Ты да я, да мы с тобой

Утро следующего дня выдалось прохладным и зябким. В самую рань в ванную комнату тихо зашел Авирам и разбудил замерзшего Хрущева. Он отвел его в комнату и уложил на свое спальное место, заботливо укрыв одеялом. Так Никита Сергеевич проспал еще несколько часов, согретый запахом мягкого постельного белья. Его окончательно разбудил звук стучашего молотка где-то за соседской стенкой. Он с трудом открыл глаза. Голова гудела от какого-то странного и дурного сна. Хрущев сел и сладко потянулся. Он провел по щетинистому лицу рукой и зацепил разбитую губу, которая больно засвербела. Подушечками пальцев аккуратно потрогал ее. Губа очень распухла. Виня себя, что из-за гордости не попросил накануне приложить холодное, Хрущев направился в сторону кухни. — Доброе утро, – поздоровался он, почесав волосатую грудь. — Доброе... Мать моя родная! Ты себя в зеркало видел? Иди умойся. Зеркало и вправду показывало что-то ужасное. На подбородке шелушилась запекшаяся кровь, губа распухла и посинела. Авирам усадил его на стул в кухне и достал пакет с медикаментами. — Сильно он тебя, конечно... – еврей обрабатывал рану перекисью. — Он куда-то ушел? Ай. — Терпи. Да, но куда – не знаю. Молчит, как рыба – слово порой не выташишь. — Ты его не боишься? — Лаврентия? Пф-ф, – Авирам заклеивал рану пахучим белым пластырем. – Его в этой истории нужно боятся в последнюю очередь. — А как же, – съязвил Хрущёв, морщась от боли. Умелые руки аккуратно заклеили ему губу двумя белыми полосками — До свадьбы заживет.

***

Фара автомобиля больно ударилась о голень. — Смотри, куда прешь! Идиот... Берия рассеянно улыбнулся и поспешил покинуть переполненный машинами пешеходный переход, который он так бездумно решил перейти. Его черные стекла в последний майский день мелькали в разных уголках города. Он, как единственная оставшаяся тень в полдник, блуждал по давно забытым местам и воспоминаниям. Лаврентий настолько увлекся, что чуть не столкнулся лбом к лбу со своим собственным сыном. Молодой мужчина с черными усами шел со своим товарищем по направлению особняка на Малой Никитской. Лаврентий Павлович как раз проходил тот квартал и, ни о чем не подозревая, вынырнул из-за угла, оказавшись с Серго на расстоянии вытянутой руки. Мгновенно сооринтрировавшись, маршал поспешил поправить шляпу, смотря под ноги. Как бы он не выряжался, но родного человека не обманешь. Он почувствовал, как Серго обернулся. Почувствоввл, что он хотел окрикнуть. Лаврентий сцепил зубы и ускорил шаг, скрывшись за очередным холодным поворотом. Даже повезло увидеть проезжающего в правительственной машине Маленкова. Лаврентию удалось лишь мельком увидеть серьезный острый нос и глубокие синие мешки под глазами некогда знакомого человека. Усмехнувшись его серьезности, он поспешил на указанную Нино улицу Это была уже новая красивая улица. По тротурам мирно разгуливал правоохранительный патруль. Это было очень не кстати. Две женщины с колясками раскачивали своих малышей, разговаривая о насущных проблемах. Лаврентий Павлович прошел мимо милиционеров с очень важным видом и скрылся в среднем подъезде. Он поднялся на пятый этаж, остановившись на пролете у большого окна с щироким поддоконником. Маршал сел на него и закурил сигарету. Карманные часы показывали без десяти четыре. Берия откинул голову назад, закрыв глаза. Он сидел неподвижно, лишь изредко выпуская через ели приоткрытые губы серый ядовитый дым. Вскоре во дворе послышался скрип колес и к подъезду подъехал красивый «черный воронок» . Из него выпрыгнули два молодца в форме силовых внутренних структур, а за ними грациозно выплыла Нина Теймуразовна. Лаврентий Павлович быстро потушил бычок и отошел от окна. Через несколько секунд в подъезде послышалась возня, стук обуви, глухие разговоры. Охрана сопроводила женщину до указаного третьего этажа. Хлопнула дверь, молодые люди несколько секунд переговоривались на лестнисной площадке и спустились к подъезду. Звуки стихли. Охрана курила около подъезда. Берия подождал несколько минут, затем очень тихо спустился на третий этаж, прислушиваясь к каждому звуку. Он внимательно изучал три черных двери, одна из которых вот-вот должна была открыться. Не прошло и минуты, как слева раздался тихий скрип. На площадку выглянула зеленоглазая женщина, рукой заманивая его внутрь. — Тише. Заходите, заходите скорее. Он проскользнул внутрь и дверь за ним закрылась. Его окружал довольно богатый массивный коридор. Лаврентий вежливо снял шляпу и разулся, с интересом наблюдаемый хозяйкой дома. — Она в той комнате, – она сделала мягкий жест рукой. Неизвестная женщина скрылась, видимо, на кухне, одарив гостя недоверчивым взглядом. Берия подошел к двери, сжимая влажные пальцы. Секунду подумав, он быстро скинул с себя пиджак, быстро кинув на недалеко стоящий комод. Мужчина глубоко вдохнул и нажал на ручку двери. Это была небольшая уютная гостинная. Детали интерьера размывались, четко был видень лишь обыкновенный письменный стол из темного дерева. За ним сидела Нино Гегечкори, перебирая в слегка пухлых пальцах красивое колечко. Наступила пауза. Он стоял на пороге, не в силах сдвинуться с места. Женщина смотрела на него своими печальными карими глазами, в которых читалось такое знакомое ему одиночество. — Здравствуй, – тихо сказал Лаврентий Павлович, подойдя к противоположной стороне письменного стола. Он мягко сел на стул, сжимая холодными пальцами воздух. Женщина не спускала с него внимательных красивых глаз. Было видно, что она в любой момент может закричать и позвать охрану. — Кто Вы? — Пожалуйста, попробуй поверить мне...

