Ты да я, да мы с тобой

Переполненный пешеходный переход ударил разнообразием запахов ядрёных духов и наступающей жары. Отовсюду слышались разговоры, мужские и женские голоса, писклявые голоса детей. Остановившиеся автомобили пестрили разнообразием красок. Москва расцветала в майские дни сорок девятого года, внушая прохожим мысли о грядущем светлом будущем. Через эту серо-разноцветную толпу пробирался Берия, стараясь не наступать зевакам на дешевую обувь. Черное пенсне привлекало немало внимания желающих, которые одаривали его спину изучащим взглядом. Лаврентий Павлович остановился на тротурае и окинул сердце Москвы горящим взглядом. Его губы распылись в странной улыбке, руки юркнули в карманы брюк. Никто в мире не мог догадаться, о чем думал этот человек, глубоко вдыхая городской воздух и внимательно изучая каждого проходящего мимо человека. Куранты пробили полдень. Не вынимая рук из карманов, Берия быстрым шагом проходил одну улицу за другой. Мимо него мелькали красные плакаты с хорошо знакомыми ему лицами. Он старался не смотреть на них. Старался не вспоминать. — Последний выпуск «Известий», пожалуйста. Лаврентий Павлович сбавил шаг, вчитываясь в газетные колонки. Заголовки пестрили о борьбе с космополитизмом и «деле врачей». На первой странице крупным форматом была помещена фотография Иосифа Сталина. По спине пробежали холодные мурашки. Берия с трудом заставил себя оторваться от серых бумажных глаз вождя народов. Он быстро свернул газету в трубочку и засунул в карман пиджака. Достав почти пустую пачку «Беломорканала», он зажал папиросу зубами и подпалил. Лаврентий глубоко затянулся и выпустил густые клубы дыма, прикрыв глаза. Его организм с трудом адаптировался к той реальности, которая происходила с ним. Барабанные перепонки уловили где-то вдалеке всем знакомый «Марш энтузиастов» Орловой, пространство наполняли будничные наивные разговоры об учебе, работе, долге. Слышались агитирующие крикуны, зазывающие бороться против преклонения перед Западом. Город пахнул по-особенному, он пахнул воспоминаниями. Мужчина почувствовал, как ему стало плохо. От забытого запаха закружилась голова, глаза считали все нереальным, наиграным. Всё казалось глубоким старым сном, который постоянно преследовал его. Город заставил вспомнить то, что он пытался много лет забыть. В пустое сердце ломились чувства того, другого Берии, который сидел сейчас у себя в просторном кремлевском кабинете и даже не подозревал, что на какой-то улице стояла его точная копия. Еще пару мгновений и накатившая боль отпустила. Маршал расправил свои щирокие плечи и рассмеялся, обратив на себя косые взгляды проходящих мимо людей. Тут же его лицо снова стало холодным и отталкивающим. Мужчина быстрым шагом пошел прочь, погрузившись в свои холодные мысли. Он направлялся в сторону Темирязовской Академии. Много раз Берия представлял себе эту встречу. Продумывал слова, действия, любые неконтролируемые ситуации. По природе стратегический ум обчислил всевозможные варианты исхода этого диалога, но не расчитал одного фактора: почему-то с каждым шагом все быстрее и быстрее билось его ледяное сердце. Лаврентий Павлович сел на лавочку у правого крыла Академии и посмотрел на карманные часы. Занятия должны были вот-вот кончиться, и пустующий двор стоял в ожидании громкого гула студентов. Мысленно махнув рукой, он закурил последнюю сигарету и выкинул пачку в мусорку. Его легкие сжал сухой хронический кашель, уже давно преследовавший прокуренные почерневшие бронхи. Впрочем, это не останавливало мегрела продолжать тратить редкие денежные запасы Авирама на покупку новых пачек папирос. Как он много раз доказывал и ему и себе: радуйся, что не на спиртное подсел или того еще