Ты да я, да мы с тобой

Листы календаря срывались один за другим, заканчивая очередную неделю. Дни казались одинаковыми. По крайней мере для хозяина маленькой квартиры на Безымянной улице. Его сожитель исчезал каждый день ровно в полдень и возвращался к шести часам вечера. Он не говорил, где он был и что делал, только по эмоциям на лице Авирам понимал, насколько прогулка получилась удачной. Хрущеву быстро надоело данное обещание не покидать пределы дома. Высчитав промежуток отсутствия Берии и длительность дневного сна Авирама, он выделил для себя три часа свободного времени, которое было полностью в его распоряжении. Через несколько дней Никита знал каждый кустик и каждого человека на Безымянной улице, быстро перестав удивляться тому факту, что все общаются с ним, как с очень давним знакомым. Он постепенно расширял кругозор за пределами волшебной улицы и через некоторое время свободно совершал каждодневную прогулку по окраинам Москвы. Авирам все прекрасно понимал, но не подавал виду. Такие шалости доставляли ему намного меньше хлопот, чем настроение его «крёстника». Одними вечерами Берия в красках и вдохновениях расписывал старую Москву, неожиданные встречи.  Другими вечерами мегрел садился за стол на кухне с холодным отчужденным видом и молча пил узвар, смотря в одну точку. Тогда Авирам понимал, что Лаврентий Павлович встретил что-то или кого-то, кто заставил вспомнить давно уничтоженные чувства. Лаврентий Берия каждый день с трех до четырех дня сидел на подоконнике пятого этажа среднего подъезда и ждал Нину Теймуразовну. Телефоном они решили не пользоваться – мужчина, как никто другой, знал о возможности прослушки. А травить самого себя на собственную жену он очень не хотел. Берия понимал, что как бы они не старались, но следы все равно останутся. Поэтому взял обещание с Нино прийти только в том случае, если она узнает точно, где находится папка. Подруга женщины пыталась уговорить его ждать Нино хотя бы в квартире, но Лаврентий Павлович категорически отказался. Слишком было опасно вовлекать в его историю новых действующих лиц, да и никто не знал, когда правоохранительные органы решат из чистого энтузиазма проверить квартиру этой гражданки. Сделав такие короткие выводы, он сидел на подоконнике пятого этажа и постепенно скуривал одну папиросу за другой. Очередной раз не дождавшись желаемой встречи, он ходил по улицам и много думал, попутно пытаясь найти кусочек радости в обычных повседневных вещах. Он несколько часов развлекался человеческими удовольствиями, посещая кино или покупая сладкую газировку. Но Берии скоро наскучила его размеренная прошлая жизнь. Он стал всячески возникать в поле зрения своих бывших друзей. Особое удовольствие приносило маячить перед Маленковым. Георгий Максимилианович, на своих глазах сопроводивщий Лаврентия Павловича к «черному воронку» у подъезда собственного дома, молниеносно бледнел, когда, секунду спустя, видел того же Лаврентия Павловича, выглядывающего из-за ствола дерева. Стоило встряхнуть головой – и видение тут же исчезало. Впечатлительный Маленков ловил эту галлюцинацию не в первый раз, с замиранием сердца покрываясь холодным потом. Прошлый Берия лишь смеялся, слушая его рассказ, неловко переведенный в шутку. "Переработал ты, Георгий, – говорил, – отдыхать надо. А то вон, видишь, как тебе глаза мусолю" Лаврентий Павлович взахлёб смеялся, видя испуганные лица товарищей по партаппарату. Это ему так понравилось, что порой он забывал обо всем на свете. Несколько раз он следил за своей прошлой версией. Сложно было сдержать огромное желание дать себе хорошего пинка под зад. Берию это занятие поначалу занимало. Он частенько подглядывал за тем, как на территории особняка на Малой Никитской вся семья дружно играла в волейбол. Но улыбку быстро сменяла глубокая грусть. Лаврентий Павлович видел своего сына, совсем маленькую внучку, Нино, того же Сарксивова, и его сердце протяжно ныло. Самые близкие люди находились в несколькиз метрах, но он не мог даже окликнуть их. Берия до боли сжимал в ладонях зубцы потрескавшейся ограды, наблюдая, как Нино возится с их внучкой. Сцеплял зубы, когда его собственный сын, весело смеясь, обнимал красавицу Марту. Ничто не причиняло ему такую сильную боль, как эти ничтожные несколько метров за бетонным высоким забором. Лаврентий насильно заставил себя не появляться на родной сердцу улице. Однажды он увидел, как его прошлая версия быстро прошла мимо дружного семейного очага, успев мимолетно погладить по голове маленькую внучку и скрыться в своем кабинете. Скрыться с уверенностью, что это всё никуда не денется. Эти люди всегда будут рядом... Мужчина возненавидел себя и, быстро развернувшись, пошел прочь, дав обещание, что не появится тут больше. Вечером он всю злость вылил на Хрущёва. Они ссорились каждый день, проклиная друг друга отборной словесной бранью. Никита Сергеевич честно пытался не реагировать первые дни, но его взрывной темперамент портил все праведные намерения и перерастал в палкую дискуссию. Авирам давно махнул рукой, но иногда встревал, когда обе стороны готовы были разорвать друг друга на куски.  В один из не самых удачных дней Берия сильно перегнул палку. В него как бес вселился. На губах щипела пена, лицо побледнело от злости. На защиту Хрущёва встал Авирам, не на шутку разозлившись на своего друга. В один момент Лаврентия как перемкнуло, и весь поток злости он устремил на того, кто однажды спас его. Никита Сергеевич не смог от удивления слово вставить. Слова, доносящиеся до ушей, были настолько несправедливыми и жестокими, что весь запал Хрущёва как рукой сняло. Авирам молча слушал, мужественно получая удар за ударом. Спокойный и уравновешенный еврей вдруг взорвался громкой речью, резко оборванной больным сердцем. Мужчина схватился костлявой рукой за рубашку на груди и что-то сдавленно зашептал. Только тогда Хрущёв вышел с оцепениния. Лаврентия Павловича будто окатили ледянной водой. Он резко поменялся в лице, став тем, настоящим Берией, и с ужасом осознал то, что сделал. Мужчина мгновенно вылетел с комнаты, громко хлопнув входной дверью. Никита Сергеевич уложил Авирама на кровать и посидел некоторое время рядом в гнетущем молчании. Еврей уверил его, что дело пустяковое, прихватывает иногда. Хрущёв упал на подушку и мгновенно заснул. Всю ночь за окном бушевала сильная гроза.

