицо капитана становится все мрачнее.       — Не важно, — отстраненно ответил Леви, поворачивая в руках сверкающую елочную игрушку. Выкинуть все из головы никак не выходило. Раньше он отличался умением заткнуть чувства поглубже внутрь, принимая все, как данность, которую он уже никак не сможет изменить, но сегодняшние приготовления заставляли его раскапывать детские воспоминания, мучая и причиняя противную, тянущую боль внутри.       Микаса остановилась, опуская руку с украшением. Леви большую часть дня пробыл в скверном настроении, но на ярмарке, как ей казалось, он приободрился, наслаждаясь моментом вместе с ней. Теперь, однако, стало ясно, что это было совсем не так. Микаса знала, что Леви ничего не расскажет ей.       Микасе было сложно это понять. Сама она плохо умела держать чувства внутри. Даже если и обещала не рассказывать Леви о своей боли, всего пара слов, его доверчивый взгляд и Легкое поглаживание по голове — и Микаса уже плакала, вжимаясь в его рубашку, и выливала на него все, что накопилось. Леви же был совсем другим.       Душу больно кольнуло осознание того, как капитан чувствовал себя каждый раз, когда Микаса отказывалась объяснить, в чем причина ее плохого настроения. Она почувствовала то самое недоверие, что не так давно сама испытывала к нему.       Развешивать рождественские игрушки тут же расхотелось. Неужели за все то время, что они прожили вместе, она одна стала открываться чаще? Микаса заметно поникла, понимая, что Леви все так же прячет от нее какие-то воспоминания, тесно переплетенные с его прошлой жизнью, и что делиться ими он не собирается.       Микаса уже хотела забросить эту затею с украшениями, признавая, что идея все-таки была дурацкой, запихнуть все обратно в коробку и вернуть в лавки, только чтобы не причинять Леви больше боли, но в последний раз бросила взгляд на поникшего капитана, крутящего в руках елочный шарик, красиво переливающийся в желтоватом свете домашних ламп.       Микаса почти физически ощутила, как его гложет что-то. Точно так же, как пожирало и ее. Это чувство было знакомо ей до боли, и хоть раз в жизни Микаса решила, что не станет просто смотреть на то, как страдает капитан. Он столько раз вытаскивал ее из ямы собственного горя, что теперь она просто не могла бросить его наедине с самим собой, оставить его закапываться в воспоминания еще глубже.       — Важно, — сказала Микаса, присаживаясь рядом с ним. Но Леви лишь усмехнулся, бросая шарик обратно в коробку. Ничего не ответив, он стал подниматься на ноги. Понимая, что она вот-вот упустит единственную возможность хоть как-то помочь ему, Микаса невольно схватила его за рукав домашней рубашки, заставляя сесть обратно.       — Ты ведь сам говорил, что тебе не нравится, когда я закрываюсь. Почему делаешь то же самое?       Микаса почувствовала легкое недовольство. А ведь и правда, куда делись все его слова о доверии и принятии необходимой помощи? Почему он был готов выслушать ее, но не был готов разговаривать сам?       — У меня просто плохое настроение, отстань, — отрезал Леви, но остался сидеть на месте. Вырываться из рук он точно бы не стал, но и говорить о своих переживаниях тоже не было никакого желания. В конце концов, сегодня просто не тот день. Завтра станет легче. И гораздо легче станет, когда этот ненавистный праздник останется позади.       — Нет, — резко сказала Микаса, не собираясь отступать. Она почувствовала себя обязанной вытащить из него хоть что-нибудь. Видела же, что дело далеко не в плохом настроении, и не была так глупа, чтобы не понять, отчего он так расстроен.       Микаса не замечала, чтобы Леви был как-то по-особенному хмур в это время года, когда еще была его подчиненной. На фоне его вечного плохого настроения, это было не так уж и заметно. Теперь же, когда Леви все чаще был просто спокойным, когда Микаса научилась улавливать его перемены в настроении, изменения стали слишком очевидными. Настолько, что Микаса стала задаваться вопросом о том, почему не замечала этого раньше.       