хуже. Лаврентий глубоко затянулся дымом, засмотревшись в одну точку. Вдруг дверь Академии распахнулась и на двор начали высыпать первые горстки студентов. Лаврентий Павлович встал и быстрым шагом направился за угол правого крыла здания, пристально рассматривая оттуда каждого выходящего человека. Первые бежали совсем юные парни и девушки, весело смеясь и размахия своими черными портфелями. За ними начало выходить старшее поколение, ведя с друг другом вялые беседы. Берия отрывисто выпускал с ноздрей серый дым, чувствуя нервный пульсирующий клубок внутри себя. Сердце вдруг замерло, ладони мгновенно стали влажными. С дверей вышла. Нет. Скорее выпорхнула женщина, красота которой была несравнима ни с одной женщиной в мире. В нескольких метрах от него стояла Нино. Его Нино. Безсмысленно крутила в пальцах сорванную травинку, рассеянно слушая свою коллегу и задумавшись о чем-то своем. Она была в скромном бежевом платье с длинными рукавами. Женщина поправила выбившуюся прядку угольных волос, слегка улыбнувшись своей собеседнице. Лаврентий Павлович не мог выйти с оцепенения. Нино приходила ему во снах и казалась недосягаемой. И вот она, буквально рядом, такая же красивая, как в их первую встречу. До ушей донесся нежный женский смех, заставив мужское дыхание сбиться. Разговорчивая подруга что-то сказала грузинке и ушла в сторону дверей Академии, явно попросив подождать ее. Лаврентий Павлович бросил сигарету на сухой асфальт. — Нино... – Берия тихо позвал ее по-грузински. – Нино! Женщина обернулась. Она с интересом смотрела в его сторону, думая о том, что ей почудилось. Нино почти бесшумно подошла к углу здания, внутри чувствуя неладное. Лаврентий вышел из своего укрытия, оказавшись почти носом к носу со своей женой. Нина Теймуразовна от неожиданности отпрыгнула и замерла. Она беззвучно открыла рот, пару раз оглянувшись назад. Черные зрачки расщирились, отзеркаливая в себе страх и непонимание. — Лаврентий?... – ели шевеля губами, спросила она. – Что ты тут делаешь? — Нам нужно поговорить, Нино, – он сделал шаг на встречу, силой останавливая ужасное желание хотя бы прикоснуться к женщине. – Нам нужно поговорить... Женщина снова обернулась на двери Академии и вновь взглянула своими карими глазами на мужчину. Ему на мгновенье показалось, что она все поняла. — Завтра на...– она четко сказала название улицы и номер дома,  – в четыре часа дня. Средний подъезд, третий этаж. Нино развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь, скрывшись за дверьми учебного заведения.

***

Лаврентий Павлович Берия шел бодрым шагом в обратном направлении. Руки снова нашли свое пристанище в карманах брюк, тем самым еще больше закрыв внутренний мир их владельца от посторонних глаз. Его движения выдавали что-то вроде хорошего настроения. Бывший маршал беззаботно смотрел на прохожих сквозь призму черных стекол пенсне и цинично усмехался проблемам простого советского человека. Ему не было их жаль, это наоборот развлекало. — Одно «Эскимо» , – он улыбнулся, отдав мороженщице 11 копеек, – пожайлуста. Он улыбался, глядя на то, как дети смеются, играясь в песочнице. Он улыбался, когда группа мальчишек избивала своего сверстника под гнилым забором. Фальшивая сладкая улыбка преследовала каждое его движение, и только глаза, умело спрятанные за черными стеклами, выдавали то, кем он был на самом деле. Мужчина с удовольствием откусывал холодное мороженое и, щурясь, смотрел на весеннее солнце. Это была та пора, когда сутки становились все длиннее и вечер начинал казаться короче. Карманные часы показывали начало девятого, и Берия поспешил в только ему известном направлении, построив маршрут до Безымянной улицы. Вскоре, как ей и полагалось, она показалась в новом