***

Утром Хрущёв проснулся с головной болью. За окном было пасмурно и очень сыро. Ливень оставил после себя мокрый до ниточки город. — Давление упало ниже плинтуса, ну естественно, – тяжело вставая, пробурчал Никита. Он провел ладонью по отекшему лицу и прочовгал в кухню. С видом наступающей почетной старости выпил воды. Есть совсем не хотелось. Никита нагнулся к раковине и хорошо умылся холодной водой. Это хоть немного взбодрило. Он заглянул в соседнюю комнату. Авирам мирно спал, сложив худые руки на животе. "Обычно же раньше всех встает, а тут... Сильно его подкосило беднягу. Пускай отдыхает" Хрущёв тихо закрыл дверь. Берии нигде не было. Никита сделал вывод, что за ночь он так и не появлялся. "Неблагодарная тварь, – мужчина искал в шкафу легкую куртку, – надеюсь, тебя где-то машина сбила или трамвай переехал. Сил моих больше нет терпеть твое присутсвие. Вчера совсем с цепи сорвался. А если бы у Авирама сердце не схватило? Да он же сумасшедший, у него глаза не человека, а хищника. Хочешь кровь мою випыть? Н-е-ет уж, поглядим еще. С таким темпом я буду спать с ножом под подушкой" Он нашел легкую короткую накидку, с которой вылетела моль. Она пахла ушедшими годами, поэтому Никита с теплотой надел ее и, тихо прикрыв дверь, вышел на улицу. — Веет дымка золотая придорожная, ой ты радость молодая невозможная¹... Хрущёв насвистывал куплеты себе под нос, время от времени скребя свою уже какую-никакую бороду. Решил отрастить для конспирации. Вокруг него оживал цветной мокрый город. Жужали забавные машины и кряхтели троллейбусы. Он уже привык к прошлому. Даже смотрел с теплой ностальгией за событиями ушедших лет. Это вдохновляло. Впрочем, ровно до того момента, пока из очереднего дома на него не посмотрело суровое лицо Отца Народов. Оно было всегда и везде. Преследовало его, лживо манило своей отцовской улыбкой. Поэтому он предпочитал гулять где-то в забытых урбанизацией переулках, где было намного меньше всей этой мозгопромывальни. "Классно бы пива жахнуть сейчас" Он пересчитал имеющиеся деньги, которые втихаря давал ему Авирам. "И откуда только они у него? Он ведь не работает... Ай, еврейская натура, им хоть с воздуха – а сделают. Э-э, черт с ним. На пиво хватает, вот это главное" Никита Сергеевич вскочил в полупустой троллейбус и умостился у окошка, мечтательно смотря на виды за заляпаным стеклом. — Мам, а что такое радуга? — Это когда солнечные лучи после дождя становятся яркими, – напротив сидела молодая женщина с маленькой белобрысой девочкой на коленях и пальцем рисовала полуокружность в воздухе, – они становятся в такие полу-колечки и получается радуга. — А-а... – девчонка неумело крутила в руках утреннюю газету. Она вдруг уставилась на Никиту своими большими карими глазами. Хрущёв подмигнул ей и улыбнулся. "До чего на Раду² похожа..." Ребенок звонко засмеялся и показал пальцем на Никиту Сергеевича. — А почему у дяди зубы блетят? — Не показывай пальцем, – девушка укоризнено посмотрела на дочку и мягко прервала бесцеремонный жест. – Это не красиво. — У дяди зубы плохие, – ничуть не смутившись, нагнулся ближе к ребенку генсек, – дядя много сладкого кушал и бац! – он клацнул челюстью, – и выпали зубы. Пришлось ставить золотые. — Это от сладкого? – девочка с интересом поднесла палец к губам, разглядывая своими фарфоровыми зрачками ненастоящий зуб. – Мама, я больше не буду есть сладкого. Не буду. Хрущёв с теплотой улыбнулся и откинулся на спинку жесткого сидения. "Как же вы там, прохвосты мои? Черти полосатые. Гляжу на нее и всех своих девчат вижу. Эх, ребята, не скоро папку увидите. Да и вам-то что? Вернусь – и как будто не было ничего." Троллейбус сделал остановку и девчонка навсегда упорхнула в неизвестном направлении, оставив после себя недолгое ощущение нужности и искренней любви. Транспорт сменялся лицами. До пункта назначения оставалась одна остановка. — Папаша, папироса будет? Скрипучий голос вернул Хрущёва из мимолетной эйфории. Место напротив занял мужчина в форме НКВД. На вид ему было около тридцати. Подтянут, плечист, черная смольная челка зачесана за ухо и накрахмалена до блеска. "Этого еще не хватало..." — Извините, не курю, – с опозданием ответил Никита Сергеевич, недвойственно улыбнувшись на выжидающий взгляд силовых структур. Глаза незнакомца были неприятно малы. Они с интересом осмотрели Хрущёва с головы до колен. — Это правильно, – мужчина прервал рентгеновский снимок и закинул ногу за ногу, – и начинать не стоит. Я вот забыл дома кошелек, а поделиться с почетным человеком некому. Как хорошо, что Вам не знать, каково это. Никита Сергеевич рассеянно полукивнул, абсолютно не зная, что ответить. Стало жутко некофортно и он с нетерпением ждал своей остановки. Мужчина продолжал изучать его тело глазами, замечая малейшую нервозность в мимике и слегка заерзахщих пальцах. — Вы мне одного человека напоминаете. — Кого же? – сыграл вежливую заинтересованность гость из будущего. — Никиту Сергеевича Хрущёва, знаете такого? — Конечно, – Никита Сергеевич пытался понять, к чему он клонит. – мне это жена часто говорит. — Внимательная ваша жена. Это хорошо... А то я подумал, вдруг вы братья? — Ах-ха, да нет, – из-за поврота показалась остановка, – хотя, кто его знает? Мир тесен. — Тесен-тесен. А все-таки какая Ваша фамилия? — Л... Лосев, – ляпнув первую пришедшую мысль, Хрущёв поднялся. — Будьте аккуратней, товарищ Лосев, – странно сверкнув глазами, кивнул ему на прощание солдат. – Время не спокойное, сами знаете... Никита Сергеевич бодро спрыгнул на тротуар и поспешил подальше от не закрывшихся дверей. "Не к добру вот это было сейчас. Не нравится это мне... А у меня ни документов, ничего. Остановят посреди улицы, мол, докуменьтики, молодой человек? А документиков-то нема, всё. А если в свое логово затащат? Бр-р. Всё, Никита, собрался ты, брат, пиво пить. Так иди пей спокойно, пёс с ними" Мужчина шел по улице в приблизительно-знакомом направлении и ехидно улыбался, задумавшись о чем-то своем. Для кого буфет, а для кого пивная, находилась в одном из маленьких парков с одетыми в белую краску деревьями. Это было очень милое и уютное заведение, откуда совершенно не хотелось уходить. — Будьте добры, кружку светлого. Буфетчица недовольно отлипла от стола и глянула на посетителя сверху-вниз. По-медвежьи перекатываясь своей бочкообразной фигурой, отчего чепчик на ее голове колыхался, она медленно покрутила стакан в руках и поднесла к пивному крану. Ее губы комментаторски чмокали набухающей белой пенке. Вскоре желаемый напиток стоял перед ним. Хрущёв с увереностью опустил руку в карман и с удивлением обнаружил, что там находилось намного меньше денег, чем расчитывалось. Он выгреб на стол мелочь и