Ты да я, да мы с тобой

"Ну и нахрена я согласился... Кто меня за язык-то тянул? Страшно тебе было, да? Не мужик, а тряпка кака-то. Как чуть что – согласен хоть на голове стоять. Привычка... Так нет же, главный вопрос – почему я согласился на эту авантюру? А может я опять сплю? Я вообще ничего не понимаю..." В кабинете мирно тикали часы. Хрущев размешивал давно остывший чай. "Почему я поверил именно ему, а не Троцкому? Вдруг Троцкий прав? Я что, начинаю верить этим бредням? Уже ж поверил, балбес. Ладно, хорошо, предположим, что это правда. Ну, вот прям серьёзно представим. Что мы имеем? Два страных рассказа... Так, для начала неплохо. Почему Берия? Почему? Я же терпеть его не могу, мой "физкульт-привет" с далёкого прошлого. Нет, я, конечно, где-то немного перегнул палку. Нет. Не надо было ему на рожон лезть, вот и все. Полез на простачка – теперь держи два кулачка. Так, я о чем вообще? О Троцком, да. Нет, этот так улыбался, что кровь в жилах стыла. Слишком приторное у него лицо. А три шестерки, как это вообще понимать? Плохая ассоциация у людей с теми тремя шестерками... А чем мне Лаврентий лучше? Как зек, только татуривок не хватает для образа. Только забывать начал, так нет же – вылез. Из-под земли выдерся, черт в пенсне, чтоб его! Хорошо, с этим разобрались. На самом деле, нет, но интуиция штука интересная. Вот меня другое волнует... Какое прошлое? Это просто физически невозможно. Он мне про папку какую-ту затирал, да Ньютон в гробу сальто сделает, если услышит за передвижение во времени. Я же уже пожилой удрученный опытом человек. Я знаю, что никаких чудес не бывает. Нет, ну, один раз было... Когда Сталин не расстрелял в 46-ом, это да, было такое... И почему именно я, меня продолжает это интересовать. Что он там говорил вчера? Что меня ненавидит? Так это ж взаимно, многоуважаемый мой! Странно это все..." Хрущев встал и прошелся к окну. "И что это за Безымянная улица? Я не помню, чтоб такая была. Еще этот (Микоян) себя ведет, как будто вчера ничего не было. Ходит важный, как деловая колбаса, а о вчерашнем и слова не скажет. Что-то тут нечисто... У самовара я и моя Маша¹... Так. Взяли себя в руки! Я думаю... Я очень крепко думаю" Он прошелся мимо портретов Маркса, Энгельса и Ленина. "Чепуха какая-то... Ну вот, теперь жалею о том, что язык за зубами не сдержал. Ладно-ладно, смягчающее обстоятельство было. Ну его нахрен эти бесовские штучки... Все, не пойду никуда! Но я же обещал... Что ты как мальчишка, ей-Богу! Ты когда это начал все свои обещания сдерживать? Ты кому обещание давал, трупу? Так это не считается. А зачем я оправдываюсь? Я все-таки тяну на себе всю страну, а тут перед каким-то чертом раскланиваться? Тьфу, да и только" Хрущев снова сел за стол, бездумно бегая глазами по лежащим на нем листках. "Другой вопрос, если я не пойду, он же может меня найти. А что он мне сделает? Убьет?..." Никита передернулся. "Он же не сможет меня убить? Ну да, конечно не сможет, он же мертвый. Но он вполне тактильный, на нем есть эта... Как ее там... Плоть. Да, плоть. Но если бы он хотел меня убить, то убил бы сразу. Это логично. Хорошо, а вдруг я соглашусь. Ну, вот вдруг. Это же должно чем-то кончится, всякие вот эти его поиски? Он же меня сразу грохнет, когда я стану бесполезным, или как он там говорил(?) Вообще, я так и не понял, как я ему в поисках буду помогать. Что-то там про глобальные вещи мне говорил... Как не нравится мне все это... А вдруг это обычная ловушка? Затянет он меня в девять кругов ада и отыгрываться будет. А там и Сталин огонь для моего котла подливать будет. А если сдать его Троцкому?" Мужчина на секунду остановился и подпер голову двумя руками. "Сдать этому с приторной харей? Если верить его словам, то Лаврентия заберут, и дело с концом. И