Дарующий звёзды

Тарталья шёл по узкой улочке, освещённой тусклыми фонарями, чувствуя, как лёгкий ветерок играет его рыжими прядями. Слева от него шагал Кэйя, лениво потягивающий из стаканчика что-то явно крепкое через соломинку. В воздухе витал сладковатый запах алкоголя, смешанный с вечерней прохладой. — Слушай, спасибо, что провожаешь, — начал Чайльд, бросая взгляд на приятеля, — но ты же, кажется, больше всех рвался на эти пьяные посиделки. Уже наслушался сплетен или… — он на секунду замолчал, прищурившись, — …ты всё-таки реально задумал меня завалить? Кэйя, не успев проглотить очередной глоток, резко закашлялся, прижав ладонь к груди. Он замер на месте, подняв палец вверх — «дай секунду». Отдышавшись, синеволосый метнул в Тарталью игривый взгляд, но, встретив вместо ожидаемой ухмылки серьёзное выражение лица, лишь вздохнул. — Братан, — протянул он, снова шагая вперёд, — будь у меня такие коварные планы, я бы тебе прямо об этом сказал. — Голос его звучал сладко, как карамель, но в глазах читалось что-то хищное. — Хотя, судя по всему, ты уже сегодня неплохо развлёкся. — Его взгляд скользнул вниз, к шортам Тартальи, задержавшись на мгновение дольше приличного. Чайльд почувствовал, как по спине пробежал лёгкий холодок. — Это было совершенно случайно, — Чайльд фыркает, нервно одёргивая футболку, будто кусок ткани способен скрыть то, о чём так прозрачно намекает собеседник. — И хватит пялиться, чёрт возьми. Наверное, просто устал, вот организм и глючит. Кэйя рассмеялся — звонко, почти беззлобно, но с оттенком «ну конечно, верю». — Дорогуша, — Кэйя притормаживает, поворачивается к нему и медленно, как будто разжёвывая каждое слово, продолжает: — Ты хотя бы в курсе, чем обычно занимаются на втором этаже? Том самом, откуда ты так стремительно свалил? — Ну… пьют? — Тарталья разводит руками, делая вид, что не понимает, к чему клонит приятель. Синеволосый закатывает глаза, но тут же смягчает выражение лица приторно-хищной улыбкой. Он поднимает руку, аккуратно заправляя непослушную прядь за ухо Чайльда, и наклоняется так близко, что его шёпот становится почти прикосновением. — Там трахаются, малыш. Щёки Тартальи вспыхивают снова — словно кто-то провёл раскалённым лезвием по его самолюбию, оставив после себя нестерпимый жар. В горле встаёт комок — плотный, горячий, точно проглоченный уголёк. И за ним, не спрашивая разрешения, накатывают воспоминания: Высокий. Слишком высокий. Его плечи, широкие, как каркас древнего храма, шея с рельефными прожилками вен под тонкой кожей. Они проступают так явно, рвутся наружу — пульсирующие, живые. И глаза... Чёрт, эти глаза. Пожирающие, как расплавленный янтарь, сжигающие Тарталью насквозь, читающие его, разглядывающие, будто Чайльд — раскрытый мануал по самым похабным способам использования его тела. И самое мерзкое? Он хочет этого. Хочет, чтобы этот взгляд разорвал его на части, чтобы эти руки сжали его так сильно, что дыхание перехватит, чтобы— — И ты серьёзно собираешься врать, что там ничего не было, — голос Кэйи вырывает его из порочного круга воспоминаний, — у тебя же всё на лице написано. — Синеволосый стоит, слегка склонив голову, и его губы растянуты в такой самодовольной ухмылке, что Тарталью аж передёргивает. Чайльд закусывает нижнюю губу, чувствуя, как по спине пробегает мелкая дрожь. Не от страха — от азарта, от стыда, от возбуждения, которое никак не хочет утихать. — А как ты отнесёшься к тому, — он делает паузу, вдруг осознавая, что сейчас вывалит на Кэйю то, о чём даже сам боялся думать вслух, — что я хочу взять в рот у почти тридцатилетнего мужчины? На этот раз краснеет Кэйя. Не просто слегка розовеет — его лицо заливает густая краска, будто его самого поймали на чём-то неприличном. Он кашляет в кулак, отводя взгляд, но уже через секунду возвращается к разговору: — Ну, это неожиданно, — наконец выдавливает он, но голос его уже не такой уверенный, скорее... заинтригованный. — Но