озадачено начал пересчитывать. — Мне заплатят, нет? – презрительно захлопала женщина губами. — Заплатят-заплатят, не сбивайте... — От народец пошел. Ну почему при входе деньги не посчитать. Почему перед моим носом? — Я Вам что, глаза мусолю? От черт, потерял где-то... Двух копеек не хватает. Женщина только собралась открыть гневный рот на такое нахабство, как вдруг рядом оказался еще один посетитель. — Вот, – красноватая веснушчатая ладонь положила на стол маленькую горстку копеек, – недостающие копейки и кружку светлого, пожалуйста. Хрущёв приподнял бровь и внимательно уставился на своего благодетеля. — Никита, – он деловито протянул ладонь. — Евгений, – на рукопожатие ответил подтянутый плотноватый мужчина одного с ним роста, – Митрофанович. В глаза мгновенно бросились огненно-рыжие волосы по бокам лысеющей головы, непослушно вздёрнутые, и похожие на рожки. — Возьмите, товарищи, – необъятная женщина грохнула на стол вторую кружку. — Благодарю, мадам, – сатирически улыбнулся ей Хрущёв и, взяв кружки, жестом пригласил нового знакомого на улицу. — Ну, за знакомство, мил человек, – он встал за маленький круглый столик напротив и цокнул о кружку своего собеседника. — Паршивая погода, – Евгений Митрофанович стал напротив, слегка кивнув на дружеский жест. – Любите дождь? — Солидарно отношусь. Давление, правда, скачет. А так... — А так есть в нем что-то особенное, – рыжий мужчина сосредоточил свое внимание на болтающейся желтой жидкости. – Он оставляет после себя интересное послевкусие... Воистину. У меня в университете сейчас окно. Вот каким непотребством занимаюсь. — Вы только это, – Никита Сергеевич поболтал кружку в руке, – на студентов не дышите. В университете преподаете? — Да. Биологический — Да Вы никак профессор? – сщурил глаз Хрущёв, чувствуя, как пиво приятно оседает в желудке. — Ну-у... – протянул преподаватель, самодовольно улыбнувшись, и разгладил края стола указательными пальцами, – что имеем, то имеем. А Вы? — Я Вам и в подметки не гожусь. — А если правда? — Ну... – Никита выдумал самую правдоподобную версию, – слесарь. Высшего разряда. Евгений Митрофанович скривил губы в грядущей эмоции оценки значимости этой нелегкой работы. — Не стоит обесценивать труд и, – он сделал жест пальцем, – ум. Если хотите знать, Вы в стократ лучше меня. — Не несите ерунды, – маловерчески пожал плечами Хрущёв. — Нет, правда, – веснушчатое лицо приобрело грозность студента, защищающего диплом, – вы работаете руками, мы – головой. Но кто мы, если лишимся своего ума? – Никто, пф, – он распылил пальцами воздух, – практические тунеядцы, ничего не умеем, кроме как выдвигать теории. И вскоре умрем от голода, не в силах смастерить даже колесо. В то время как вы уже имеете навыки для выживания и простого строения. Никита Сергеевич сделал вид, что не понял намека на отсутсвие у рабочего класса мозгов и какого-никакого ума. — И, знаете, – продолжал профессор, – человек имеет свойство погружаться в издержки своей профессии. Мы, доктора наук, волей-неволей становимся падкими на превозношение себя над другими. И этому есть обьяснение: не каждому дано глубоко постичь трудную науку. И, как только ее постигаешь, начинаешь думать, что умнее большинства. Сужаешь свой круг до таких же, как ты, и вот – мы имеем мизантропического маргинала. — Ну Вы и загнули, профэссор, – хихикнул Хрущёв. – Миза..? — Мизантроп. Человеконенавистник. — А, знаю одного такого... — Наука губит в некоторой степени. Воспитывает гордыню. А гордыня ведет к саморазрушению. — Странно слышать такие слова, особенно от Вас, – Никита мягко тыкнул в сторону своего знакомого указательным пальцем. — Не знаю, не знаю. Поглагольствовал бы с Вами на эту тему, но, к сожалению, в университетах не учены и в науке не постигнуты. — Я думаю, Вы бы со мной согласились, – Евгений Митрофанович снисходительно посмотрел на его невежество. — А если бы у Вас сейчас был выбор между пойти в науку или работать руками, что бы выбрали? — Хм-м, – рыжий провел большим пальцем по очертанию челюсти, – хороший вопрос. Если бы я не был уверен в своем будущем, то выбрал бы второе. — А Вы так уверены в своем будущем? — А Вы нет? Хрущев уловил скользкую игру слов. — К войне тоже никто готов не был. Я никогда не уверен в том, что будет завтра. — Вполне разумно. Это зависит от статуса в обществе, – Евгений Митрофанович водил подушечкой пальца по ободку стакана, – Ведь согласитесь: почему не быть уверенным в завтрашнем дне человеку, который имеет власть и деньги? Ему не надо думать, как спастись. — А у Вас достаточно власти и денег, чтобы так не думать? — Я привел в пример. Мы не капиталисты, у нас все общее, – в голосе рыжего прозвучала насмешливая сатира, – я уверен в государстве, в котором живу. В власти, коей подчиняюсь. Живу с уверенностью, что товарищ Сталин меня не оставит. Ему нужны такие, как я, и такие, как Вы. "Приспособленец. Всё с тобой ясно, рыжий дьявол. Жаль не узнаешь, что тебе до меня, как мартышке до Эвереста с зоопарка" — Один мой смышленный студент рассказал мне вчера загадку, – начал неожиданно профессор, как будто не было до этого разговора, – разгадаете – пять рублей Ваши. — С чего вдруг такая щедрость? – скрывая свою безотказную заинтересованность, недоверчиво спросил Хрущёв. — Вряд ли Вы пришли сюда только за одной кружкой пива. — Ну... Э... — Мне все равно, как так получилось, что в ваших карманах гуляет ветер. Мне интересно, как работает людская логика. Вы будете моим первым «подопытным кроликом». — Ладно, – Никита махнул рукой, капитулируя, – давайте Вашу загадку. — На футбольный матч приходил один и тот же человек. До начала игры он всегда угадывал счет. Как он это делал? — Хм-м... – Хрущёв нахмурил брови. Он закрыл глаза, визуалируя картинку. Вот какой-то человек сидит на футбольном поле. Стадион почти заполнен, но игра еще не началась. "И как бы этот умник счет узнал? А если матч проплачен наперед, и он как-то узнал? Да нет, бред. Думай проще, Никита, в загадках ответ на поверхности" Мужчина вспомнил свои молодые годы. Матч в Харькове, 30-ые. Он нападающий. Гол, еще один. Цифры на табло переворачиваются. Цифры... — До матча счет всегда «0:0», – Хрущёв победоносно хлопнул по столу ладонью, сладко расплывшись в улыбке. — Выигрыш ваш, – ни чуть не расстроившись сказал Евгений Митрофанович и положил на стол слегка помятые рублёвые. – Да, заболтался я с Вами, – он поднес наручные часы к глазам, близоруко сощурясь, – меня ждет мой любимый третий курс. Надеюсь, еще свидемся. Ну, прощайте. Он пожал Никите руку и, забрав с собой кружку, исчез с поля зрения. Наблюдая за медленно плывущими рваными серыми тучами, Хрущёв понял, что второй кружкой дело не ограничится.

