No control

             Чан осознаёт себя слишком резко, но вдохнуть полной грудью не выходит, словно тело стянуто или прижато чем-то массивным. Пространство вокруг искажается и его спальня вдруг становится с красным освещением, которое он никогда не использовал.       Хёнджин стоит у стены напротив кровати и выглядит непривычно бледным, почти бесцветным. Чан хочет оглядеться, но быстро возвращает взгляд, когда слышит смех, отдающий эхом в помещении, словно здесь нет мебели и вообще ничего кроме них.       Хёнджин смотрит прямо в глаза, лишённые всякого веселья.       — Ты ведь сам позволил, — голос альфы приятный и обезоруживающий. — Сам попался.       Брови Хёнджина изгибаются, а губы дёргаются в ухмылке. Он вновь смеётся. Чан чувствует раздражение, но не может вымолвить и слова.       — Сам сказал делать всё, что захочу, — продолжает альфа, отталкиваясь от стены и склоняясь ближе.       Чан не успевает ничего понять, как в следующую секунду сам нависает над альфой. Пряди тёмных волос знакомо опадают на его ладонь, сжимающие нижнюю часть лица Хёнджина. Жёстко, почти грубо, знакомо затыкая ему рот. Чан пытается отдёрнуть руку и не может пошевелить даже пальцами, словно тело больше ему не принадлежит.       Глаза альфы не повлажневшие от слёз, не расширенные от страха. Они стеклянные, смотрят прямо сквозь него, будто Чан лишь прозрачная перегородка, за которой находится что-то более важное.       Чан не хочет видеть что это, но обернуться — единственное, что у него получается сейчас сделать.       У кровати лежит обнажённое, изувеченное тело альфы, чьи руки связаны за спиной знакомым ремнём.       Я просто хотел проверить.       Теперь голос Хёнджина звучит где-то в сознании. Чан вновь смотрит на него. Губы парня не двигаются, прижатые ладонью, из-под которой по подбородку к шее и ключицам просачивается густая кровь, почти чёрная в красном свете.       Без запаха, как и сам альфа.       Чан не помнит, каким должен быть аромат Хёнджина. Он не помнит был ли у него вообще когда-нибудь запах.                     Чан просыпается с ужасным ощущением в теле и бешено бьющимся сердцем в груди.       Снова этот кошмар, преследующий его после разговора с отцом Хёнджина. С каждым разом немного изменённый, но всё такой же пугающий своей откровенностью.       Повернув голову, Чан видит рядом мирного спящего альфу, раскрывшего их обоих во сне. Хёнджин лежит на боку, подложив под голову согнутую руку. В груди всё разрастается теплом, а тревога уходит на второй план. Приподнявшись на локте, Чан неосознанно убирает с лица парня тёмные пряди наверх, думая о том, что не станет останавливать, если тот захочет уйти. Кажется, в мире не существует никого, кто может повлиять на этого альфу, если тот что-то твёрдо решит и намерен сделать.

      ~~~

      Кабинет кажется слишком спокойным для предстоящего разговора, который должен быть формальным. Минимализм в обстановке, ровный свет от лампы и аккуратно сложенные бумаги на столе — всё здесь подчёркнуто контролируемо. Именно это замечает Хван Йохан, когда входит внутрь.       Он не спешит садиться, останавливается в середине, оглядываясь так, словно оценивает не пространство, а человека, который в нём работает.       — Благодарю, что нашли время, профессор Бан, — старший альфа говорит ровно, глядя прямо в глаза за стёклами очков.       Чан лишь слегка отодвигает кресло и поднимается, не демонстрируя ни подчинения, ни сопротивления.       Отец Хёнджина выглядит, как более взрослая версия Хёнджина, до такой степени похожи. Но, кажется, более уравновешенная.       — Это моя обязанность, как преподавателя, — он жестом указывает на кресло напротив. — Прошу.       Господин Хван вешает пальто на спинку кресла и садится. В нём нет расслабленного человека, приехавшего поговорить об успеваемости. Есть ощущение, что он уже всё знает и просто хочет проверить детали.       — Вы последний к кому я зашёл, — произносит Йохан.       Чан не реагирует, догадываясь почему.       — У вас была определённая система?       — У меня всегда есть система, — отвечает старший альфа. — И вы в ней оказались последним пунктом.       Сложив руки перед собой, Чан слегка наклоняет голову.       — Я понимаю.       — Не сомневаюсь.       — Я к тому, что временно заменяю своего коллегу, а не являюсь постоянным преподавателем вашего сына.       — Но я всё же хотел бы услышать вашу объективную оценку, — продолжает Йохан. — Особенно сейчас, когда мой сын отстранён.       Чан понимает, что отец Хёнджина уже успел наслушаться сбивчивых, преувеличенных или наоборот, суждений от других преподавателей.       — Его успеваемость стабильна, — он говорит то, что и планировал. — Интеллектуально он не проседает даже при пропусках.       — Достаточно, — перебивает Йохан. — Меня интересует его поведение.        Сложно оставаться спокойным при этом до боли знакомом прямом взгляде, но Чан быстро абстрагируется. Это просто отец Хёнджина, который ничего не знает.       — Он импульсивен. Конфликтен, если чувствует давление, но не без причины.       — Причина у него всегда найдётся, — сухо отвечает Йохан, слегка нахмурив густые брови. — Вопрос в том, насколько она оправдывает последствия.       Отец Хёнджина — судья, а значит привык видеть ложь и замечать детали, которые другие упускают. Чан прекрасно об этом осведомлён, но по ходу разговора уже начинает сомневаться в своей способности убеждения и сокрытия правды.       — Драка с капитаном команды была спровоцирована.       — И на чём основан ваш вывод? — сразу же уточняет старший альфа.       — Я видел начало конфликта.       Йохан чуть прищуривается.       — Вы были ближе, чем должен быть преподаватель? — вопрос больше похожий на утверждение.       Или знает?       — На записи, которую, я так понимаю, вы тоже видели.       — Верно, — соглашается мужчина. — Я видел безумие альфы, поддавшегося гневу.       Чан всеми силами старается не показать своего удивления из-за слов буквально цитирующих фразу, которую используют энигмы при первой встрече. Он заверяет себя, что это просто идиотское совпадение, и надеется, что его подавители также намертво глушат запах, как и у отца Хёнджина.       — Благодаря вам комиссия приняла более мягкое решение, — продолжает господин Хван, не меняя тона.       — Это было справедливо.       — Справедливость — удобное слово, — спокойно отвечает альфа. — Особенно, когда оно совпадает с личными мотивами.       Чан наконец слегка сдвигается в кресле, чувствуя, как всё это время напряжение медленно сковывало тело.              Сейчас перед ним не Ян Чонин — омега, ищущий лишний повод для обвинения в отношениях, нарушающих регламент университета, а кое-кто намного хуже.       — Вы считаете, я действовал предвзято? — от чего-то Чан уверен, что Йохан следит за каждым его микродвижением и даже дыханием, поэтому старается вести себя непринуждённо, словно не оказался на допросе, который сам же и допустил.       — Я считаю, что вы действовали осознанно, — в голосе старшего альфы появляется едва заметная острота. — И мне интересно, почему.       Чан не отвечает сразу, как до этого. Он смотрит на мужчину внимательнее и только сейчас замечает сходство, которое раньше мог упустить из виду. Не поверхностное, не только в чертах лица, а в манере держаться.       Глубоко спрятанное напряжение, которое никогда не выходит наружу. У Хёнджина это напряжение живёт открыто, но у его отца — нет. Оно дисциплинировано. Как и тлеющая злоба на дне карих глаз — под абсолютным контролем.              — Вы хорошо знаете моего сына?       — Как студент, он... заметный, — съезжает Чан, стараясь быстро подобрать подходящее слово, хотя прекрасно понимает, что у человека перед ним не возникнет сложностей с тем, чтобы найти за что зацепиться.       — Это не ответ.       — Это тот уровень, который уместен.       Хван-старший слегка кивает, будто ожидал именно этого.       — Уместность — ещё одно удобное слово, — он откидывается чуть назад, но не расслабляется, и наконец позволяет себе рассмотреть Чана внимательнее, не как преподавателя, а как переменную, которую ещё не удалость квалифицировать.       — Вы не похожи на других преподавателей, господин Бан.       Чан чуть приподнимает бровь.              Знает о том, что он австралиец? О том, что энигма? Или знает, что он подавал запрос на информацию про Хёнджина ещё до замены в их группе?       Сейчас кажется, что альфа в курсе абсолютно всего, начиная с клуба в Итэвоне, где произошло их личное с Хёнджином знакомство, и заканчивая поцелуем на набережной у реки Хан, где они виделись в последний раз.       — В каком смысле?       — В том, как вы защищаете его, даже когда вас об этом не просят.       Не сложно было догадаться, что другие преподаватели стали на сторону Сынмина — председателя студсовета и капитана баскетбольной команды, которого увезла скорая, а не отучившегося всего пол года иностранного студента, пропускавшего пары и инициировавшего драку на игре.       — Я не защищаю его.       — Конечно, — почти без эмоций соглашается Йохан. — Но вы заступились за него на комиссии.       Чан сохраняет спокойствие, понимая, что тот не случайно возвращается к одной и той же теме. Может он перед тем, как стать судьёй, детективом подрабатывал? А тишина у него работает, как допросная лампа.       — Я присутствовал на заседании и высказал профессиональную позицию, как человек, который видел ситуацию целиком.       — Решили, что знаете лучше комиссии?       — Я решил, что знаю факты лучше тех, кто даже не удосужился на них взглянуть.       Впервые во взгляде Йохана появляется не просто анализ, а интерес.       — Вы не выглядите человеком, который склонен к импульсивным решениям.       Чан поверить не может, что сейчас слышит буквально то же, что говорил ему Хёнджин ещё в самом начале их общения.       — Я не склонен.       — Но сделали исключение ради моего сына.       Чан уже перестал подсчитывать сколько раз он это сделал.       — Повторюсь, это было справедливо.       Йохан смотрит в ответ долго, проницательно и знакомо.       — Ваши профессиональные позиции повлияли на решение совета ещё до того, как вмешался я.       Чан усмехается про себя.       Так вот оно что.       