***

Заняться Хрущеву было катастрофически нечем. Пару часов он тынялся из комнаты в комнату, читал газеты и слушал радио. Но ситауация усугублялась тем, что все новости он прекрасно знал и слова мог угадать наперед. Одурманенный бесплодием своих действий, он лежал на диване, закинув руки за голову, и вслушивался в разговоры соседей. — Есть будешь? Никита отрицательно помотал головой. На часах медленно шел уже четвертый час дня. — Тогда я вздремну. Не особо шуми тут. Вот, – он положил на тумбочку около дивана книгу, – почитай, если будет желание. Авирам скрылся в соседней комнате. Никита Сергеевич взял в руки книгу. — Библия, – саркастично усмехнулся он и положил книгу обратно, вернувшись в свое прежнее положение. Он попытался тоже поспать, но сон не лез в голову. Даже надоедливые мысли не приходили на ум. Видимо, возникновение в его жизни потусторонних сил дали свои последствия, и в его мягкий бок кольнули маленькие бесовские рожки. "Авирам спит, я всего лишь на несколько минут глянуть. Прекрати сейчас же. Это опасно, вдруг это понесет большие последствия? Какие последствия? Раз Лаврентий ходит, то почему я не могу (?) Но мне сказали без всякой самодеятельности. А вдруг спалят? Никита, на две минуты. Две. На пальцах показать могу. Давай, приключение на пару минут, зашли и вышли. Ну?" Хрущев приподнял голову, прислушиваясь к еврейскому сопению. "А вдруг?... Не вдруг, тихо встал и вышел. Пару кругов на крыльце сделай и назад. Ладно, я очень не хотел этого делать, учти. Но отсутсвие каких либо действий убивает человека – это весомая причина" Мужчина тихо встал и, стараясь не наступать на скрипучий пол, подошел к входной двери. Авирам монотонно сопел, переодически бубня что-то про себя. Никита аккуратно дотронулся к защелке. Она скрипнула, из-за чего он мгновенно похолодел, обострив слух. Но хозяин квартиры спал, как младенец. Хрущев умело открыл двери и, пару секунд подумав, юркнул в щель, тихо закрыв за собой дверь. Легкие ощутили приятный запах сырого подъезда. На улице слышался детский смех и кипящая жизнь. Мужчина неспеша спустился с лестницы и вышел во двор. Его мгновенно оглушило количевство забытых запахов и звуков. Голова закружилась, он успел схватиться за спинку стоящей у подъезда лавочки и тяжело опустился. Еще несколько мгновений, и картинка в его голове стала ясной, головокружение прошло. Организм аддаптировался к реальности. Он огляделся. Разбитый асфальт превратился в ровную дорогу, старая обшивка дома сияла новизной, лавочка блестела от недавного покраса. Дети резвились на десткой площадке. По улице проходили незнакомые прохожие, улыбаясь друг другу. В уютной беседке два пожилых человека играли в нарды. Жизнь дышала красками. Но все это было ненастоящим. Ушедшим. Хрущев принимал действительность, но было ощущение, что это сказочный сон. Это соблазняло на снятие ответственности со своих поступков, так как сегодняшее сейчас не касалось его версии из будущего. Никита Сергеевич встал и, рассматривая каждый объект прошлого, покинул пределы околоподъездья. Он украдкой переодически оглядывался, не намечается ли за ним погоня. Мимо него прошел красивый парень. Комсомолец, как сразу назвал его Никита. «Комсомолец» вежливо поздровался и улыбнулся, весело вышагивая своими кремовыми брюками. "Чудеса..."