***

— Хрен с два! На старый ящик падали бубновые тузы И валеты, переглядваясь между собой лживыми взглядами. Худощавый серый человек в висящих на нем вещах разминал пальцами шею, с узкими от хитрости глазами перебирая в другой руке масти карт. — Лукавишь, джигит. Ой, лукавишь. Берия внимательно осматривал свои карты. Их становилось все меньше, но спешить раньше времени было гибельно. — Молчишь, джигит. Зря, – серый человек продолжал психологически воздействовать на своего соперника. На его плече водила ушами старая белая крыса, обмотав шею хозяина длинным дряблым хвостом. — Я не люблю отвлекать себя пустой болтовней, – не вынимая из губ сигарету, спокойно ответил Лаврентий. — Я лишь предупреждаю, – сухой голос зловеще отзывался в закрытой от посторонних глаз подворотне. – Это место не любит нечестной игры. — Ласкура, – мегрел посмотрел на него поверх пенсне, – напомни последний раз, когда я обманул тебя. — Тогда времена были другие, не забывай. — Я принципам не изменяю. — Как знать, как знать... – Ласкура внимательно следил за эмоциями на лице старого знакомого и с упоением расплывался в улыбке, оскаливая крысиные острые зубы. Берия мимолетом посмотрел на лежащие рядом карманные часы, которые вот-вот могли обрести нового хозяина. — Спешишь? — Да. — На свидание? – блеснули железные зубы. — Ага. Со смертью. — У-у, она опозданий не любит. Может, уступить тебе? Берия снова взглянул на этого худого и мерзкого душегуба, без которого ему не обойтись. Умела эта крыса доводить само спокойствие до бешества. — Говорят, ты гаврика с собой приволок? — А что, хочешь купить? Учти, он вредный. — Не хочешь повысить ставки? – сверкнул глазами Ласкура. — Он слишком просто отделается, попав в твои руки. Мне нужен, – Лаврентий здумчиво почесал свои усы, – душегуб покруче тебя. — Обижаешь, джигит. Округа не видела более страшного и беспощадного, чем я. — Нет, видела. Меня не только твоя округа, но и весь город видел, – Берия победоносно уложил последнюю карту на поле битвы и, кинув под ноги бычок, присвистнул. – Это место награждает своих победителей, а? Ласкура дернул губой, бегая черными глазами по своими валетам и дамам.  Затем лицо его стало сладким и он облегчено обмяк, закинув ногу за ногу. На плече Лаврентия Павловича опустилась тяжелая красная ладонь. Не оборачиваясь, он почувствовал примерные габариты обладателя такой ручищи. — Ай-ай-ай, – из воздуха вынырнул тридцатилетний парень хорошего телесложения с квадратными чертами лица. Он быстро нагнулся к ноге грузина, и в его ладони из неоткуда появилась карта. Он демонстративно зажал ее между указательным и средним пальцем, показав Ласкуре. Серый человек улыбнулся, многопредвещающе развев руками. Берия разочарованно покачал головой и медленно спрятал пенсне во внутренний карман пиджака. Не успел красный кулак прилететь между лопаток, как мегрел схватил ладонь, лежащую на плече, и выкрутил ее в обратную сторону. Амбал ойкнул и, не усев оклематься, был сбит с ног и оглушен ударом по голове. Квадратолицый парень, несколько секунд стоявщий замерев с картой в пальцах, неудачно бросился на стоящего спиной к нему игрока. Спустя несколько удачных попыток схватить чужака за горло, он со свистом перелел через спину и приземлился в груду выброшеных деревянных ящиков. — Что-то новенькое, – Берия отряхнулся и повернулся в сторону Ласкуры. Он не успел увидеть серого человечка, как точный удар в переносицу сбил его с ног и на несколько секунд погрузил сознание в полутьму. — Сученыш... – слабо просычал Лаврентий Палович, чувствуя, как тонкие руки ползают по карманах его пиджака, – я тебя еще... Маршал открыл глаза, но никого рядом не оказалось. Осталась лишь примятая трава да разбитые старые доски. Он поднялся и проверил карманы: в них не оказалось ни единой монеты. Бесследно исчезли карманные часы. Берия суетливо проверил внутренний карман и облегчено выдохнул – пенсне было на месте. Он уже было нацепил его на свой бугристый нос, но переносица остро запекла. На пальцах осталось несколько капель крови. Мужчина, недовольно хрипя, поднялся и поспешил покинуть Сталиным забытый двор. Без карманных часов было как без рук, тем более он опаздывал. А если это опять напрасный час, как и все предыдущие? Возможно, но он все равно будет приходить. — Извините, Вы не подскажите, который час? — Без пятнадцати три. — Большое спасибо. Хорошего дня! Берия быстрым шагом измерял троутуары. Ехать было не на что. А планы были грандиозные: он уже, считай, выиграл у Ласкуры не абы какие деньги. Но старая крыса обманула. Странно это казалось Берии, что-то было не то. Ласкура негодяй, но он никогда не нарушал слово. Тем более не бил своих гостей... Лаврентий Павлович перелетел через пешеход и двинул вдоль универмага. Стеклянная гладь ветрин отразила помятого человека с двухдневной грубой щетиной и разбитым носом. "Харош вид, презентабельный, в самый раз", – насмешливо говорило отражение, как будто специально делая проходящих мимо москвичей намного ярче и привлекательней. Молодые матери шарахались его, увозя свои коляски в сторону. Безпризорники воровато огладывались, видя в нем своего подражателя. Бабушки угрюмо измеряли взглядом. Берия безразлично