Выходит, он обошёл отца Хёнджина в том, в чём тот считал себя единственным — помощи своему сыну.       — Потому что они были обоснованы, — отвечает Чан, надеясь, что эта тема наконец-то закрыта.       Йохан чуть склоняет голову.       — Вы хорошо держите линию разговора.       — Это часть работы, — не позволив себе обмануться, пожимает плечами Чан.       — Нет, — спокойно перебивает старший альфа. — Это привычка контролировать ситуацию.       Чан не реагирует внешне, но воздух в кабинете становится плотнее. Он не спорит и не оправдывается, а просто решает играть по своим правилам.       — Вы пришли не для оценки моих навыков, — ровно произносит он и, сняв очки, откладывает их рядом с ноутбуком.       Господин Хван едва заметно улыбается краем губ.       — Верно, — Йохан на секунду отвлекается на вибрирующий от входящего уведомления телефон в кармане пальто, а после вновь поднимает взгляд на Чана. — Я пришёл понять, почему вы так часто оказываетесь рядом с моим сыном.              Игра в закрытую?       — Потому что он — мой студент, — как само собой разумеющееся произносит Чан. Даже немного веселит то, как отец Хёнджина спрашивает в лоб, но оставляет главное между строк.       Чан невольно смотрит на свои очки на столе, невовремя вспомнив, как Хёнджин захотел на них кончить.       — Другие студенты не требуют такого уровня вовлечённости.       — Он не требует, — спокойно уточняет Чан. — Я сам принимаю решения.       Взгляд Йохана становится холоднее.       — Я знаю о ваших оценках, о позиции на кафедре. Знаю о том, как вы держите дистанцию с людьми.       Но не с вашим сыном.       — Вы изучали меня, — Чан тихо усмехается.       Он последний, к кому пришёл Йохан. А значит, другие преподаватели уже сложили примерную картину своими наблюдениями и личной вовлечённостью. Чан боится представить, что мог наговорить ему тот же Чонин.       — Моя привычка, которая уже спасала его.       Чан невольно замечает, как в глубоком голосе альфы мелькает что-то более личное, но не ведётся.       Интересно, в какой момент эта привычка его спасала? До метки или после?       Слова мужчина задевают его больше, чем хотелось бы.       — Он всегда был сложным, — звучит не как критика, а как констатация факта, с примесью чего-то тёмного.       Чан вдруг осознаёт, что Йохан не называет Хёнджина по имени, словно осознанно избегая этого.       — Особенным, — почти сразу же добавляет альфа, словно поправляя сам себя. — С детства притягивал внимание, — Йохан на секунду прерывается, и Чан сразу же улавливает это. — Именно поэтому он не имеет права совершать ошибки.       — Вы контролируете его окружение, — уверенно произносит Чан, осознавая, что тоже может задавать вопросы не ради информации, а ради реакции. — Не доверяете ему?       Йохан впервые медлит с ответом.       — Я контролирую последствия.       Потому что однажды уже не уследил — Чану очень хочется пристыдить мужчину, но сдерживается, понимая, что сейчас это было бы некорректно с его стороны.       — Он легко поддаётся чужому влиянию, — добавляет Йохан, напрочь игнорируя вопрос о доверии.       Чан начинает сомневаться, что они говорят об одном и том же человеке.       — Считаете, я влияю на него? — спрашивает он на опережение.       — Я считаю, что он начал реагировать на вас.       Чан хмурит брови, пытаясь понять, что альфа подразумевает под этим. В голове первым делом сразу же всплывает короткая переписка, включающая в себя обнажённые фото Хёнджина.       Сохраню в папку с аналогичными фото своих студентов.       И его жалкие пьяные голосовые.       Это не самое худшее, что Йохан мог бы наблюдать, если и правда настолько следит за своим сыном. Чан ничего не чувствует по этому поводу. Он смотрит на мужчину напротив и вдруг понимает, что Йохан не знает. Или знает не до конца. Или не имеет доказательств. Но уже слишком близко подобрался к правде, чтобы отступать.       — Ваш сын — взрослый человек, — произносит Чан.       — Я видел его до того, как он стал взрослым человеком. Таким, каким он и должен оставаться — породистым, сильным, сдержанным в своих эмоциях...       В этих словах нет гордости в привычном смысле. Только контроль, выточенный годами.       Взгляд Чана незаметно падает на лацкан пиджака мужчины, украшенного небольшой брошью в виде тонкого, серебряного стебля и чёрной розы, которая, он уверен, при достаточном свете, отливает синим.       Что же ты своего щенка породистого одного за океан отправил?       Чану становится почти физически неприятно. Сразу вспоминается собственный отец, повёрнутый на тех же понятиях и правилах.       — ...выносливым, — заканчивает Йохан, возвращая Чана к реальности в самый неподходящий момент.       Дыхание замирает на несколько долгих секунд, из-за чего выдох через нос получается слишком шумным. Чан видит, как брови старшего альфы изгибаются в подозрении, но надеется, что ему показалось из-за внезапно нахлынувшего волнения. Но когда Йохан прикрывает глаза, а после смотрит вновь, то становится очевидным, что он заметил.       Блять.       Взгляд, прожигающий насквозь, пытающийся уловить ещё что-нибудь, но Чан вдруг осознаёт, что ему и на это плевать.              