Леви вопросительно изогнул бровь. В последнее время Микаса стала гораздо более спокойной, чем в армии. Она не лезла в его дела, особенно не допытываясь до него, если Леви сам не желал что-то рассказать. Вспыльчивость и настырность уже исчезли, и то, с каким рвением Микаса пошла в конфронтацию, сильно озадачило его.       — Доверься мне хоть раз, — шепнула она, пытаясь заглянуть Леви в глаза, но тот резко повернулся в сторону, отворачиваясь. Заниматься нытьем о прошлом он не хотел. Жить с образом сильного мужчины ему нравилось гораздо больше, нежели раскрывать ту часть своего характера, которая требовала заботы и внимания. Его проблемы были не такими уж и важными, и обсуждать их было незачем. Если он будет продолжать стоять на своем, то у Микасы не будет особого выбора, кроме как оставить его в покое.       — Я уже однажды рассказал тебе пару неприятных фактов о себе, больше поднимать эту тему я не буду, — Леви попытался поставить жирную точку в этом разговоре, однако Микаса все сидела напротив, не собираясь уходить.       Леви никак не мог понять, что он чувствует сейчас. Он был раздражен тем, что Микаса достает его дурацкими вопросами, но какая-то часть наоборот тянулась к ней, пытаясь уцепиться за тонкую ниточку понимания, что изредка проскакивала между ними. Леви был уверен — Микаса не желает сделать его слабым в своих глазах, но признать, что ему тоже есть что обсудить, что его действительно тревожит прошлое, было трудно. Особенно учитывая повод. Глупая детская обида, которая не стоит внимания.       — Леви… — с нежностью произнесла Микаса, убирая от его лица выбившуюся прядь. Он лишь с удивлением глянул на нее, тут же пытаясь стряхнуть с себя ее ладонь, но Микаса, осмелев, обхватила его руками, прижимая Леви к себе, так, как он много раз делал с ней.       Микаса знала, что тепло ее рук скажет гораздо больше, чем любые слова, и она продолжала сидеть так, чувствуя под пальцами, как сильно напряглись его мышцы. Казалось, еще немного — и они лопнут, как перетянутые струны.       Что она делает, Микаса представляла слабо. Ровно так же, как и чего хочет добиться. Но рука сама потянулась к его гладким темным волосам, зарываясь пальцами в мягкий шелк, неспешно поглаживая.       — Пожалуйста, не заставляй себя справляться в одиночку. Кому, как не мне, знать, как это тяжело.       Но Леви молчал. Не пытался отстраниться, но и не поддавался на ласку. Микаса не знала, что придумать. Она сделала все, что по могло пошатнуть высокую стену к прошлому капитана, но, оказалось, что этого недостаточно.       Микаса почувствовала укол совести. Как может она сейчас заставлять его говорить о том, что причиняет боль? Особенно когда она сама убедила его украшать дом. Знала же, что он не обрадуется такому предложению. А ведь пока она развешивала все эти блестящие безделушки, какое-то ужасное воспоминание съедало Леви изнутри.       После того, как Микаса узнала, каким было детство капитана, следовало бы уяснить, что разговоры о его прошлом только пробуждают тяжелые мысли, не оставляя после себя ни толики теплоты. Сама Микаса могла хотя бы утешать себя приятными моментами своего короткого детства, Леви же был лишен даже этого.       Окончательно осознав, что своими действиями делает только хуже, Микаса разжала руки. Нечего ей удерживать Леви, если тот не желает говорить. Все равно она ничего не добьется.       — Прости, снова я делаю что-то не подумав. Ты ведь говорил, что тебе не хочется ничего отмечать. Не думала, что тебе будет настолько неприятно это все… — затараторила Микаса, стараясь извиниться, но заметила, что Леви так и не отстранился, только немного подтянулся, продолжая тихо дышать ей в плечо.       Леви думал. Стоило ли рассказать ей правду? Ведь его переживания были такими глупыми. Столько всего произошло за последние пару лет, и он стойко переносил все. Но чертов праздник из года в год терзал душу, и отчасти Леви было даже стыдно за то, что он никак не может это отпустить.       В руках Микасы было хорошо. Она так нежно поглаживала его по волосам, так трепетно прижимала к себе, что Леви уже не мог злиться на нее за навязчивость. И как только она разняла руки, Леви тут же понял, что Микасе можно рассказать. Она принимала и не такие вещи и столько времени мирилась с его противным характером. Было ясно: такая мелочь разве что вызовет у нее улыбку. Пусть даже думает, что он драматизирует. Может, ему действительно полегчает, если расскажет об этом хоть кому-то.       — Я жалею о том, что вообще появился на свет, — невнятно пробурчал он, все еще утыкаясь в девичье плечо.       Микаса тут же застыла в ужасе. Боясь даже шелохнуться, она замерла, слушая его слова. Не зная, можно ли коснуться его сейчас, как реагировать на такое, она растерялась, пытаясь подобрать нужные слова. Но как на зло, ничего не приходило на ум.       Леви поделился с ней мыслью, о которой она даже не догадывалась. Ей всегда казалось, что Леви стойкий, волевой человек. Что он не станет разводить бесполезную тоску в сердце и уж тем более понапрасну думать о смерти. Но его слова повергли ее в шок. Еще слишком свежи были ее воспоминания о том, как она сама чувствовала эту разъедающую изнутри боль, как не хотелось даже открывать глаза по утрам, как хотелось провалиться в вечный сон и больше никогда не ощущать того ужаса, что преследовал ее.       — Все эти годы я жил, не зная зачем. Разведка придала моему существованию хоть какой-то смысл, но я просто выполнял свой долг. Шел по тропе, залитой кровью своих товарищей и подчиненных. Расчищал путь для более великих, — говорил Леви тихо, с паузами, прерываясь на собственные мысли.       Решив рассказать Микасе об этом, он развернул внутри огромный вихрь событий и образов, что привели его сюда, к этому самому моменту. Он так долго шел по стопам Эрвина, следовал за ним, надеясь, что поймет, зачем здесь, после всего, что случилось с ним, с Фарланом и Изабель, с его матерью, с Кенни… Он множество ночей думал о том, что может принести какую-то пользу будучи в тени. Надеялся, что Эрвин был тем самым человеком, что изменит мир, и Леви был готов положить свою жизнь ради него. Но вышло все с точностью до наоборот.       Эрвин был тем человеком, что сдерживал его мысли о бесполезности и никчемности. Именно командир помог ему выбраться из грязи, несмотря на то, как тогда повернулись обстоятельства. Впервые в жизни Леви был действительно кому-то нужен. Но после смерти командира наступила пустота. Леви продолжал по инерции идти вперед, следуя мечте Эрвина, но не чувствовал ничего, кроме желания поскорее покончить со всем этим, и, если ему повезет, присоединиться к ряду павших товарищей. Но появилась Микаса, которая чувствовала абсолютно то же, что и он сам, которая нуждалась в поддержке и защите. В тот момент Леви решил, что еще может сделать что-то полезное, сохранить еще одну жизнь в дань тем, что оборвались по его вине. Почувствовать себя полезным за счет кого-то еще.       — Хотел бы я просто не существовать, — закончил он, чувствуя, как впервые за все это время боится услышать ответ Микасы. В эту самую секунду он чувствовал себя как никогда беззащитным, словно в момент с него сорвали все маски и заставили обнаженным прогуливаться по центральной улице. Нервы натянулись до предела, он напряженно вслушивался в тишину комнаты. Молчание терзало его. Леви не знал, что думать. Посчитает ли Микаса его слабым и безвольным? Сможет ли понять его правильно?       Микаса молчала. Она все еще не могла подобрать правильных слов. Вообще хоть каких-нибудь слов. Она понимала его, правда понимала, но что она могла сделать, чтобы облегчить его страдания, когда не могла помочь даже самой себе? Микаса и сама множество раз задумывалась о смерти, и то, что и Леви не был лишен этих съедающих изнутри мыслей, заставляло Микасу теряться еще сильнее.       Все же настало время признать: несмотря на всю их силу и сноровку, они оставались самыми обычными людьми, такими же, как все, с проблемами, тревогами и ранами на душе. Немного поразмыслив, Микаса поняла, что стоит сказать ему правду. Она столько раз слышала от Леви самые простые истины, но почему-то сказанное им воспринималось гораздо лучше, чем произнесенное голосом разума. Микаса не могла быть уверена помогут ли капитану ее заверения, но молчать дольше было нельзя. Нельзя было заставлять его думать, что ей нечего сказать.       — Твое появление на свет — чудо, — тихо шепнула она, снова положив руки на его спину, поглаживая, словно расстроившегося малыша. Именно таким Леви и казался теперь — отражением того маленького мальчика, что был лишен всего. — Ты помог стольким людям, хотя бы это делает твою жизнь не напрасной. Ты не мог спасти всех, но упорно старался. Даже когда я вела себя отвратительно по отношению к тебе, ты все равно не давал совершать глупые поступки, защищал от опасности. По глупости я не замечала этого, еще и обвиняла в том, что ты плохо выполнял свою работу. Но я была не права.       Микаса говорила все подряд, все, что считала нужным. Поток мыслей неожиданно легко полился из нее, и она не пыталась его остановить, в надежде, что нужные слова найдутся где-то внутри пространных фраз, которыми сам Леви наверняка уже успокаивал себя сотни раз.       — Если бы не ты, я бы давно уже была съедена титаном. И даже если бы и удалось уцелеть, то после всего случившегося точно не захотела бы жить, — продолжала Микаса осознавая, что без него действительно просто зачахла бы. Она не хотела ничьей помощи, кроме его. Почему-то именно к капитану ее тянуло, и именно перед ним она не пыталась скрывать свои слабости, принимая его помощь.       — Только благодаря тебе я все еще здесь, — она аккуратно тронула его за щеку, все еще боясь прикоснуться как-то не так, и вдруг почувствовала, как Леви обхватил ее. Крепко-крепко, едва ли не до хруста позвонков.       Ее касания казались Леви мягкими, словно лебединый пух. Невольно он сравнивал их с теплыми руками матери, что успокаивали его, когда он нуждался в поддержке и заботе. Тревога не покидала его, но теперь он чувствовал, что не останется с ней один на один, что Микаса всегда будет рядом, чтобы подхватить его прямо на краю пропасти, куда так легко сорваться.       Она крепко удерживала его своим пониманием и лаской, и Леви с благодарностью принимал ее. Казалось, что могут сделать простые слова и прикосновения? Однако именно это заставляло Леви поверить, что ей действительно не все равно. Микаса не посчитала его слабым нытиком в одночасье, лишь протянула руку, чтобы прикоснуться к той его части, что была сокрыта ото всех. В эти потайные уголки сознания он не впускал никого, и никогда не собирался этого делать, но рядом был тот самый человек, который, Леви был уверен, сможет понять эти чувства, сможет просто побыть рядом и не дать утопить себя в пучине страданий.       Постепенно тело Леви стало расслабляться. Микаса почувствовала это, когда он ослабил хватку, позволяя ей сделать нормальный вдох. Напряжение мышц стремительно спадало, и теперь Леви только слегка прижимал Микасу, все еще смирно сидящую напротив.       — Ты самое дорогое, что у меня есть, — шепнула она едва слышно, словно эти слова было нельзя произносить, будто бы боялась, что Леви услышит, даже несмотря на то, что предназначались они лишь ему.       Леви дернулся, внимательно слушая ее доводы. Признать это было трудно, но эти слова привели его в восторг. Он и не надеялся хоть когда-либо услышать подобное от кого-то, и уж тем более от Микасы. Леви казалось, что она никогда не отпустит мыслей о любви к Эрену, но сейчас все, что она делала, говорило об обратном.       Леви снова почувствовал, как ему повезло с ней. Контраст между болью, всего пару минут назад прожигавшей в нем дыру, и ее словами, что приблизили его к пониманию эйфории, смешивались в стройную мелодию из чувств, но одно он мог сказать точно — что-то переменилось в нем в тот самый момент, когда Микаса поставила его превыше других. Мир сразу же предстал в новых красках. Вряд ли он так скоро сможет отбросить горестные мысли о детстве и прошлом, но то, что они не больше не будут так же сильно омрачать его существование до тех пор, пока Микаса рядом, было приятно.       — Доставай уже свои пылесборники, не хочу, чтобы эти пакеты всю ночь простояли посреди комнаты, — вдруг сказал Леви, приходя в себя. Он слегка улыбнулся обеспокоенной Микасе, словно говоря, что все в порядке, поднимаясь с пола, протягивая ей руку, чтобы та встала за ним. — Вместе управимся быстрее.