шел, страясь не замечать холодных взглядов и презрения. Привык. Мужчина взбежал на знакомый пятый этаж и завалился на подоконник. Он помацал руками помятые вещи и с удивлением наткнулся на выпирающую пачку «Казбека». — От крысёныш, – Берия милосердно покачал головой и всунул между зубов пожелтевшую папиросу. Лаврентий мечтательно смотрел в прозрачную гладь стекла. Он уже успел за все это время посчитать окна в противоположном доме. Их оказалось 48, и в каждом кипела жизнь. Это был маленький муравейник со своими тайнами и событиями. Берия часто думал о том, что кто-то так же сидит у окна и смотрит на этот дом, считает окна, пристально наблюдает за ним, неизвестным человеком, заходящим каждый день в средний подъезд. А ведь и правда, он так неосторожно приходит сюда. Сейчас не 30-ые, но тоже времечко не лучше, доносить еще пока в моде. — Шаланды полные кефали... – болтая ногами, напевал маршал, уставившись в одну точку, – ...в Одессу Костя приводил³... Думал ли он сейчас о чем-то? Да. А, может, и не думал вовсе. Его мысли были настолько темны и закрыты, что их невозможно было услышать. Бывший пылающий огонь в нем погас, дрова кончились, и греться было нечем. —...И все бендюжники вставали, када в пивную он входил... Рядом мягко зашуршало. На площадке появилась черная кошка, медлительно измеряя шагами холодный пол. Берия не обратил на нее внимание, но животное оказалось настойчивее. Кошка запрыгнула на подоконник и величественно села, обмотав хвостом передние лапы. Она внимательно посмотрела на мужчину большими черными глазами. Лаврентий Павлович снисходительно приподнял бровь. — Ну, что смотришь? Неприятная я персона для разговора? Кошка подмигнула одним глазом и, подойдя, потерлась мордой о предплечье. Она без спросу залезла на колени и уткнулась холодным носом в человеческую грудь. В подъездной тишине раздалось тихое мурчание. — Нате, пожалуйста, – Берия смягчился и потрепал животное за ухо, – за что мне такое поощрение, м? Черное существо уляглось на коленях. По ногам мгновенно разлилось тепло и ели ощущаемые вибрации. Лаврентий Павлович вздохнул, погладив новую знакомую по спине. — Чёрная, как моя душа. И откуда ты только взялась? Сколько ходил – не видел. А я вот сижу жду. Сам не знаю, чего. Знаешь, так сложно ставить цели на будущее, если оно известно. Даже не известно, а, – он крутанул пальцами в воздухе, – подвластно. Понимаешь, о чем я говорю? Кошка приподняла голову, сщурив сонные глаза и снова положила морду на колени. — Эх, надежды-надежды... Ладно, хрен с ними, а вот... За окном затрещала земля от звука приближающихся шин. Вскоре во двор вкатил такой родной  «черный воронок». Снова на землю выскочили два мордастых телохранителя. С черного «экипажа» вышла Нино. — Не все так плохо, слушай... – человек и кошка внимательно смотрели из окна и многообещающе переглядывались. Сценарий повторился: снова однолицые охранники побубнели около двери и спустились к машине отдыхать. Кошка сама спрыгнула с колен Берии и, на последок оглянувшись, растворилась в воздухе. — Заходите, – снова зеленые глаза пригласили его внутрь. Маршал больше не стоял в мандраже перед дверью. Он уверенно нажал на ручку и вошел в эту особенную для него комнату. Нино снова стояла у окна, потирая пухлые ладони. Она мгновенно повернулась на звук и вспорхнула с места. — Здравствуй, – женщина резко остановилась в метре от него, как будто что-то насильно запрещало ей касаться мужчины. Лаврентий Павлович не успел сказать что-то в ответ, сохранив формальную холодность и принудительную надобность, как светлое женское лицо вдруг озарило озадаченье. — Тебя били? — Нет... Невнимательно обходил разгружающуюся машину. Зрение плохое, сама понимаешь. — Ты опять врешь мне. Нино строго посмотрела в его глаза и вышла с комнаты, окрикнув хозяйку. Через нескольо секунд грузинка несла спирт и пушистую вату. Лаврентий заранее поморщился и покорно сел на стул. — Вы... Ты стратег, гроссместер, но на мелочах проваливаешься, – Нино обработала рану, – кость цела. — Да это не удар. Так, щелчок. Нина Теймуразовна отставила медицинский универсальный аппарат и многообещающе сверкнула глазами. Берия выжидающе поднял брови. — В твоем кабинете справа от письменного стола книжный шкаф. Четвертая полка снизу, книги... дай впомнить.... «Атом и физика»? Да. Прямо за ней еле заметное углубление. Дальше не знаю. Но, как я поняла, это ниша в стене. Я не уверена, что это то, что ты ищешь, но обычные документы ты хранишь на столе или в сейфе. — Четвертая полка... Четвертая... – он щелках в воздухе пальцами. Перед глазами замелькали отрывки интерьера. Да, стол, шкаф. Четвертая полка. Точно, «атом и физика», он так и не дочитал до конца. Что за ней? Ниша?... — Вспомнил! – Берия воскликнул и ударил себя по лбу, – Папка серого цвета в кожаном переплете. Эврика! Нино, ты... – он взял ее за руку и прижал к своей груди, – вот спасибо, большое спасибо! — Что в этой папке? — Я не знаю, но что-то очень-очень важное. И мне нужно ее достать. — Достать... Я даже не знаю, смогу ли... — Нет-нет-нет, Нино, это уже в моих силах. Ты сделала невероятное! Ты... Он рассмеялся и, мягко схавив жену за предплечья, закружил по комнате.