Да, он в эту же секунду думает о выносливом и несдержанном в своих эмоциях Хёнджине, потому что сознательно не видит и не говорит с ним уже больше недели, ведь так будет лучше для них обоих.       И тут приходит Хван Йохан — отец Хёнджина, чтобы убить его последний час рабочего дня, который Чан должен был провести, отвлекаясь от посторонних мыслей, спокойно проверяя курсовые.       — На сколько мне известно, будучи в баскетбольной команде, он тренировался до изнеможения и был одним из ведущих игроков, — Чан меняет тему, цепляясь за последние слова альфы.       — В который раз убеждаюсь, что вам известно намного больше других преподавателей.       Взгляд Йохана остаётся таким же тяжёлым, а тон голоса вновь становится холодным.       — Так уж вышло, что их тренер — мой близкий друг, который не упускает возможность похвастаться своей командой.       — Да, я заметил.       Чан наблюдает едва уловимое презрение в голосе мужчины. Должно быть, Чанбин был очень эмоционален в своих выражениях.       Мог ли он что-то случайно разболтать, когда оказался под таким давлением? Определённо. Был ли он абсолютно трезвым в этом момент? Навряд ли.       — Я хочу сказать, что в университете легко перепутать профессиональное внимание с личным интересом. Особенно если смотреть на ситуацию как отец, а не как сторонний наблюдатель.       Уголок губ Йохана едва заметно дёргается.       — Сторонних наблюдателей, профессор Бан, в вопросах, касающихся моего сына, не существует, — без нажима произносит альфа, но это звучит жёстче любого повышения голоса.       Откинувшись на спинку кресла, Чан легко сохраняет тот же уровень спокойствия.       — Тогда, возможно, вам стоит признать, что вы пришли не за объективной оценкой.       — Я уже признал, — сухо отвечает Йохан. — Я пришёл проверить один фактор, который не укладывается в остальную систему.       Чан чувствует, как под рёбрами медленно стягивается напряжение, когда отец Хёнджина чуть поддаётся вперёд, из-за чего воздух словно становится плотнее.       — Вы не похожи на человека, способного рисковать репутацией ради студента с испорченной дисциплиной, агрессивным поведением и устойчивой привычкой разрушать всё, к чему он привязывается.       Последняя фраза задевает Чана не из-за оценки, а из-за того, что подходит и ему самому.              — Жёстко для отца, — произносит он.       — Это реальность, профессор Бан, — сразу же исправляет Хван-старший.       — Которую тоже можно выбирать.       Взгляд карих глаз Йохана вновь тяжелеет, но уже из-за другой эмоции. Всего на одну секунду, но Чану кажется, что перед ним сидит Хёнджин.       — Вы сейчас пытаетесь меня спровоцировать?       — Нет, — Чан чуть разводит руками. — Я пытаюсь понять, почему человек, настолько обеспокоенный судьбой сына, говорит о нём как о юридически неудобном деле.       Йохан медленно выдыхает через нос, и Чан впервые замечает в нём не только контроль, но и усталость.       — Потому что, когда ты слишком долго вытаскиваешь кого-то из последствий его собственного характера, — наконец произносит старший альфа. — В какой-то момент начинаешь называть вещи своими именами и перестаёшь смягчать реальность.       Чан долго смотрит в ответ.       — И всё же вы его вытаскиваете.       — А вы?       Вопрос остаётся без ответа, повисая в воздухе между ними. Йохан никак не реагирует на чужое молчание, просто принимает к сведению.       — Вот поэтому вы и были последним, к кому я пришёл, — говорит он. — Все до вас описали одно и то же — нестабильный, талантливый, конфликтный. Вы единственный, кто, понимая это, остаётся на его стороне.       — Я не обязан подтверждать ваши выводы.       — Но вы их и не оспариваете.       Йохан не ловит его на словах, не разбирает ответы, а фиксирует только то, чего он избегает.       — Вам не кажется, что вы переходите границы? — спрашивает Чан.       — Мне кажется, что границы были нарушены задолго до моего визита сюда.              Сердце на секунду сбивается с ритма, но лицо Чана остаётся неподвижным. Он уже сомневается, что его выдержки хватит до конца этого разговора.       — Серьёзное заявление.       — Нет. Осторожное, — спокойно отвечает Йохан. — Серьёзное звучало бы иначе.              Старший альфа словно оттягивает до последнего самый интересующий его вопрос. Чан начинает чувствовать медленно закипающее раздражение от этого хождения вокруг да около.       — Тогда, возможно, вам стоит говорить прямо, — предлагает он.       — Вы уверены, что хотите прямоты?       Чан едва заметно улыбается, но улыбка выходит холодной.       — А вам необходимо моё разрешение?       Впервые за всё время в глазах Йохана мелькает что-то почти похожее на одобрение, но скорее профессиональное, словно он услышал удачный ответ на допросе.       — Я говорил с людьми, которые знали вас во время учёбы в университете, — старший альфа вновь откидывается на спинку кресла. — До кафедры. До этой безупречной репутации, — и смотрит прямо в глаза альфы напротив. — Я знаю, кто вы, профессор Бан. И прекрасно понимаю, что вы не жертва.       