если тебя интересует моё мнение, то я думаю, что… Ничего страшного типо? — Пауза. — А это взаимно? — Сто процентов — нет, — Тарталья фыркает, но в его голосе нет ни злости, ни разочарования. Скорее спокойное принятие. Кэйя задумывается, постукивая пальцами по стаканчику, затем осторожно спрашивает: — Хм… Какой у тебя вообще сексуальный опыт? — Он неопределённо разводит руками, будто рисуя в воздухе невидимые схемы. — Я имею в виду вообще, а не только с мужчинами. Чайльд отворачивается, сжимая пальцы в кулаки. Говорить об этом унизительно, но ложь сейчас была бы ещё глупее. — Мой «опыт» заканчивается порнушкой, — он бросает это сквозь зубы, — поэтому такие желания кажутся мне ещё более идиотскими. Только, блять, попробуй засмеяться. Кэйя не смеётся. Вместо этого он протягивает Тарталье свою трубочку, предлагая глоток. Лёгкий запах рома и лайма витает между ними. — С чего ты решил, что я собирался? — Его голос спокойный, без намёка на насмешку. — Быть девственником в восемнадцать — абсолютно нормально. — Нет, спасибо, — Чайльд отстраняет протянутую трубочку, его пальцы слегка дрожат. — Настроение как-то не то совсем. — Он делает паузу, глотает воздух, будто пытаясь прогнать ком в горле, и затем резко, почти выстрелом, бросает: — А ты… ну, девственник? Кэйя закатывает глаза так выразительно, что, кажется, они вот-вот вывалятся из орбит. — Конечно, нет, — выпаливает он без тени стеснения, ловко подхватывая трубочку губами. Сахарная крошка от коктейля прилипла к его нижней губе, и он слизывает её кончиком языка, прежде чем продолжить: — Я знаю, куда ты клонишь, поэтому отвечу сразу. Он выдыхает, откидывая прядь синих волос со лба, и начинает перечислять по пальцам: — Нет, я не приклеиваю себе ярлыки по ориентации. Да, мне гораздо чаще нравятся парни. Нет, мне плевать, в какой позиции я окажусь в постели, — тут его губы растягиваются в хищной ухмылке, — ну не надо так сильно краснеть. Кэйя звонко смеётся, довольный произведённым эффектом, наблюдая, как Тарталья аж подпрыгивает от смущения. Рыжеволосый парень готов провалиться сквозь землю — его уши пылают, как два сигнальных фонаря, а пальцы судорожно сжимают подол футболки. — Знаешь, если ты всерьёз собираешься исполнить свои грязные мечты, — Кэйя наклоняется ближе, его голос становится низким, почти заговорщическим, — тебе стоит стать менее стеснительным. — Это бесполезно, — Чайльд отводит смущённый взгляд, сжимая челюсть. — Он сказал, что его не привлекают дети. Кэйя фыркает так громко, что проходящая мимо девушка оборачивается. — Если бы Чжун Ли действительно интересовали дети, он бы сейчас сидел в тюрьме, а не на втором этаже, приятель, — он бросает взгляд на Тарталью и тут же замирает, увидев его шокированное лицо. — Архонты… Ты правда думал, что я не догадаюсь? Сколько ещё мужчин под тридцать ты видел в этом доме? — Блять… — Чайльд зажмуривается, чувствуя, как жар разливается по всему телу. — Ладно, от тебя действительно бесполезно что-то скрывать. Кэйя принимает это как комплимент и даже слегка кланяется, словно актёр после удачной реплики. — Почему ты думаешь, что это поможет? — Тарталья жестом указывает на себя, будто его стеснительность — это физический недостаток, который можно исправить парой упражнений. — Борьба с неловкостью? — Кэйя поднимает бровь и, получив кивок, проводит пальцем по краю стакана, оставляя влажную дорожку. — Я думаю, он видит в тебе ребёнка из-за поведения. Не спорю, иногда смущение выглядит… мм, очень сексуально. — Он игриво прикусывает губу. — Но давай начистоту: все хотят отдачи, а уж тем более такой… — он делает многозначительную паузу, неопределённо взмахивая свободной рукой, — ну, взрослый мужчина. — Допустим я понял, но... — Чайльд резко вздыхает, нервно проводя рукой по взъерошенным рыжим волосам. — Архонты, у меня теперь полная жесть внутри только от мыслей о нём, а тут нужно будет делать что-то