***

Хрущёв смотрел на пять пустых кружек с отбитым выражением лица и выпяченой нижней губой. — Нет, ну, собсна... – он впервые сменил позицию и обперся о стол локтями, – Чисто теоритическ...ки. Да. Нужно закаканчивать это весьма потрясающие мероприя...тие. Так, доброе утро, что с речью... Он щелкнул себя по лбу, передернул плечами и напустил умный вид. Спустя добротных полтора часа он, наконец, вылез из-за стола и уверенно прошествовал к выходу. — Боньжур, – махнул ручкой Никита Сергеевич, проходя мимо необъятной, как он узнал после четвертого захода, Клавдии Николаевны. Она смерила его насильственным взглядом и втянула голову в многочисленные складки шеи, готовясь к вселюдному оклеветанию. Заглушив начавшуюся брань в его сторону плотной дверью, Хрущёв радостно потянулся и, сощурившись, посмотрел на постепенно расходящиеся тучи. Подпьяневший мужчина двинулся наугад, куда глядели глаза, скептически смотря на лужи, но, тем не менее, скурпулезно их обходя. Денег оставалось только на обратную дорогу, поэтому Никита Сергеевич экономно засунул руки в широкие карманы и вальяжной походкой прогуливался по бульварам и паркам, стараясь обходить десятой дорогой людей в синих фуражках. Свободного времени у него было будь здоров, но куда потратить его, был тот еще вопрос. По законам того времени, простое шатание без дела возбуждало пристальный интерес силовых структур к данном индивиду. А вот заняться Хрущёву было вообще нечем. И руки чесались что-то сделать, а не с чего. И сколько он тут еще проторчит? День-два? Неделю? "Если бы этот припадочный точно сказал, сколько я тут еще жопу просиживать буду, то не вопрос – занялся бы, не побоялся устроиться где-то. Тем же дворником, например. Но не могу уже, голова дуреет от безделья. Да и морально устал я находиться здесь. Все противно знакомое, скучное. Не так я представлял себе путешествие во времени" Никита помог поднять молодому отцу коляску по ступеням подземного перехода. Парень долго и моторошно благодарил его, все поправляя свои очки в толстой оправе. Хрущёв улыбнулся, провожая долговязого главу семейства глазами. Его снова начала подсасывать тоска по родным. Особенно по младшей. "Вот сколько бы не ворчал – а чертовски соскучился. И надо же. За кем, за кем, а за этими чертями? Как интересно получается все-таки. Постоянно перед глазами шастают, уже и надоедают порядком. А тут буквально несколько дней не видел, а как будто полгода прошло. Да-а-а... Ничего, желторотики, скоро встретимся. Да и Нина давно не поучала, скучно без ее фарисейской праведности. Ничего, ничего, скоро встретимся..." Хрущёв шел в толпе людей по центральным улицам, настоятельно подставляя шею теплым солнечным лучам. Он с умиротверенным спокоствием наблюдал за людьми, которые мелькали вокруг. Профессора, шахтеры, водители, переводчицы – все разные-разные в тусклых оттенках похожей одежды. "Никакой индивидуальности" Толпа вынесла его на громадный Кутузовский проспект. Две гладкие дороги одностороннего движения, словно шелковые полосы, стремились вглубь города, то и дело ныряя в подземные норы. Вдалеке виднелись грациозные и величественные сталинские высотки, упираясь острой звездой в небо. Никита Сергеевич шел, задравши голову. У самого подножья тротуара стояли многоэтажные геометрические здания, искуссно обрамленные колоннами и узорами, переплетаясь с громогласными вывесками и социалистичнским аскетизмом. Он не особо обращал внимания на эту архитектуру, когда проезжал мимо или, что еще реже, проходил вдоль колоннады обездвиженых исполинов. А зря, это был один из красивейших проспектов неродного ему города. Шея уже начинала затекать, как вдруг тело врезалось во что-то твердое и выглаженное. Хрущёв резко крутанулся и остановился, глядя на успевшего удержаться на ногах мужчину. Военные погоны майора выпрямились в горизонтную линию, треугольное лицо с крепкой челюстью и масляными глазами грозно посмотрело на него. — Глаза разуй, слепой, – презрительно отряхивая рукой свой девственно чистый китель, по-барски прорычал майор. Вопрос ичерпался бы сам собой, не будь этот исключительно несвойственно грубый индивид таким грубым. — Я не слепой, это во-первых, – вызывающе сщурил глаза Никита, расправив плечи, – во-вторых, прошу прощение, не приметил, с каждым бывает. Военный смерил взглядом его маленький рост и скривил губы. Проходящие мимо люди кидали косые взгляды на остановившхся посреди дороги сословно неравных людей. — Проблемы? – из-за щирокой спины майора из воздуха вынырнул милиционер, неподалеку наблюдавший за незначительным недоразумением. — Нет, товарищ, нету, – майор кивнул в сторону явно пожалевшего о своем решении Хрущёве, – так, столкнулись с гражданином. — Позвольте ваши документы? Фраза прозвучала, как гром посреди ясного неба. Хрущёву на секунду показалось, что это снова дурацкий сон и ему осталось только ущипнуть себя. Он суетливо полез в карманы, заранее зная, что нащупает только воздух. — Да-да-да, одну минутку... Где-то же тут были... Выбирая между вариантами «оставил дома» и «в троллейбусе украли», Хрущёв поглядывал на серьезного милиционера, краем глаза ловя на себе осуждающие взгляды бдительных граждан. — Ой... Кажется, украли... — Украли, говорите? – милиционер оттеснил майора и поднял бровь. – Прийдется пройти в участок, товарищ... — Лосев. — Товарищ Лосев, да. Пройдемте со мной и расскажите где, в котором часу вы лишились документов. И почему от Вас пахнет спиртным в рабочее время. Пойдемте-пойдемте. Хранитель правопорядка крепко взял его под локоть и повел вдоль высаженных деревьев. "Пропал... Я погиб. Погиб. Что я ему скажу? Что ни места жительства, ни документов. Боже, да это просто смешно. Меня ведь тут даже не должно было быть... Что делать? Что мне делать? Куда меня потом? И меня даже не найдут... А как я вернусь тогда? Впаяют статью каку-нибудь, они найдут, и что? Нет-нет-нет. Дурья твоя башка! Кто тебя, сволочь, за язык твой длинный тянул?!" Участок оказался в одном из «исполинов». Большая яркая надпись «милиция» не предвещала ничего хорошего. У входа стоял еще один «мент» и, куря папиросу, вальяжно постукивал пальцами по кобуре. "Надо что-то делать.... Что? Тут ничего уже не сделаешь. Поздно" До учатка оставалось метров 10. И тут Хрущев заметил боковым зрением трясущуюся за ними старушку дореволюционного образца, которая то ли по больной голове увязалась за ними, то ли им было по пути. За ней грохотала дряблая коляска с непонятным грязным мешком. Хрущёв понял, что лучшего шанса больше не будет. Никита Сергеевич резко вырвал руку из ослабевших пальцев милиционера, искуссно обогнул