никаких тебе нарушений равновесия. Идея ведь отличная. Выигрывают все. И мне спокойно, и миру спокойно. Всего лишь набрать номер и этот ужас кончится? А вдруг брешит? Еврейская натура. И кому теперь верить... Кому?..." Хрущев взъерошил остатки седых коротких волос. "Нет, паршиво получится. Берия, конечно, малоприятный вариант, но он какой никакой человек и человеческие чувства у него есть. Точнее, были. Даже очень добрые чувства... Что за хрен, он для меня умер, и все тут. Никаких больше эпизодов из прошлого. Наши пути разошлись и судьбы тоже. Мы поступили уже один раз не очень по-хорошему с ним. Откровенно говоря, очень даже не по-хорошему, но заслуженно(?) Поэтому пусть идет с миром, но и меня не трогает. Как же ему сказать об этом?" Генсек закинул руки за голову, раскачиваясь на стуле. "А говорить зачем? Я не школьник, чтоб перед учителем отчитываться. Вообщем так" Он со стуком положил ладони на поверхность стола. "Лаврентия Троцкому не сдаю. Еду сразу домой и седьмой час вечера провожу с семьей. Правильно? – Правильно! Хватит с меня вчерашнего дня" Никита Сергеевич, окрыленный разговром со своим "Я", проработал остальную половину дня без происшествий. Рабочий день протекал как обычно. Заходил Громыко с подробным сценарием дипломатического визита в Африку, приносила бумаги Фурцева. Хрущев подписал все формальности и сопроводил изучающим взглядом вдохновленную новым проектом женщину. Заходил молодой партаппаратчик Леонид Брежнев. Нравился генсеку этот парень. Простой, веселый, свое возьмет и, главное, юмор понимает и шутить умеет. Даже Косыгин сегодня выдавил что-то вроде улыбки. И только Маша выглядела слегка взбудораженной, как будто одна про все знала. Никита Сергеевич решил не спрашивать девушку за вчерашние события, чтобы не портить себе настроение. Рабочий день приблизился к концу, а стрелки часов вплотную подлезли к шести вечера. — Ну-с, поехали, –Хрущев влез на заднее сиденье черной машины и с наслаждением протянул ноги. — Домой? – спросил рядом севший начальник охраны Никифор Литовченко². — Домой. "Сейчас приеду, лягу на диван, ноги вытяну. Красота... Хоть полчасика полежать. Надо с Юлей как-то помириться, что ли. Я вчера пришел, как сам не свой, а ребенок так рассказать о футболе хотел. Приду и первым делом крепко-крепко обниму" Конвой умело выруливал московскими улицами. Светило теплое солнышко. Люди за стеклом пораздевались. Кто-то вообще шел в одной рубашке. Мальчишки показывали на генсековскую машину пальцами и полными восторга глазами пытались разглядеть сидящего за бронированным стеклом. Среди этой толпы мальчишек Хрущев увидел худого белобрысого пацана. Нос картошкой и торчащие уши напоминали ему себя. Беззаботный, смелый. Готов покорять мир. Никита улыбнулся, согретый давними воспоминаниями. Машина выехала на широкий проспект. Отовсюду домой стремились после работы уставшие москвичи, образовывая тем самым постоянную пробку. Правительственная «карета» неуверенно проехала пару метров и остановилась, уперевшись «носом» в багажник конвойной машины. — Надолго застряли? – подтянувшись к переднему креслу, спросил Хрущев. — Да черт его знает, – пожал плечами водитель, вглядываясь в шеренгу разноцветных автомобилей. — Как раз в час пик попали, – сказал Никифор Трофимович, глянув на наручные часы. Молодой мужчина деловито засопел, постучав пальцами по рулю: — Пойду гляну, что можно сделать. Хлопнула дверь. Пассажиры наблюдали, как их «Сусанин» пробирается через море машин. Его голова пару раз мелькнула на горизонте и скрылась. — Сейчас что-то сообразим, Никита Сергеевич, не расстраивайтесь. — Да чего тут расстраиваться, не смертельно. Устал очень, правда, а так нормально все... — Я вам такой массаж заделаю, как доедем. Подглядел у наших китайских