***

      Не прошло и часа, как почти все украшения были развешены по дому. Все сразу же приобрело праздничный вид. Красивые декорации и переливающиеся ярким светом лампочки гирлянд навевали уютную атмосферу домашнего праздника, помогая отложить все заботы на второй план.       Волнение за Леви немного улеглось. После такого откровения от капитана, Микаса не могла найти себе места, то и дело поглядывая на Леви, помогающего украшать комнату. Но тот, казалось, уже совсем не думал о случившемся. Стало ли тому спокойнее на самом деле, сказать было трудно. Леви слишком хорошо умел прятать свои истинные эмоции. Но то, что он с радостью помогал ей устроить для них праздник, не могло не обрадовать ее. Теперь Микаса знала, он точно расскажет ей о своих переживаниях, стоит только показать ему, что он в безопасности, что она не осудит, даже если самому Леви они казались глупыми. И все-таки как забавно было понимать, насколько они схожи в своих привычках. Микаса тоже часто считала, что ее проблемы мелочны, и что Леви не стоит о них знать, заставляя его мучаться от догадок и невозможности помочь. Теперь, побывав в его шкуре, Микаса мысленно пообещала себе заставлять Леви волноваться как можно меньше.       Микаса прокручивала в голове мысли о происходящем, не в состоянии полностью отвлечься даже на украшение дома. Пушистая еловая ветка никак не желала цепляться за карниз шторы, как Микаса ни старалась. Ей не хватало каких-то пары сантиметров роста, чтобы допрыгнуть до края окна и зацепить ветку за что-нибудь, и она все пыталась повесить ее. Но вскоре стало ясно, что без стула тут не обойтись. Микаса уже собиралась отправиться на кухню, взять стул, как ощутила, что крепкие мужские руки обхватили ее чуть ниже колен, с легкостью поднимая, будто бы она не весила ничего. Микаса выпрямилась, чтобы удержать равновесие, но с удивлением посмотрела на Леви, придерживающего ее за ноги.       — Вешай быстрее, ты тяжелая, — с усмешкой произнес он, скорее подначивая Микасу, нежели действительно чувствуя ее тяжесть.       — Что-то не заметно, чтобы тебе было тяжело, — ответила Микаса, но ветку быстро примостила на карниз, понимая, что все-таки для Леви держать такую ношу не так уж и легко. Дело было сделано, теперь дом был точно готов к празднику.       Леви аккуратно отпустил ее на землю, вместе с Микасой довольно оглядывая проделанную работу. И все же украсить комнаты было не такой уж и поганой идеей, думалось Леви. Дом выглядел еще более уютно, со всеми этими подвесками, снежинками и гирляндами.       — Такую красоту обязательно должен кто-то видеть, — многозначительно произнес Леви, хитро поглядывая на Микасу. Она сразу поняла, что Леви пытается намекнуть на что-то, но уловить тайный смысл его слов не удавалось, и она быстро сдалась, не в состоянии слишком долго держать интригу.       — К чему ты клонишь? — прямо спросила Микаса, не желая долго мучаться догадками.       — Думаю, стоит пригласить Армина и Энни, — ответил Леви, зная, что Микасе это точно придется по душе. Сам он вряд ли хотел бы провести Рождественскую ночь в шумной компании, но поскольку идея о том, чтобы отметить праздник в жарких объятиях Микасы, с треском провалилась, как только они встретили на ярмарке Фалько и Габи, то можно было пригласить на праздник и кого-то еще. Разницы уже никакой не было. После разговора немного отпустило, и депрессивные мысли уже не так давили. Микасе явно будет приятно пообщаться со своим другом.       — Ты серьезно? — все еще не веря своим ушам, переспросила Микаса.       — Абсолютно, — подтвердил Леви с легкой улыбкой.       Микаса, стоявшая до этого в пол-оборота к нему, в миг развернулась, спешно заключая Леви в объятия. Она даже не пыталась сдержать счастливой улыбки. Ей было так радостно думать о том, как они проведут это первое совместное Рождество в уютной дружеской компании, пускай в заметно поредевшей, но все еще родной.       — Позвоню им прямо с утра! — хлопнула в ладоши Микаса, отлипая от не ожидавшего такой радости Леви.