непривычном месте. Лаврентий задержался в ожившей беседке, где за столом сидели два пожилых армянина и играли в нарды. Он перекинулся с ними несколькими словами и зашел в оживленный дом с квартирой под номером «десять». — Долго ты, – пропуская его в коридор, забурчал Авирам. Он уже явно готовился ко сну. — Не каждый день выпадает возможность насладиться старой Москвой, знаешь ли, – Берия снял пиджак и повесил фетровую шляпу. – Этот где? — Ужинает. — Ах, ужинает... – Лаврентий отправился на кухню. За столом сидел Хрущев, увлеченно уничтожая бутерброды с колбасой. Грузин сложил руки на груди, оценивая ситуацию: – Все жрешь? После шести люди не едят. После таких заходов мало кого не разнесет до огромных размеров. А это что... – он обратил внимание на свою одежду. – Авирам, какого черта ты дал ему мои вещи? — Ему что, в одних трусах ходить? – сердито спросил еврей, зайдя на кухню. — Пусть ходит. Что ты на меня так смотришь? Пусть ходит, но мои не трогает. — Вообще-то, – Никита, наконец, проглотил кусок, – у нас дело общее и твои выпады в мою сторону ни к селу ни к городу. Я только один комплект взял, другие трогать не буду. Приятного в твоих вещах мало. — Не, ну... — Ладно, все. Иди в душ, иди, – Авирам вытолкал Берию из кухни и завязал пояс на своем халате. – Будешь спать в зале. Мы с Лаврентием в комнате с «машиной». Хрущев доел бутерброды, которые хоть как-то подняли ему настроение. Он понял, что безумно устал. Поэтому, как только Авирам заботливо застелил ему простынь, упал на диван. Ему было уже глубоко все равно на Берию и его выходки, хотелось простого человеческого сна. Только он начал засыпать, как услышал приближающийся грубый бас: — Ты спать на полу не будешь, – сердито прогундосил голос где-то недалеко. Буквально через мгновенье из-под него нагло выдернули простыню и Хрущев ели успел удержаться, чтобы не упасть с дивана. Над ним стоял Берия в белой расстегнутой рубашке: – Вставай. — Какого хрена? – продирая глаза от сна, спросил Никита. — Ты спать здесь не будешь. Тут спать будет Авирам. Быстрее шевелись. Ну. Лаврентий толкнул его. И тут у Хрущева окончательно оборвалось терпение. — Ты можешь меня оставить в покое?! – заорал Хрущев, выпрямившись во весь рост. – Днем терпел – ладно, но какого ты мне не даешь нормально поспать? Ты меня уже достал! — Да что ты, – скептически сказал Лаврентий холодным голосом. – Это не ты, а я терплю твое присутствие. У меня целый день рука чешется тебе вмазать. — А ты вмажь, давай! Играешь в маленького обиженного мальчика, а на серьезный разговор духу не хватает! Авирам не успел открыть рот, как в одно мгновение в воздухе что-то просвистело, последовал звонкий удар. Хрущев рухнул на паркет. — Чтоб тебя... – поднимаясь, засипел Никита. Его нижняя губа была разбита, тоненькая струйка крови стекала по подбородку. Еврей тут же встал между двумя мужчинами, но, из-за более слабого физического телосложения, был грубо отодвинут в сторону. Хрущев бросился на Берию с кулаками. Тот даже бровью не повел и, схватив крепкими руками Никиту за воротник собственной рубашки, с силой кинул его снова на пол. — Ну что ты в самом деле, как ребенок! – еврей подошел к Хрущеву и помог подняться. Мегрел лишь усмехнулся. — Знаешь что? – Никита вытер тыльной стороной ладони кровь с губ, глядя полными ненависти глазами на Лаврентия. – Иди ты на хуй, понял? Он резко развернулся и пошел в ванную комнату, плотно закрыв за собой дверь. Хрущев бросил в холодную чугунную ванну полотенце и залез в неё. Без подушки было очень неудобно, но выходить и просить ее у Авирама было бы признанием собственного поражения. Поэтому Никита Сергеевич подогнул под себя ноги, свернулся калачиком и погрузился в холодный тяжелый сон.