товарищей, – загадочно сказал Литовченко. — Да когда ж ты такой прыткий успел-то? — Служба, Никита Сергеевич... О! Летит, вроде даже окрыленный. По обратному пути шел водитель, в чьих глазах читалось воодушевление. Ему оставалось совсем ничего, но небольшая неосторожность, и он столкнулся с одним из коллег по транспорту. Видимо, настрой собеседника был не очень дружелюбен. Он толкнул хрущевского водителя и что-то доказывал, яростно жестикулируя. — Начинается... – недовольно пробубнел под нос Литовченко. – Я буквально на минуту, Никита Сергеевич. Начальник охраны покинул машину, напустив на себя грозный вид и доставая заранее удостоверение. "Приехал, ножки протянул, а как же... – с досадой думал Никита, снова откинув голову на сиденье, – как будто специально все через жопу" Он одним глазом наблюдал, как перепуганный москвич извиняется перед его водителем и с опаской поглядывает в сторону черной правительственной делегации. Вдруг машина загудела и резко дернулась, заставив пассажира оставить мысли о дрёме. Автомобиль дал задний ход и с силой врезался в задний конвоир, кинув Хрущева лицом на переднее сиденье. Пока потемневшее от удара сознание приходило в себя, баранка самостоятельно вертелась вокруг своей оси, готовясь к новому рывку. — Никита Сергеевич! – заорал Литовченко. За стеклом, слышалась метушня и звук выламывающийся дверцы. В голове окончательно прояснилось. Хрущев дернул ручку, но она не поддавалась. "Начинается цирк-шапито... Что за хрень(?)" Заскрипела ручка переключения скоростей. "А вот это уже не надо...Нет-нет, я не хочу..." Не успел Никита Сергеевич понять, что же он, собственно, не хочет, как машина рванула с места, резко повернув вправо, искусно пилотируя между встречными автомобилями. Хрущева намертво вжало в заднее сиденье, мимо замелькали разнообразные дома и незнакомые улицы. "Етить же твою мать! – кричал внутренний голос. – Пожалуйста, только не врежься, родная, только бы не..." Навстречу неслись гудящие и бибикающие четырехколесные аппараты, заставляя каждый раз зажмуривать глаза и мысленно прощаться с жизнью. Сзади послышался вой сирен. Хрущев смог отлипнуть от сиденья и посмотреть назад. Их догоняла милицейская машина, так же мастерски выруливая между встречными машинами. "Едут родненькие. Едут родимые выручать..." Машина как будто прочла мысли и с резким отрывом вперед выжала педаль газа. "Куда ж ты гонишь, сволочь! Куда ты... Боже!" Впереди на дороге показалась школьница в пионерском галстуке. Никита зажмурил глаза, но в ту же секунду его бросило влево. Он не удержался и свалился на дно взбесившегося транспорта. — Чтоб тебя и всю твою... – с трудом поднявшись, заныл Хрущев, потирая ушибленный нос. Машина сбавила ход. Милицейских мигалок нигде не было слышно. Теперь автомобиль ехал спокойно, давая возможность внимательно рассмотреть пейзаж. Их окружали совершенно незнакомые Хрущеву улицы. Чем-то похожие на одесские, старые, но по-своему привлекательные. С балкончиков на дорогую ЗИС-110 с неподдельным интересом смотрели жители этого странного района. Бабушки у подъездов пристально вглядывались в бронерованные стекла, пытаясь разлядеть объект для обсуждения на очередном бабском заседании. Вскоре "одесский" район кончился, замелькали пустые задние части домов и никем не ухоженные деревья с обшарпанной краской на стволах. "Безымянна улица... Стоп" Машина медленно прокатила мимо потертой старой таблички, закатываясь на очередную старенькую улицу. "Нашел, сволочь, – вжимаясь в собственный пиджак, со страхом подумал Хрущев, – нашел, все-таки... Бежать мне теперь некуда... Сейчас точно на тот свет отправит, пропал я..." Машина окончательно остановилась. Никита с опаской выглянул из-за сиденья. "Вроде тихо... Вот это «вроде» меня и напрягает. Может, выйти? Ты