на одном носке бабулю и рванул вдоль по аллее. Сзади послышался крик и металлический стук (бабушкина тарантайка упала на асфальт), последовали рванные мимолетные извинения, и скрикп четырех начищенных сапог. — Стой! – милиционер с напарником набирали скорость, облетая вжавшихся в себя прохожих. – Стой, кому говорю! Хрущёв летел по бесконечному проспекту, где-то в глубине осознавая весь идиотизм своего поступка. Бивший ключем адреналин заглушал сбившееся дыхание и врезавшиеся в мягкие ткани острые суставы, которые помнили такую встряску много десятилетий назад. Никита Сергеевич в очередной раз обернулся, с замиранием сердца наблюдая за стремительно сокращающимся расстоянием. Он отпихивал руками прохожих и пытался зацепиться взглядом за любой спасательный круг. Бег милиционеров слышался настолько близко, что кожа на спине покрывалась мурашками. Адреналин спадал, во рту и горле пересохло, и летний воздух до неприятной боли резал слизистую оболочку. Спереди показалось большое скопление людей. Не снайперский взгляд уловил людей в специальной штатской форме, еще каких-то мутных личностей, пускавших серый дым. Делегация явно ждала какую-то важную персону. Хрущёв понял, что это его конечная. Он собрался остановиться и повалиться от нехватки воздуха наземь, но близорукое его зрение уловило пространство между стеной людей и входом то ли в какой-то магазин, то ли в одну из мгногочисленых партийных организаций. Впрочем, это последнее, что интересовало Хрущёва. Никита последним рывком увернулся от пальцев своей погибели, и, сопровождаемый заинтересовнными взглядами обративших на него внимания людей, рванул к последней бесперспективной надежде. Он перецепился у самого конца и готов был проехаться лицом по асфальту под бурные аплодисменты толпы, но чьи-то крепкие руки словили его и поставили в вертикальное положение. — Ты куда прешь, олух? От голоса кровь мгновенно застыла и окаменела. Хрущёв поднял голову на своего спасителя. На него смотрел он сам, удивленно подняв брови. Над головой красивыми буквами было написано «Ателье». Никита Сергеевич все понял. Летом 1949 он самолично приехал в ателье на Кутузовском проспекте, чтобы забрать новый пошитый охровый костюм. Хрущёв из 49-го замер. В ушах громко запищало и заверещало истошным воплем. Мир вокруг позеленел и исказился. Никита Сергеевич из будущего вырвался из своих же побелевших пальцев и упал на асфальт, рвя воротник рубашки и мученисески высунув почерневший язык, пытаясь вдохнуть воздух в сухие легкие. Раздался женский визг, возня, крики. Раздался грохот и землю всколыхнула неизвестная сила, заставив усомниться в стойкости своих ног. Временная петля разорвалась. Берия пошатнулся, стиснутый оглушительным ревом и замелькавшими в голове яркими импульсами. Он схватился за голову и согнулся, пытаясь удержатся на ногах. Нина Теймуразовна кинулась к нему и схватила за локти. — Лаврентий! Лаврентий, что с тобой?! Что случилось? Берия зажмурился и несколько раз встряхнул головой, бормоча что-то странное под нос. Вдруг он открыл стеклянные глаза и обезумевшим взглядом посмотрел куда-то поверх головы женщины. — Нино, произошло что-то ужасное... – он вырвался с женских рук и кинулся к двери. Берия вылетел в коридор и схватил с вешалки фетровую шляпу. Он на мгновение остановился, держась за ручку входной двери: – только дождись меня. Я вернусь, я обязательно вернусь...

***

Лаврентий Берия бежал по мокрой и скользкой улице. В его голове творился хаос, в боку неприятно кололо, неожиданно стало холодно и страшно. Он пролетел несколько кварталов и вдруг остановился, схатившись за левый бок. Боль стала такой острой, что невозможно было вдохнуть. "Соберись, соберись, соберись..." Он дотронулся кончиком пальца к ободку правого стеклышка пенсне. Черная гладь стекол вдруг вспыхнула белыми пикселями. Через несколько секунд была различима совершенно другая улица, все вокруг тряслось и кружилось. Зрачки вцепились в скачущее изображение, пытаясь рассмотреть местность. Мелькнул сталинский ампир, лица, щирокий Кутузовский проспект. Надпись «Ателье». Лаврентий Павлович вылетел на троллейбусную остановку. Рогатый транспорт только-только отъезжал от бордюра. Смачно выразившись, Берия сорвал с себя шляпу и, сопровождаемый осуждающими взглядами опоздавших на транспорт пассажиров, с разбегу запрыгнул на железный выступ сзади троллейбуса, крепко ухвативлись за выпирающие стальные прутья . Прямо за стеклом на него испуганно смотрела мастистая пожилая женщина, сжав в руках авоську. Мегрел вежливо улыбнулся ей и отвернулся, чтобы не смущать. По груди тёк пот, сердце вот-вот должно было выпрыгнуть. Лаврентий с трудом выровнял дыхание и снова включил свои экранчики. Изображение стало более четким. Перед экраном мелькали высокие арифмитически правильные здания. Они прыгали и искажались, переодически изображение падало на асфальт и с трудом поднималось. Троллейбус полз медленно, как будто нарочно до последнего ожидая бегущего вдалеке пассажира. Даже светофоры и регулировщики движения на дороге как будто специально чаще обычного уделяли время пешеходам, нежели транспорту. Мужчина еле вытерпел недолгие 20 минут, которые могли стоить очень многого. Он благодарил все потусторонние силы, что оказался не на другом конце города. Наконец, транспорт выехал на Кутузовский проспект. Еще издалека Берия увидел скопление людей у входа в правительственное ателье. Не доезжая до остановки, он спрыгнул и рванул мимо скопления людей. На руках многочисленных граждан лежал Хрущев. Зеленый, с посиневшим носом и закатившемися зрачками. По спине Лаврентия пробежал ледяной холод. Он выпутался из лабиринта сочувствующих и, не останавливаясь, снова включил свое пенсне. Картинка уставилась в асфальт, волнообразно раскачиваясь. Берия быстрым шагом пошел по направлению к сталинским высоткам, пробегая глазами каждый кусок земли. Желаемое не заставило себя долго ждать: далеко впереди показался раскачивающийся на четвереньках человек, возле которого скоплялась еще одна ненужная толпа зрителей. Лаврентий Павлович оперативно растолкал зевак и, схватив Никиту Сергеевича за шиворот, поволок  подальше от излишней заинтересованности к его персоне. — Ты что, гад?! – Берия прижал Хрущева к стенке одного из огромных зданий, слегка приподняв над землей. – Какого хрена ты тут делаешь?! Что здесь устроил?! Да не молчи ж ты, мать твою за ногу, ну! — Я-я... я... — Ну! Ну что «я-я»?! Что? – мегрел ударил Никиту по щеке, приводя в чувство. – Сам с собой столкнулся? — Да. Лаврентию Павловичу очень захотелось ответить в рифму, но вдруг раздался пронзительный