Это звучит ещё неожиданней, чем всё, что говорил Йохан до этого. Теперь Чан сомневается, что отец Хёнджина знает недостаточно. Возможно, тот даже говорил с сыном о нём.       Чан не двигается, но внутри что-то неприятно замирает.       — Вы изучали меня настолько подробно?       — Я изучаю всё, что может повлиять на моего сына.       Та самая привычка, которая уже спасала Хёнджина?       — Удобное оправдание для вторжения в чужую жизнь.       — Возможно, — произносит Йохан, но это не звучит, как признание в чём-то аморальном. — Просто хотел понять, почему мой сын решил, что вы способны его выдержать.       Действительно, почему? Потому что, он энигма? Чан даже сам не задумывался об этом.       Повышенное внимание Хёнджина сразу после того, как он узнал, не могло быть просто совпадением.       — Вы ведь не всегда были таким… аккуратным, профессор Бан.       — Не понимаю, о чём вы.       — Когда вы были студентом, то о вас тоже говорили не только как о талантливом и образцовом альфе.       Чан невольно сжимает края подлокотников, и только потом замечает, как туда направлен взгляд Йохана.       — Любопытно. И что же обо мне говорили?       — Что вы были сдержанным, вежливым, почти раздражающе собранным, — Йохан быстро возвращает взгляд на лицо Чана, будто бы опасаясь упустить смену эмоции. — А ещё, что альфы рядом с вами иногда ломались странно быстро.       Чан чувствует, как напряжение медленно поднимается от груди к горлу.       — Не физически разумеется, — добавляет Йохан. — Это было бы слишком грубо для вас.       — Осторожнее, господин Хван.       — Вот об этом я и говорю.       Отец Хёнджина смотрит на него без тени испуга.       — Вы не срываетесь, не повышаете голос. Просто находите точку на которую нужно надавить и ждёте, когда человек сам раскроется, — Йохан усмехается краем губ, словно только и ждал, чтобы это проговорить. — Мне сказали, что вы умели вскрывать душу нараспашку. Очень аккуратно и почти без следов.       Немного расслабившись, Чан смотрит прямо, чувствуя себя идиотом, вспоминая весь предыдущий разговор.       — Красивые слухи.       — Слухи обычно уродуют детали, но редко появляются из пустоты.       — Вы пришли обвинить меня в том, что я был неприятным студентом? — Чан вскидывает брови, устав сидеть с каменным лицом.       — Нет, я пришёл сказать, что вы, возможно, слишком хорошо понимаете жестокость, чтобы распознать её вовремя, когда она направлена к вам, а не от вас.       Эта фраза на секунду попадает глубже, чем хотел бы Чан. Тот факт, с какой лёгкостью он принимает грубое обращение Хёнджина. Принимает, как должное. Как быстро забывает об этом.       — Это не имеет отношения к нашему разговору.       — Имеет, — спокойно отвечает Йохан. — Когда два человека, склонных к контролю, оказываются в одной точке.       Заранее зная, что всё сведётся к Хёнджину, Чан старается не подавать виду, что ему даже становится любопытно узнать взгляд со стороны, хоть и не видящий картину целиком.       — Разница лишь в том, что вы разрушаете изнутри, — продолжает Хван-старший.       А Хёнджин снаружи.       Альфа не говорит об этом, но Чан и сам понимает, что их сейчас сравнивают. Йохан думает, что Чан является зеркалом для Хёнджина, потому тот так тянется к нему.       Жестокость Хёнджина видна сразу, если знать, куда смотреть. А у Чана, она оставляет ощущение, что человек сам дошёл до края.       — Вы говорите обо мне так, будто выносите приговор.       — Профессиональная деформация.       — Тогда, как судья, вы должны знать, что слухи не являются доказательством.       — Конечно, — Йохан кивает. — Но иногда слухи достаточно точно указывают, где копать.       Чан чуть наклоняется вперёд.       — И что вы откопали?       Йохан выдерживает его взгляд, действительно чувствуя интерес в чужих словах.       — Что вы не боитесь альф. Даже когда должны.       Это уже звучит, как предупреждение, вынуждая Чана задуматься насколько глубоко в его прошлое влез человек, сидящий перед ним.       — Ваш сын не первый альфа, который решил, что сила даёт ему право на большее.       А я обращаю внимание только на таких — признаётся сам себе Чан.       — Поэтому меня удивляет, что вы так небрежны. Я хочу понять, почему человек с вашим прошлым позволяет моему сыну подходить так близко?       И снова Йохан не говорит прямо.       Близко? Пожалуй, слишком.       Чан позволяет Хёнджину намертво засесть в своих мыслях. Оставив в последнюю встречу кучу обвинений вместе со своими жаркими прикосновениями, заставил вариться с этим всем в одиночку прямо перед гоном.       — Для вас это вызов? — продолжает спрашивать Йохан.       Взгляд Чана чуть темнеет.       Это скорее Хёнджин не единожды пытался вскрыть его душу нараспашку, пытаясь узнать все слабые места.       — Вы всё воспринимаете, как противостояние?       — Я просто вижу, когда человек сознательно идёт на риск. Он настолько непробиваем для вас?       — Вы пытаетесь свести всё к силе, — Чан усмехается, но больше из-за того, что и сам называл Хёнджина непробиваемым.       — Я пытаюсь понять, где проходит ваша граница, — сразу же отвечает Йохан. — Которую вы, естественно, проводите сами. И слишком уверены, что сможете её удержать.       — А вы уверены, что ваш сын не способен её уважать? — в который раз внутри всё сдавливает от несправедливости по отношению к Хёнджину. Неужели всё намного хуже, чем то, что он видел?       — Только пока сам этого хочет, — Йохан чуть прищуривается, словно улавливая изменение. Возможно, действие подавителей, рассчитанное до конца рабочего дня, скоро закончится.       — Вы снова возвращаетесь к тому, что он не контролирует себя. Приписываете ему слишком много, — Чан поздно понимает, что озвучит так, словно обвиняет.       — Я приписываю ему ровно столько, сколько видел. И поверьте, я видел достаточно, — уверенно отвечает Йохан.       Чан замечает, как альфа быстро смотрит на его телефон, лежащий возле ноутбука. Опасается, что их разговор записывают?       — Однажды, я приехал к нему без предупреждения, — наконец произносит Йохан и переводит взгляд на окно, будто говорит не о собственном сыне, а о старом деле, которое давно лежит в архиве, но всё ещё оставляет следы на руках.       — Он не отвечал на звонки и не открывал дверь. Я вошёл сам, — мужчина говорит ровно, но в голосе слышится нечто почти мрачное. — Хёнджин был в спальне. Не в состоянии понять, какой сейчас день, не говоря уже о том, кто находится в соседней комнате.       Насколько помнит Чан, то здесь у Хёнджина квартира-студия, а значит речь идёт про Лос-Анджелес.       — А в гостиной лежал связанный альфа без сознания.       В кабинете становится настолько тихо, что слышно слабый шум включённого ноутбука. Чан ловит себя на мысли, что не готов сейчас слышать продолжение.       — Вы уверены, что хотите рассказывать мне это?       — Нет, — честно отвечает Йохан. — Но считаю нужным.       Становится дурно, когда Чан вспоминает, как сидел связанный в квартире Хёнджина.       Боишься боли?       — Самое страшное было не то, что он сделал. А то, что он забыл, — Йохан сцепляет пальцы на колене. — Не отрицал. Не пытался придумать оправдание. Он просто… забыл, что был не один. Но запомнил, что альфа дал согласие. На тот момент Хёнджину было около девятнадцати, если не меньше.       У Чана внутри всё холодеет. Он не хочет представлять это. Не хочет видеть Хёнджина в квартире, где чужое бессознательное тело становится забытой вещью.       — И что вы сделали?       Чан не хочет думать, сколько ярости нужно выплеснуть, чтобы потом провалиться в пустоту и не помнить. Под чем нужно быть, чтобы дойти до такого состояния?       — Я убедился, что он жив. Вызвал врача, которому мог доверять. Затем заплатил столько, чтобы у семьи не возникло желания превращать это в публичное дело.       Отец Хёнджина просто откупился.       — Контролировали последствия, — Чан не спрашивает.       — Это был не единственный случай.       Чан молчит, но по тому, как меняется его взгляд, Йохан понимает, что альфа слушает. Даже если не хочет.       — У него всегда было болезненное чувство справедливости. Не законное, не рациональное, а своё собственное. Если он решает, что кто-то перешёл черту, то не ждёт, пока это подтвердит система.       Йохан рассказывает о том, как одного омегу избили и воспользовались без согласия. Парень был просто знакомым Хёнджина. Дело было почти очевидным, а доказательства достаточными.       Там буквально боготворят омег, а связь с ними идеализируют на максимум. Нас так воспитывали с самого детства.       — Закон в подобных случаях у нас строгий, а произошедшее приравнивается к убийству. Ему грозила бы смертная казнь.       — Но Хёнджин не стал ждать и сам вынес приговор, — тихо произносит Чан.       — До полусмерти, — произносит Йохан без злости и это делает фразу ещё тяжелее.       — Вы говорите как судья.       — Как отец я бы сказал, что в тот момент он был уверен в своей правоте, — Йохан поднимает взгляд.       — И это вас пугает? — подмечает Чан.       — Меня пугает удовольствие, с которым человек иногда держится за право на наказание.       Чан чувствует, что фраза направлена не только на Хёнджина, но, возможно, и на самого Йохана.       Весь в отца?       — Криминальная психология, иронично, правда? Он прекрасно понимает чужие мотивы. Иногда даже слишком хорошо. Но понимать преступное поведение и быть способным работать с ним — разные вещи.       — Вы не верите, что он сможет работать по специальности?       Йохан смотрит на него так, будто ответ очевиден.       — Я считаю, что человек, который сам регулярно становится причиной вмешательства юристов, врачей и отцовских денег, не должен получать профессию, где от него потребуется разбирать чужую ярость, когда он даже собственную удержать не в состоянии.       Теперь Чан замечает, что Йохан говорит о сыне не как о старом деле, а о том, которое проиграл.       — Вы всю жизнь пресекали его решения. Может, именно поэтому он не умеет иначе?       — Когда речь идёт о моём сыне, я позволяю себе больше, чем должен.       Предупреждает или всё-таки угрожает? Чану становится максимально некомфортно, словно до этого было приятно. Он смотрит на Йохана и впервые ясно видит, что тот не пытается казаться хорошим отцом. Не оправдывается, не просит понимания. Он будто давно согласился с тем, что его методы уродливы, и теперь использует это как ещё один инструмент.       — Вы считаете, что я не понимаю, с кем связался, — произносит Чан, чувствуя дикое желание закурить прямо в кабинете.       — Или понимаете, но переоцениваете себя, — устало отвечает Йохан.       Чан хмурит брови, сдерживаясь, чтобы не сказать о том, что они с Хёнджином прекратили общение и продолжать разговор просто бессмысленно.       Но одновременно с этим он хочет узнать больше.       — Ваша забота о моей безопасности так трогательна, если бы это не было попыткой понять стану ли я очередным последствием, которое вам придётся контролировать, — голос Чана звучит подавляюще, но ему уже всё равно.       — Вы видите? — тихо спрашивает Йохан.              Чан замирает, сбитый с толку вопросом.       — Что именно?       — Как быстро вы переходите туда, где слова становятся оружием, — глядя куда-то на другой край стола, Йохан выглядит непривычно задумчивым. — Вам с ним действительно есть о чём говорить.       Чан решает не отвечает, выдерживая взгляд альфы.       — Я не говорю, что он не способен на привязанность, — продолжает Йохан чуть мягче. — Способен. Возможно, даже слишком сильно. Но его привязанность редко бывает безопасной.       — Вы не знаете, что между нами, — говорит Чан вместо того, чтобы наконец ответить, между ними вообще ничего нет и быть не может.       Хёнджин не простит его за тот ультиматум на крыше главного корпуса. Не забудет его токсичного отношения, газлайтинга и обесценивания чувств. Чан уверен в этом, поэтому не станет первым выходить не связь и всё портить ещё больше.       — Я знаю, что вы защищаете его так, как не защищают обычного студента. И если вы уже сейчас выбираете молчание, когда речь заходит о его жестокости, — продолжает Йохан. — Что вы выберете, когда речь зайдёт о вас? Виноваты всегда двое, но только один из вас старше настолько, чтобы понимать последствия заранее.       Чан всё сразу понимает.       — Вы хотите спросить, причинял ли он мне вред.       — Хочу, — Йохан чуть склоняет голову. — Но разве вы позволите себе признать, если он это сделал?       Чан смотрит в ответ слишком долго, пока тишина становится невыносимой.       Это естественно, если речь идёт о двоих альфах-мужчинах — убеждает он себя. Хёнджин только учится самоконтролю. Чан признаёт, что большинстве случаев сам нарывался.       Неужели действительно настолько нравится злить меня?       Вот только Чан не являлся обычным альфой, никогда не чувствовал потребности выяснять кто из них сильнее и отвечать агрессией на агрессию. И Йохан словно догадывается об этом, поэтому даже не допускает мысли о том, что это именно Чан мог физически вредить Хёнджину.       — Ваш сын не заслуживает того, чтобы вы превращали его в угрозу для каждого, кто находится рядом.       — Я видел слишком много людей, которые думали, что станут исключением. — Йохан слабо улыбается краем губ. — И слишком много людей, которые потом начинали подбирать слова так же аккуратно, как вы сейчас.       Чан не отвечает, чувствуя себя не спокойным, а опасно собранным, словно готов оборвать этот разговор в любой момент.       — Он причинял вам вред, профессор Бан? — Йохан всё же задаёт свой вопрос, который, после всего сказанного, уже не может быть обычным.       — Нет, — Чан смотрит прямо на Йохана.       — Ни разу?       — Нет.              — Даже случайно?       Чан медленно выдыхает.       — Хёнджин бывает резким. Импульсивным. Но это не то же самое, что причинение вреда.       — Интересное различие, — Йохан кивает, будто этого достаточно. — Значит, если он не рассчитал силу, то это резкость.       Чан сжимает челюсть, уже предсказывая продолжение.       — Если перешёл границу, это импульсивность, — добавляет Йохан.       — Я этого не говорил.       — Но вы уже подбираете слова, чтобы снять с него ответственность.       Надеялся, что я буду нежным специально для тебя? Разве ты это заслужил?       Нет, не заслужил.       Чан не может осудить Хёнджина за то, за что не осуждает и себя. Достаточно того, что Хёнджин мог быть осторожным с теми, кого считал слабее. С омегами. А значит в нём осталось хоть что-то хорошее.       Чан не идеализирует его, но после того, что услышал, и отстраняться не хочет. Потому что слишком хорошо понимает, откуда берётся такая жестокость.       Поздно просить его держаться подальше от Хёнджина, но, кажется, что Йохан и сам это понимает.       — На этом разговор закончен, — Чан поднимается из кресла, теряя терпение.       Отец Хёнджина смотрит на него ещё несколько секунд.       — Конечно, — произносит старший альфа, но не двигается. — Вы его покрываете, — заключает он.       Не дожидавшись ответа, Йохан неторопливо встаёт и берёт пальто со спинки кресла.       — Можете отрицать сколько угодно, — он вновь поднимает взгляд на альфу. — Но если однажды вы обнаружите, что находите для него слова быстрее, чем он сам, то вспомните этот разговор.       Чан смотрит холодно, понимая, что Йохан пришёл не за ответами, а чтобы оставить внутри него сомнение. И уходит, будучи уверенным, что сделал это.