***

—... и вот, я сейчас перед тобой. Карие глаза женщины с отчаянием смотрели куда-то сквозь пространство. Она не замечала, как заламывала свои мягкие пальцы. Тело сковал шок и непонимание. Недоверчивость. Нино смотрела на своего мужа и молчала. Долго молчала. Он старался не отводить взгляд. Казалось, прошел час, может, больше. Слышались застенные звуки соседской жизни. Только комната была бесчувственно молчаливой, холодной. Берия готов был ждать и смотреть на свою жену вечность, хоть это и причиняло ему сильную боль. — Я пойму, если ты не поверишь мне. История настолько сказочная, что я сам до сих пор до конца не верю, – зрачки мужчины бегали, пытаясь не встретиться с глазами собеседницы. – Я причинил тебе много боли¹, Нино. Ты полюбила монстра... Я... Я не ценил тебя. А ты всегда любила и поддерживала меня. Всегда. И лишь когда ты исчезла из моей жизни, я понял, каким чудовищем я был... Женщине показалось, что его веки стали мокрыми. Он был разбит. Впервые ей доводилось видеть своего мужа потерянным. Это был не тот сильный и уверенный в завтрашнем дне мужчина. Перед ней сидел упавший на дно человек, хлопающий себя по карманам, проверяя наличие пачки папирос. — Я верю тебе, – наконец тихо прошептала Нино. –... я помогу тебе. Внутри всё оборвалось. Он замер, смотря стеклянными глазами на свою «мать Терезу». Берия резко встал и, нервно подойдя к испуганной женщине, опустился перед ней на колени. Он припал губами к женским ногам, обняв бледные колени. — Прости меня, – сбивчиво шептал Лаврентий, целуя теплую кожу, – если сможешь, прости... Женщина положила руки на щирокие мужские плечи. Она гладила его лысую голову, согнутую спину. Лаврентий исцеловал колени влажными дрожащими губами и с трудом заставил посмотреть себя в женские глаза. Он увидел в них милосердие, вспыхнувшее тепло и любовь. Нино обняла его и прижала к мягкой груди. Впервые за эти семь лет Берия почувствовал себя в безопасности. Бдительность и осторожность полностью отключили свои функции, подвергая своего хозяина смертельной опасности. Но это было так неважно. Хотелось обо всем забыть, снова и снова вдыхая запах любви и нежности. Лаврентий Павлович крепко обнял свою жену. Мягкие пальцы гладили его грубые щёки, загнутый грузинский нос. Разглаживали черные густые брови и теплые губы. Маршал закрыл глаза, убаюканный монотонным женским дыханием. — Я тебя давно простила, – сказала Нина Теймуразовна, притулившись щекой к гладкому черепу.