самому... — Его голос неожиданно раздаётся слишком громко в ночной тишине. Чайльд съёживается, понижая тон: — И... ты вообще уверен, что он... ну... парней может предпочитать? Кэйя медленно поднимает бровь, его губы растягиваются в самодовольной ухмылке. Он делает театральную паузу, наслаждаясь моментом, прежде чем ответить: — Если ты покраснел так, будто тебя только что отшлёпали по голой заднице, — он задумчиво оглядывает собеседника, — то между вами определённо было что-то. Выкладывай уже. Чайльд кряхтит, но начинает пересказывать произошедшее, с удивлением замечая, что с каждым словом говорить об этом становится... легче. Странно. С Кэйей такие темы почему-то не вызывают того леденящего ужаса, что обычно. — Хм, — синеволосый постукивает пальцем по подбородку, — однозначно похоже на флирт. Тысяча процентов. Но ты, мой дорогой друг, — он резко тычет пальцем в нос Чайльда, заставляя того дёрнуться, — просто бестолочь! Надо было... — Кэйя многозначительную проводит языком по верхней губе, — начать переодеваться перед ним. \И поверь мне, кое-кто мог бы распрощаться со своей невинностью уже сегодня. — И что, я должен был просто... — Чайльд разводит руками, лицо его выражает крайнюю степень непонимания и смущения, — лечь и... как там... брёвнышком на воде покачиваться? — Голос срывается на фальцет. — Я же... мы же... ты в курсе, да, что я даже не знаю, как это делается? — Последние слова звучат почти обиженно. Кэйя закатывает глаза с такой силой, что кажется, они вот-вот застрянут у него в черепе. — Да, да, ты прав, ты белый и пушистый невинный агнец, — он внезапно останавливается и достаёт телефон. — Подожди секунду. Нам нужно кое-куда забежать. Три долгих минуты Чайльд кружит вокруг Кэйи, как беспокойная тень, то и дело заглядывая ему через плечо. Всё это до боли напоминает недавнюю сцену со Скарамуччей — та же нетерпеливая энергия, те же бессмысленные круги на одном месте. — Кстати... — Чайльд косится на друга, — а что там Дилюк со Скаром делают? — О, — Кэйя фыркает, не отрываясь от экрана, — наш любимый злобный гномик наверняка напивается, как в последний раз. А этот высокомерный рыжий мудак... — он слегка хмурится, — утащил какую-то девицу на второй этаж. Полагаю, сейчас они "знакомятся" ближе. Чайльд застывает на месте, глаза его расширяются, а на губах медленно расползается ухмылка — та самая, мерзкая, довольная, от которой у Кэйи сразу же появляется желание дать ему подзатыльник. — Та-а-ак, — рыжий растягивает слово, нарочито медленно опуская руки на плечи друга и пригибаясь, чтобы оказаться на одном уровне с его лицом. — Значит, у тебя и Дилюка есть какие-то... особенные отношения, да? — Голос звучит слащаво-притворным, будто он разговаривает с капризным ребёнком. Кэйя резко отворачивается, но рыжий успевает заметить, как по скулам друга расползается едва уловимый румянец — бледно-розовый, как первые лучи рассвета. — Нас ничего не связывает, — сквозь зубы цедит синеволосый, пытаясь стряхнуть с себя навязчивые лапы. — И прекрати на мне висеть. Ты, конечно, просто прелесть, но я, — он демонстративно трясёт телефоном перед носом Чайльда, — немного занят. — Но я же с тобой поделился, — Тарталья нарочито сюсюкает, растягивая каждую гласную так, что это звучит противнее, чем скрип мела по доске. Кэйя закаты глаза к небу, ища у богов терпения. — Ох, ладно! — он резко выдыхает. — Только отцепись, чёрт возьми, и я расскажу тебе всё по пути. Чайльд тут же отпрыгивает в сторону, довольно потирая руки — точно только что выиграл в лотерею. Его глаза блестят от любопытства, а губы всё ещё дрожат от сдерживаемого смеха. — Как ты наверняка помнишь, мы оба из Мондштадта, — начинает Кэйя, поправляя чёлку нервным жестом. Чайльд кивает — он действительно слышал это раньше. — Но он... ну. Из той самой семьи Рагнвиндров. Учился в частной школе для богатеньких наследничков, так что наши пути особо не пересекались. — Он делает