что, с ума сошел? Сиди и не рыпайся, в машине я хоть в безопасности. В безопасности? А ничего, что она чуть девочку не убила? Но она хоть брониров..." Резко дернулась дверца, заставив Хрущева схватиться за сердце от неожиданности. На него с интересом смотрел Лаврентий Павлович, оценивая результат своего эксперимента. — Мда-а, – Берия разглядывал хрущевский опухщий нос, – я думал, что ремень безопасности ты догадался пристегнуть. Мегрел³ отошел, придерживая дверцу и давая пассажиру выйти. — Хочешь сказать, что твоих рук дело? – Хрущев понял, что его все-таки слегка прикачало. Он уперся руками о колени, разминая затекшую спину. — Только не блевани – тут люди старались природу, как-никак, облагородить. — Мне не настолько плохо. Я задал тебе вопрос. — Ты бы слишком долго искал улицу, я решил слегка помочь. — Но... – Никита Сергеевич осёкся. Холодный взгляд моментально скользнул по его душе, обнажив все сомнения и мысли. "Молчи, старый черт, молчи. Тихо" — Но машина без водителя... Это невозможно, – умело перевел тему Хрущев. "Тряпка! Дырявая тряпка! Не смог сказать «нет», не смог. А вот теперь спасай свою жопу сам, раз отказать не смог" — В загробной библиотеке вычитал много интересного, впрочем... – Берия посмотрел на карманные часы. – Нам пора. Сейчас познакомлю тебя с одним человеком. Иди за мной и по сторонам рот не открывай. — А машина? — Тут останется стоять. Перестань смотреть на нее, как жених на невесту, она никому тут не нужна. Идем. Никита, наконец, смог ближе рассмотреть загадочную Безымянную улицу. Слева от них стояли в ряд дома, похожие на старые сталинские коммуналки. Справа был спуск вниз, где вразброс стояли небольшие двухэтажные домики на три подъезда. Посередине было что-то по типу самодельной зеленой запущенной аллеи с древними лавочками. Там же стояла ржавая беседка с деревянным столом, на котором мирно стояли очень старые нарды. Все казалось заброшенным, тихим. Ни души. — Здесь люди хоть живут? — Смотря когда. — А по-русски можно? — Вопросы с моим «явреем»⁴ обсуждать будешь, мне некогда на пустую болтовню уделять внимание, – холодно отрезал Берия, подводя гостя к одной из «сталинских коммуналок». Они вошли в темный сырой подъезд и поднялись на площаку первого этажа. Лаврентий Павлович постучал три раза в дверь, что была справа под номером «10». Щелкнул замок и в проёме показалась кудрявая шевелюра. — А, Лаврентий. Давай затаскивайся, – «яврей» открыл шире дверь, запуская их внутрь. – Уговорил? — Как видишь. — Чтож, – кудрявый мужчина протянул в знак знакомства руку, – Авирам, проводник по временной петле. — Проводник по... По чем? – крепко ответив рукопажатием, спросил Хрущев. Они остановились в коридоре, ведущему в две маленькие комнатки. — По временной петле, – монотонно ответил Авирам, – в мои обязаности входит контроль за временным равновесием. Ну, по факту, присматриваю за этим, – он кивнул в сторону ушедшего в одну из комнат Берии. — Ты думай, что мелишь, – эхом послышался голос, отзеркаленный от тонких стен квартиры. На вид Авираму было примерно столько же, сколько и Берии. У него были кудрявые густые черные волосы, окрашенные на висках и кончиках в белую седину. Слегка сутулился, на большом носу помещались круглые очки (что неприятно напомнило Хрущеву о недавней встрече с Троцким). Глаза постоянно были в расслабленом положении, отчего создавалось впечатление сонливости и снисходительности. Худое тело, на котором висела серая рубашка в желтый горошек и темные брюки с подтяжками. — Можно начинать, – сказал Лаврентий Павлович то ли с вопросом то ли с утверждением. — Прошу, – Авирам жестом пригласил Хрущева в комнату. Она оказалась практически пустой. Посередине стоял круглый маленький столик, на котором находился черный