***

Хрущев бродил вдоль улицы. Первые эмоции прошли, волшебство постепенно спало и забытое прошлое теперь казалось уже родным и привычным. Он перекинулся несколькими словами с пожилыми армянами, играющими в нарды в беседке. Одарил улыбкой молодых мам с детьми и вежливо поздоровался с бабушками у близлежащих подъездов. Никиту не покидало странное ощущение, что все эти люди как будто давно знают его. У них не было той знакомой нотки подозрительности в голосе, когда знакомишься с соседями. Как будто они знали, что он появится на этой улице. С каждым пройденным метром, отделющем его от конца этой странной улицы, Хрущев чувствовал прилив смелости и навязчивых мыслей. Про Авирама и свое обещание он профессионально забыл. Наделенный неизвестностью потусторонний мир прошлой Москвы болезненно манил и притягивал к себе. Чувство того, что в этом городе их, Хрущевых, двое, возбуждало маниакальный интерес и желание увидеть это собственными глазами. Никита Сергеевич стоял под табличкой «Безымянная улица». "Не теряй бдительности. Возвращайся, Авирам давно проснулся" Хрущев посмотрел на оживленную соседнюю улицу. "Ты без гроша в кармане. Куда собрался идти? На Красную Площадь?  Зачем? Только на себя посмотреть?" Внутри возбужденно ёкал и точил внутренние органы интерес. В сердце проснулся старый знакомый авантюрист. "Это не мысли взрослого человека, Никита. Вернись назад сейчас же!" Хрущев ступил потертым туфляром на асфальт соседней улицы.