крик, разрезавщий барабанные перепонки. По мужским плечам пробежали мурашки. Что-то происходило. Что-то страшное. Берия ослабил хватку и Никита Сергеевич свалился наземь, дрожащими руками попуская воротник. Грузин сделал несколько шагов назад, выйдя почти на середину аллеи, и посмотрел в сторону ателье. Навстречу бежали испуганные люди. Их лица исказились гримассой неизвестного страха. Завизжали шины, раздался звон разбившегося стекла, лопнула фара. Машины столкнулись между собой, толпа завыла. Поверх голов этого хаоса он увидел то, что заставило его кровь похолодеть. — Бежим! Несвойственно испуганный громкий голос Берии вернул Хрущева к жизни. Он мгновенно протрезвел, будучи схваченным за шкирку повторно. Не задавая никаких лишних вопросов, он рванул вслед за Лаврентием, спиной чувствуя, что погоня с милиционерами была цветочками. Неизвестное надвигающееся нечто обещало быть ягодками. Двое довольно немолодых мужчин летели по мокрому асфальту, распугивая прохожих. Лаврентий Павлович искуссно нырял в потоке людей, уворачиваясь от столкновений, и выныривал снова. Хрущёв плавать не умел и травмоопасно шел на таран, с трудом успевая уследить за безволосой головой своего «напарника». «Напарник», наконец, свернул с центральной улицы и юркнул в новопостроенные дворы. Не сбавляя темп, они наугад миновали несколько кварталов, но года и здоровье начали брать свое. — Лав... Лаврентий! – тяжело останавливаясь, красный от бега Хрущёв держался за сердце. – Стой... Стой, окаянный... Я сейчас здохну. Стой... Берия согнулся и уперся ладонями в колени. Глядя на Никиту из-под лобья, он схаркнул горькую слюну и страдальчески сплюнул, вытерев мокрый лоб рукавом. — Что... Ой, Господи, – Хрущёв поморщился, сжимая рубашку на груди, – что произошло? — «Что произошло»?!– с предыханием взревел Берия, дернувшись в его сторону. – Ты разорвал к чертям собачим временную петлю и спрашиваешь, что произошло?! Из-за тебя ИО теперь знает, где я, и ты спрашиваешь, что произошло?! Ты... Последнее слово маршал прошипел и, согнув венозные пальцы, двинулся к своей добыче, разрывая его взглядом на мелкие кусочки. — Рукоприкладство, товарищ Берия, – за спиной раздался чей-то приятный голос, – в наше время уже не модно. Если не сказать, не гуманно. Все это время смотрящий на Берию Хрущёв заметил, как тот стал снежно-белого цвета. Поцокивая языком, на них смотрел Николай Иванович Ежов, мягко улыбаясь. Вся одежда на нем была угольно-черного цвета. Никита Сергеевич никогда не видел такого темного оттенка. Было сложно рассмотреть, где брюки сливались с френчем (да и был ли это френч, вобще?). — Долгие поиски не остались безрезультатными, – карлик двинулся в их сторону, скрестив руки за спиной. – А ты хитёр, черт. Думал, от смерти спрятаться? Берия как будто взъерошился и поднял дыбом несуществующую шерсть. Он попятился назад, прикрыв собой Хрущёва. Казалось, что он вот-вот зашипит. — Тебе пора домой, мальчишка, – мягкая улыбка неприятно контрастировала с холодной интонацией. – Ты слишком заигрался. — Не совсем вежливо выснять отношения при посторонних, – язвительно ответил мегрел, медленно отходя назад. — Это посторонний? – Ежов рассмеялся. Затем обратился к Хрущёву: – Никита, друг, сколько лет не виделись, а встреча получается в не совсем приятной обстановке. Ты попал не в то время и не в то место, но я могу отправить тебя домой и ты забудешь этот кошмар, как страшный сон. Только подойди ко мне, и я верну все на круги своя. Сладкий голос карлика, картонно улыбающегося, казался таким же приторным и поставленным, как голос Троцкого. С каждым шагом он становился все ближе и ближе. Берия молчал. Он не был в праве распоряжаться судьбой Хрущёва. — Это не тот человек, за которого он себя выдает, – сокрушенно покачал головой Николай Иванович. – Он делал такие вещи, о которых лучше не знать – волосы дыбом встанут. Поэтому у него их и нет. Верно, Лаврентий? — Я рассказал все, что было на самом деле. — Да? – Ежов скривил губы в саркатическом удивлении. – Все в мельчайщих подробностях? — То, что он должен был узнать, он узнал, – голос Лаврентия дрогнул. Вдруг возле Ежова появились черные бесформенные силуэты. Они поочередно принимали человеческий облик, становясь однолицыми безмозглыми преданными служителями своему господину. — Ну же, Никита, – в голосе бывшего наркома мелькнуло раздражение, – хватит прятаться за спину этого падшего ангела. Его цели бессмысленны и ужасны. Его ждет наказание.  Если ты не отойдешь от него, тебя ждет та же участь. Выбирай. Черных силуэтов становилось все больше, они медленно окружали их, высасывая все живое немигающими глазами. Они медленно образовывали смертельно кольцо. — Блефует? – шепотом спросил Хрущёв. Берия молчал. Он понял, что его по-настоящему загнали в тупик, и никакое чудо не поможет. У него не было даже ничтожных аргументов, почему Хрущёв должен остаться с ним, почему его собственные цели имеют право на существование. Он молчал, понимая, что в любом случае умрет. Но вместе с ним мог умереть Никита, который не должен был являться частью его истории. Лаврентий Павлович продолжал искренне ненавидеть его, но его настоящее «я» не давало чувству ненависти победить его гуманное человеческое начало. Хрущёв смотрел на приближающиеся черные тени и старался не думать о последствиях, которые последуют за его ответом. Еще с самого начала, сам того не зная, он был на стороне Берии. Незамысловатая его логика рассуждала следующее: Лаврентия он видел таким, какой он есть. Грубый, противный, но правдиво-искренний в своем настоящем отношении к нему. Сумевший удивить своим воскрешением, Ежов не внушил бы доверия и самому глупому человеку. Вряд ли сужающийся круг чертей заставляет довериться. — Коля, спасибо за приглашение, но я, пожалуй, останусь с этим лысым. Не каждый день выдается возможность набить морду своему врагу, чему ты очень, кстати, помешал. — Идиот, – просипел Лаврентий сквозь зубы. — Взаимно — Чтож, – с наигранным сожалением сказал Николай Иванович, скривив физиономию, – твой выбор. Однолицые черти устремились к ним. Никита Сергеевич как будто во сне повернулся в последний раз назад, символически посмотрев на прожитую жизнь, и вдруг его осенило. — Лаврентий, лужа... Все произошло в одно яркое мгновение. Берия, дав волю последнему сильному рывку, схватил Хрущёва за руку и, почти пойманный черными скользкими руками, с разбегу прыгнул в грязную серую лужу. Никита увидел бесконечный черный тонель с бесчисленным количеством мелькающих звезд. Черные руки остались далеко вверху. Голову тут же сдавило неизвестной силой, и он лишился чувств.