~~~

      Отец Хёнджина очень старался его напугать. Или, по крайней мере, чтобы Чан понял масштаб проблемы. Он должен был почувствовать отвращение и отступить. Должен был признаться себе, что не знает настоящего Хёнджина. Только дрожащего от сдерживаемой злости, невыносимого, требовательного.       И вдруг почти болезненно нежного, когда думает, что никто этого не заметит.       Чан едва ощутимо ведёт кончиками пальцев по выбитым розам с чёрными тонкими линиями, уходящими тушевкой в тёмно-синий на лепестках.       Шрам от укуса едва ощутим, вероятней всего, были попытки удаления лазером, но всё равно перекрытый татуировкой. Как напоминание?       За ночь Хёнджин расчесал свою кожу между плечом и шеей до покраснения, и даже сейчас, во сне, тянется сделать это снова, но быстро сдаётся, когда натыкается на чужую ладонь, полностью закрывшую тёмный рисунок.       В тебе этого недостаточно, чтобы навредить мне.       Чан не может сказать точно, что вчера произошло. Он не обязан был быть с Хёнджином постоянно и следить за каждым его шагом. Но что-то вызвало эту аллергическую реакцию на коже парня, и Чан не хочет думать сейчас о тех, с кем Хёнджин обдолбался или подрался, и этого оказалось достаточно.       Он правда скучал по нему.       Ничто из сказанного старшим альфой не отняло у него тоску по Хёнджину. Чан не имел права выбирать только удобные части его привязанности. Если он хотел его, то должен был хотеть целиком. Даже с тем, что Йохан называл реальностью.       Возможно, это неправильно. Возможно, именно так люди и начинают тонуть вместе с теми, кого пытаются понять. Но после того разговора Чан вдруг осознал, что не хочет отдавать Хёнджина обратно в руки человека, который путает контроль с заботой.       Йохан мог сколько угодно считать сына своей ответственностью, своим провалом, своим вечным делом без окончательного приговора. Мог следить, вмешиваться, откупаться, решать, когда Хёнджин слишком опасен, а когда ещё достаточно управляем.       У меня нет никаких привилегий, только одни недостатки, которые отталкивают других.       Но Чан видел не только это.       Хёнджин научился выживать там, где его никто не защищал, а лишь устранял последствия.       Убедившись, что альфа снова глубоко уснул, Чан отворачивается и садится на постели, свесив ноги. Он не жалеет, что решил выйти за Хёнджином из такси. Неизвестно куда бы завели парня его хаотичные мысли, если бы он этого не сделал.       Теперь вопросов стало ещё больше, но из-за страха потерять то хрупкое, что между ними только формируется, Чан не уверен, что хочет узнавать ответы.       Любой его взгляд, любое движение может быть истолковано, как попытка забрать больше контроля, чем дозволено.       Но то, что происходило в его голове, не обязательно должно стать реальностью.       Чан считает своё подсознание насквозь прогнившим, испорченным, раз за разом подкидывающим те исходы событий, которые заставляют чувствовать себя виноватой мразью. Собирает весь его опыт с другими альфами, мешает с грязью, безуспешно пытается пробудить совесть.       Ему следует быть ещё осторожней, ведь Хёнджин понимает больше, чем показывает. Слишком внимательный, когда не нужно. Наблюдает за ним, разбирает запах на оттенки, слушает тело, интонации, паузы. Это их общий способ лишь на мгновение довериться друг другу без слов. Не озвучивая, чтобы не нарушить иллюзию безопасности.       Пока вопрос не задан и не прозвучал ответ, у них есть пространство, где не названы роли и где Хёнджин может хотя бы ненадолго расслабиться с ним. Чан не станет отнимать это у того, чьи чувства волнуют его также сильно, как свои собственные, которые он взял в привычку изучать и пытаться понять их.       Чон Юнхо понятия не имеет, что представляет из себя Хёнджин, но по какой-то причине решил, что тот запечатлён.       Словно больше нет других причин, чтобы альфа захотел заполучить внимание энигмы.       Чтобы просто захотел узнать его.