лакированный телефон. Рядом стоял шкаф и простенькая кровать с пружинами, застеленная покрывалом с ромбообразным вырезом. Освещало это маленькое пространство большое окно с ветхими желтыми занавесками. — Это наша небольшая «машина времени», если позволите, – еврей с гордостью и нежностью положил длинные пальцы на поверхность круглого столика. — Давай кончай уже, – сверкнул острым взглядом маршал. Он тяжело вздохнул и обратился к Хрущеву: – Ты уверен в своем решении? "Конечно не уверен. Давай отказывайся. Ну же!" — Да. Я готов. "И-ди-от! Кретин старый! Говори, что не согласен, говори же!" — Твоя жизнь может перевернуться с ног на голову, ты готов? – грузин продолжал сверлить Хрущева уставшим взглядом. Никита Сергеевич на секунду замолчал, посмотрев в глаза своему собеседнику. За холодным айсбергом черной оболочки глаз Лаврентия Павловича горячие зрачки-огоньки Хрущева пытались разглядеть вранье, ненависть, подлость. Но они ничего не увидели, кроме простой правды. Может, ему просто так показалось? — Я готов пойти на эту чертовщину. "Была не была... Пропал дурак балбесович. С концами, присылайте гроб" — Сейчас время здесь остановится. Ты вернешься точь-в-точь тогда, когда переместился, – Берия повернулся к ждущему сигнала еврею. – Давай, Авирам, заводи аппарат. Полетаем. — Пятьдесят третий, как и договаривались? — Пусть будет 30 мая, мне нужно время про запас на всякий случай. — Запомните этот день. Сегодня у нас 25 апреля 1960 года, – еврей взял трубку лакированного телефона и набрал известную только ему цифровую комбинацию. – Алло?... Да-да, живой я, живой... Потом поговорим... Да, потом. Слушай координаты... 30 мая 1953 года... Пуск! Никита затаил дыхание. Он до конца не верил в происходящее, но неприятный холодок внутри присутствовал. Вдруг все завертелось, закружилось. Пространство сжалось и вытянулось, заставив комнату сузиться до размеров иголки. За окном замелькало солнце, крутясь по своей оси наоборот, отсчитывая дни до указанной даты. В ушах зазвенело, сердце начало стучать быстрее, стало трудно дышать. Хрущев схватился за уходящее из-под ног пространство, пытаясь удержаться на ногах. Наступила резкая тишина. Никита открыл глаза. Он крепко держался мокрыми ладонями за круглый стол. Напротив него стоял Авирам, внимательно изучая свои наручные часы и хмуря брови. До ушей донеслась знакомая музыка, играющая со старого радио. За стенами послышалась жизнь. Кто-то гремел посудой, где-то слышался звонкий детский смех. За окном можно было услышать грубые мужские голоса и звук двигателя автомобиля. — Я тебя какой год просил поставить?! – еврей заорал в трубку телефона. – Какая поломка?... Так... Исправится когда?... Точно?!... Не дай Бог, я тебе сказал. Услышал?... Жду звонка. — Что-то не так? – из пространства показался материальный Берия. — Поломка у них какая-то. Вообщем, беда не велика, мы в 49-ом. — Черт... хреново... – Лаврентий Павлович скрестил руки на груди. – Починят? — Сказали, через неделю. Совсем хреново? — Да не то чтобы, но... Я себя знаю, понимаешь. Я мог спрятать ее сначала в одном месте, а в самый последний момент перепрятать. — Ладно, не смертельно. У тебя будет, по крайней мере, больше времени подумать. — Я прошу прощение, что встреваю в ваш архиважный разговор, но... Что произошло? – Хрущев окончательно «соединился» с временем, в котором находился. — Для глухих повторяю – мы в 1949 году. Считай, что внеурочные каникулы, – раздраженно ответил ему Берия и ушел в другую комнату. — Ты себя как чувствуешь-то? – Авирам посмотрел на Хрущева поверх линз. — Бывало и хуже, – Никита попустил верхнюю пуговицу воротника и развязал галстук. Одежда на нем неприродно висела. Брюки в наглую спадали, а пиджак оказался на размер больше. — Мы и вправду