***

***

В дверь громко постучали. Авирам от неожиданности дернулся и поспешил открыть дверь. Щелкнул замок и луч света с коридора осветил площадку первого этажа. Еврей на несколько секунд опешил. В темноте сырого подъезда стоял Лаврентий Берия, щироко улыбаясь. Его глаза ярко светились, казалось, вот-вот и он пуститься в пляс. Одежда помята, рубашка расстегнута, черное пенсне неаккуратно выглядывало из кармана пиджака. Он был чертовски пьян. — Вот так оказия... – вышел из оцепения Авирам, дав возможность пройти. — Брат мой! – воскликнул весело Берия, завалившись в квартиру и занеся резкий запах перегара. — Авирам. Авирам, слышишь, да? — Слышу, – тихо ответил мужчина. Лаврентий опустил на его плече тяжелую властную руку и зашатался. — Нино согласилась, – возбужденно прошептал мегрел. – Она... Она была даже рада видеть меня. Мы... Авирам, слушай внимательно, мы сидели, обнявшись, – он перешел на совсем тихий шепот, закрыв глаза. Затем воскликнул: – Нино сказала, что простила меня! Понимаешь?! — Тише-тише, – Авирам гладил его по груди, с трудом удерживая не легенький вес, – тебе нужно лечь... — А где этот... Как его, – Лаврентий Павлович пощёлкал пальцами, – где он, короче? Я даже не буду его сегодня это... Те-рро-ри-зи-ро-ва-ть... Выговорил, хух, – Берия резко сбросил руку с Авирама и заорал вглубь комнат. – Никита, выходи. В моем доме сегодня праздник. — Лаврентий, он...– Авирам похолодел внутри, – он вышел погулять и пока что не вернулся. Берия замер. Он схватил Авирама за воротник и, больно стукнув, прижал его к стене. — Я что тебе говорил?! – заорал Берия. — Я заснул. — Заснул?! Лаврентий с силой кинул его на пол и направился к двери. — Лаврентий, не нужно, – отчаянно ища слетевшие очки, крикнул Авирам, поднимаясь, – ты пьян, тебе нельзя... Но Берия не слушал его. Грозясь в любой момент потерять равновесие, он с грохотом распахнул входные двери и вышел на лестничную площадку. Он уже ступил на первую ступень, но хмельной рассудок взял власть над телом. Берия неуверенно покачнулся и, сделав попытку схватиться за перила, кубарем слетел с лестницы. Упал Лаврентий Павлович прямо под ноги возвратившемуся из своих странствий Никите Хрущеву. — Вот те р-а-аз... – Никита почесал затылок, с удивлением смотря на навзничь растекшееся тело. На площадку вылетел взлахмоченый Авирам, на ходу цепляя очки на бугристую переносицу. Он сбежал со ступенек и присел около бесчувственного Берии. — Он что... — Мертвецки пьян, – еврей приложил ухо к его груди, с облегчением услышав сердцебеение. – Нужно его отнести на кровать. И как можно скорее. "И как можно скорее" выпало Хрущеву, Авирам только помогал вписаться в острые повороты квартиры. С трудом дотащив на своих плечах Лаврентия до комнаты с «машиной», Хрущев повалил его на кровать и вытер пот со лба. "Тяжелый, зараза. Пьяный в доску, это верно. Аж противно..." — Иди на улицу, подожди в беседке. Я сейчас выйду, – тихо сказал Авирам, ели прикоснувшись к его плечу. Хрущев снова вышел на улицу и вдохнул свежего ночного воздуха. Он прошел к беседке и сел на прохладную лавку. Никита анализировал прошедший день. Выдались странные сутки. Много непредсказуемых событий, знакомств. Он все-таки достиг, чего хотел. Москва влекла его, люди закружили в бессознательном ритме на бульваре. Запахи заставили вспомнить каждый день и каждую секунду пройденной жизни. Но все скоро стало обычным, пройденным. До него вдруг дошла мысль, что в прошлом нет волшебства. Наоборот, в нем таилась тоска и ужас. Никита Сергеевич увидел того себя, от которого он столько лет хотел избавиться. Его точная копия стояла у самых Спасских ворот, в далеком отдалении. Он смеялся и разговаривал с Булганиным. Он пешка, марионетка. Шут. Никиту Сергеевича сковало скользкое и противное чувство осознания, что вскоре ждет этого человека у Спаских ворот. Он слаб и ужасно ничтожен в своей простоте и страхе за собственную жизнь. Улыбка на сухих губах сползла в плотно сжатое разочарование в самом себе. Люди обходили его одинокую душу, смеясь и веселясь. Они тоже не знали. Не знали того, что знал он. Хрущеву захотелось закричать. Ударить, убить того, кто не имел собственной силы воли, серьезности, уверенности и надежды. Никита Сергеевич молниеносно развернулся и пошел против людского потока, смотря на мелькающую брусчатку у себя под ногами. Прохожие останавливали на «изгое» мимолетные взгляды, презрительно замечая сходство с портретом, который так часто мелькал у них перед глазами. Разочарование в ожиданиях холодным мертвым грузом опустилось за плечи Хрущева. — Спит, как убитый, – уставше сказал Авирам, подсев рядом. Никита от неожиданости передернулся. – Совсем тормоза сорвало. Ты прости, что пришлось спину надрывать. — Да ладно, пока "молодой" таскать можно. В первый раз вижу, чтоб он так нажрался. — Нельзя ему спиртное... – Авирам потянулся пальцами к затылку и поморщился, – от те раз, шишка... — Ударился где? – Хрущев с осторожностью посмотрел на припухщий затылок, – холодное приложи. — Положу-положу, только не сейчас. Не хочу возвращаться туда. Никита Сергеевич облокотился спиной о деревяную лавку и посмотрел на летние звезды. Вот-вот должно было наступить лето сорок девятого года. Оно осталось в его памяти жарким и душным. Трудным. — Хреновый с меня надежный товарищ, подвел. Прости, я не должен был выходить. — Будь я на твоем месте, сам бы вышел. Ладно, забыли, но в следующий раз возвращайся вовремя. Авирам посмотрел на звезды и улыбнулся. Стеклышки его очков отражали красочное звездное небо. — Ваши звезды так похожи на мой дом. Видишь, – он указал пальцем на яркую желтую точку, – это Альфа Центавра, она зажглась в моем доме, когда Лаврентий открыл портал. Она будет гореть, пока будет биться его сердце. — В твоем доме зажглась звезда? Я не совсем понимаю... — Да. Это непостежимо, но постарайся представить. В моем доме горело уже две красивые звезды. Красная и синяя. Они выполнили свои миссии и угасли, оставив прекрасную звездную пыль. — А кем были эти две? — О-ой, – Авирам засмеялся, – это были две потрясающие истории. Я был еще молод, когда мне попался мой первый «крестник»: древнеегипетский жрец богини Бастет. До сих пор с теплотой вспоминаю. Попали мы с ним в такие передряги, ни в одной книге не прочтешь – фантастика. Второй был забавный сын польского шляхтича. Тихий паренек. Захотел приворот на любовь сделать, дурьём маялся, – еврей улыбнулся, смотря куда-то вдаль, вновь переживая моменты своего прошлого, – доколдовался. Пришлось расколдовывать. Я как-нибудь расскажу за чашкой чая удивительные рассказы. Авирам потянулся и положил ладонь на плечо Хрущева. — Пойдем спать. Странный день сегодня.