паузу, глядя куда-то вдаль. — Хотя... его лицо мелькало везде — в газетах, соцсетях, даже на каких-то дурацких рекламных баннерах. Иногда казалось, что мы даже знакомы... Он замолкает, и в его голосе вдруг появляются нотки чего-то тёплого, почти ностальгического. — А потом я увидел его вживую, — голос Кэйи внезапно становится тише, почти задумчивым. — И понял, что все эти статьи, интервью, фотографии... Всё это полная ерунда. Чайльд наклоняет голову, пытаясь уловить, куда клонит парень. — Он в тысячу раз горячее, чем на картинках, — Кэйя вдруг резко поворачивается к Чайльду, глаза его горят странной смесью злости и восхищения. — И при этом он такой ебучий мудак! Чайльд моргает, пытаясь понять, было ли это комплиментом или оскорблением. Возможно, и тем, и другим одновременно. — Я хочу, чтобы он выебал меня до потери пульса, — Кэйя вдруг страстно шипит, — и одновременно мечтаю задушить его голыми руками. Понимаешь? — Вообще-то... нет, — честно признаётся Чайльд, брови его почти сливаются с линией волос от напряжения. Из горла рвётся нервный смешок. — Короче, — синеволосый резко машет рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, — забей. Из этого всё равно ничего не выйдет. — Почему это? — Чайльд хмурится, подбородок его упрямо выдвигается вперёд. — Ты же, блять, сам мне только вот втирал, что нельзя сдаваться и прочее! Кэйя резко останавливается, и его пальцы непроизвольно сжимают стаканчик так сильно, что лёд внутри звонко стукается о стенки. — Его семья... — он делает паузу, будто пробуя это слово на вкус, — Они патологические гомофобы. Всё. Точка. Тишина между ними становится плотной, почти осязаемой. Где-то вдали кричит пьяная компания, смех разбивается об асфальт, но здесь, в этом маленьком пространстве между ними, воздух будто застыл. Чайльд первый не выдерживает. — Но разве не он сам должен решать, с кем... — он осторожно подбирает слова, — с кем делить постель? — Его брови дёргаются в недоумении. — И вообще, странно слышать про такое в Мондштадте. Разве у вас не "город свободы"? Кэйя резко выдыхает через нос — звук получается злым, почти собачьим. — О, милый ты мой наивный ребёнок, — он рисует в воздухе кавычки, — "традиции древнего рода". Чтобы "сохранить престиж". — Каждое слово будто обжигает ему губы. — Дилюк даже учиться за границу поехал только потому, что "все Рагнвиндры так делают". — Пауза. Он пристально смотрит на Чайльда. — А ты меня удивляешь. Снежная — рассадник гомофобии, а ты рассуждаешь, как заправский либерал. У вас там, кажется, за одни намёки в тюрьму сажают? Чайльд вдруг широко улыбается — так ярко, что кажется, осветит всю улицу. — А по-моему, главное в жизни — быть счастливым, — он с размаху хлопает Кэйю по плечу, заставляя того пошатнуться. Главное правило, которое сам же не соблюдает. Ага, конечно. — Ладно, отставить грусть! Мы ещё обязательно придумаем, как вывернуть этого неприступного аристократа. Но сначала, — он сужает глаза, — скажи мне, куда это мы, чёрт возьми, идём? Кэйя поворачивается к нему. Медленно. Мучительно медленно. И его губы растягиваются в ухмылке, от которой у Чайльда холодеет спина. — В магазин для взрослых, — произносит он с сладкой ядовитостью, наблюдая, как парень резко спотыкается на ровном месте. — Э-э... — Рыжий кашляет, чувствуя, как жар растекается от шеи к ушам. — Круто. То есть... что мы там будем... делать? — Голос срывается на последнем слове. Кэйя ловко подхватывает его за локоть, не давая упасть. — Ну, знаешь ли, — он наклоняется ближе, и его дыхание обжигает ухо Чайльда, — я подумал, что тебе стоит познакомиться с некоторыми ощущениями внутри себя заранее. — Пауза. — Чтоб потом не разочароваться, понимаешь? Чайльд понимает. Слишком хорошо понимает. Его ноги вдруг становятся ватными, и он с глухим стуком падает на корточки, издавая нечленораздельное мычание. Синеволосый только снисходительно похлопывает его по спине, наклонившись.