переместились? – шепотом спросил он, почувствовав наплыв невероятных смешенных чувств. Его одновременно разрывал детский восторг и ступор. Авирам звонко рассмеялся: — Воистину переместились. Ты даже сам в этом убедишься, как выйдешь на улицу. — Он никуда не пойдет, – в дверном проёме показался Лаврентий. Он переоделся в более подходящие оттенки цветов для того времени. На нем была светлая фетровая шляпа и знакомое пенсне, только в этот раз линзы оказались тёмными. Мужчина сбрил свою жесткую щетину, оставив невыбритый прямоугольник под носом, напоминающий гитлеровские усы щёточкой. — С какого перепугу? – с нотками легкого возмущения спросил Хрущев, — Потому что я так сказал, – ледяным тоном ответил Берия. — Ты кто, вообще, чтобы мной командывать? — Потише, друзья мои... – сделал попытку примирения Авирам. — Ты сейчас никто, временное недорозумение, пыль. С этой минуты ты шагу без моего ведома не сделаешь и не покинешь пределы этой квартиры. Ясно? — Ты мне не указ, – Хрущев откровенно закипал. – Подлизывался ко мне, чтоб я согласился на эту авантюру, а теперь показываешь свою истинную морду? — Быстро соображаешь, – Берия расплылся в улыбке, обнажив неровные зубы. — Сволочь... — Авирам, – маршал обратился к еврею, сделав вид, что впритык не видит злого Хрущева, – я буду аж поздно вечером. Обьясни этому все необходимое и не смей выпускать на улицу. Все понял? — Понял-понял, давай иди уже. Скрипнула входная дверь и в квартире наступила блаженная тишина.

***

— Ты черный или зеленый чай пьешь? – послышалось с кухни. — Черный, – Никита сидел на диване и теребил собственные пальцы. "Что происходит?... Я правда в 1949-ом? Это невозможно... Просто невозможно... Какой балбес... Ой, дурак дураком... Минимум на неделю... Ми-ни-мум... Но меня же никто не предупредил... Я подумал – раз и все тут... С моей стороны это было глупо... Бедная моя седая башка, пропал... Нахрена я согласился... Еще и выходит, что никуда нельзя... Да пошел ты в жопу, паскуда недовареная, чтоб на тебя сегодня кирпич упал! «Потому что я так сказал», тьфу!" — Чай готов, – позвал Авирам к столу. Хрущев встал и поплелся в маленькую старую кухню, придерживая брюки рукой. За скромным деревянным столом сидел Авирам и протирал краем своей забавной рубашки очки. — Садись, чай нервы успокаивает. — Да я спокоен. — Я человека насквозь вижу, Никита. Ты сейчас сожалеешь, что согласился, ведь верно? — Откровенно говоря... Да. Я еще до конца не верю, что это происходит со мной. — Это понятное состояние, пару дней еще побудет, – Авирам отпил кипяток. – Непривычно разговаривать с умершим человеком? — Еще бы! Я еще тоже до конца не верю, что это Лаврентий. — Прошлого Лаврентия, конечно, уже и в помине нет... Но этот тоже хороший в некоторой степени. — А как вы, ну, познакомились? — История долгая, но в двух словах расскажу. Он говорил тебе про библиотеку? — Да. — Так вот. Нашел он книжку о временных материях и петлях. Наловчился с временной петлей связываться. Ладно, для тебя это слишком сложною. Короче, занимался общением силой мысли, если вообще по-простому. — А при чем тут ты? — Видишь ли, я что-то типо ангела-хранителя. Вообще, мое привычное обитание на кольцах бесконечной временной петли. Я там родился, вырос. Наша семья много веков занимается «хранительством». То есть я должен приставляться к определенному человеку и помогать ему. Всего за всю жизнь у меня может быть только три человека. Лаврентий третий, – «ангел-хранитель» снова отпил чай. – Вобщем, открыл Лаврентий Павлович портал с временной петлей. По сути, он нарушил временное равновесие своим поступком. Ну, и я пошел этот конфликт решать, так и познакомились. Он ночами сбегал в библиотеку и открывал портал, чтобы общаться со мной. Потом рассказал о своих планах на счет этой машины, которая в реальный мир перемещает. Я тогда догадывался, что меня к нему приставят. — Тебя приставили? Но кто? — Высшие инстанции. Прошу меня простить, но я многие вещи не смогу тебе рассказать. — Да, я понимаю... Понимаю, – Хрущев задумчиво отпил свой чай. – А Берия... Он до сих пор, ну... Злится на то, что случилось? — Он тебя хронически не переносит. Ты б знал, с каким трудом ему давалась вежливость в вашу первую встречу. — Но ведь столько уже времени прошло. Время ведь лечит раны. — Только не эту рану, Никита. Предательство никогда не забывается.  А в его случае не прощается. Хрущев замолчал, вглядываясь в дно полупустой чашки. — Ладно, тебе еще предстоит многое узнать, – Авирам повеселел и хлопнул в ладоши. – А теперь внимай. Я не дурак и прекрасно знаю, что в один прекрасный день ты улизнешь от меня на улицу. Поэтому я прошу. Нет, не прошу, тут я настоятельно приказываю. Ни в коем случае, слышишь? Ни в коем случае тебе нельзя встречаться с самим собой прошлым. Ты понял меня? — Понял. А... Почему? — Временная петля разорвется, и тогда кранты миру. — Хорошо, это понял. Что еще? — На втором месте стоит встреча с Лаврентием. Не настолько глобально смертельно, но он из нас двоих все органы вытрясет, ты не знаешь его в гневе. Теперь пару слов о местонахождении. Безымянная улица появляется только тогда, когда она необходима. То есть мы сейчас в таком положении, что, куда бы ты не пошел, улица появится. В твоем времени так не прокатывает, поэтому Лаврентий привез тебя на машине. Так, про улицу сказал. Во, про лужи. — Лужи? — Если вдруг ситуация из ряда вон выходящая, то лужи служат маленькими телепортами. Пользуемся мы ими в самом крайнем случае. Потому что эта такая ненадежная вещь, на самом деле. — Почему ненадежная? — Лужи перемещают случайным образом. То есть ты никогда не будешь знать заранее, куда и в какой временной промежуток отправит тебя лужа. — Так... Это вроде понял, – Никита почесал появившиеся на голове седые волосы. — У нас еще переместителем является метро. Но я очень отдаленно знаю, как им пользоваться, поэтому самой главной точкой у тебя остается эта квартира. Все понятно? — Вроде да... У меня зреет куча вопросов, конечно, но я буду задавать их постепенно. — Хорошо, — Авирам улыбнулся. – Сейчас дам тебе что-то переодеться, а то костюм висит. — Хоть на голове волосы появились – не настолько все еще и плохо. — Да расслабся, тебе вообще не о чем переживать. Лежи, живи, желательно на улицу не выходи, и все тут, – мужчина убрал пустые чашки и поставил их в раковину. — Лаврентий не объяснил мне, каким образом мое присутсвие поможет... Ну, поможет этому перемещению. — Он связал себя узами кровной мести там, внизу, и...– Авирам на секунду осекся, – вобщем, без тебя он, по сути, никто. Ваша ситуация довольно комичная, терпеть друг друга не можете, но друг без друга тоже не можете. Пошли в комнату. Еврей долго копался в шкафчике, который стоял рядом с лакированным телефоном. — Великовато будет, конечно... – хмуря брови, сказал он, доставая мужские рубашки и брюки, – Лаврентий побольше тебя будет. — Это его одежда? – с каким-то отторжением спросил Хрущев, с осторожностью держа в руках вещи. — Мои тебе малы. Поэтому не якобенься. "Ладно, лаврентьевская одежда, так лаврентьевская, – заправляя майку в брюки, думал Хрущев. – Не, ну, а я хорош в свои пятьдесят пять, однако... Еще подтянут, если вот сбоку посмотреть. Великовата рубашка будет, великовата. Ладно, рубашка это вещь универсальная. Пахнет... Холодом каким-то пахнет, что ли" — А куда он ушел? – Хрущев снова зашел на кухню, обперевшись о косяк двери и засучив рукава. — К Нино⁵. — Нино? — Она единственный человек, который может узнать, где находится папка. Да и не видел он ее семь лет...