Ты да я, да мы с тобой

Я чувствовал себя между небом и землей. Так часто бывает, когда еще не до конца проснулся, и твое тело как будто погружено во что-то теплое и вязкое. Спина постепенно начала чувствовать холод. Что-то твёрдое. Земля? Наверное, это была земля. Если это земля, то уже хорошо. Но это только полбеды, другой вопрос, что это была за земля. Главное, чья. Я ощутил холодный ветер, забравшийся под тонкую ткань брюк. До меня начали доноситься приглушенные звуки. Шум деревьев. Громкий шум. Больше ничего. Скорее всего лес. Неплохо было бы оказаться не в самом его сердце. Я открыл глаза. Аквамариновое холодное далекое небо с пористыми редкими облаками было надо мной. Оно окрамлялось острыми верхушками черных елей и сосен. Я постепенно ощущал тело от самых пальцев до кончиков ушей. По венам разлилось тепло. Грудь сжала привычная для меня боль. Значит, пока что я жив. Не определившись, плохо это для меня или хорошо, я приподнялся на локтях. Вокруг меня окружала тёмная стена черного, как в сказках, громадного леса. Он загремел под дуновением ветра своими многовековыми ветками. Вместе с его рёвом я слышал еще какой-то бубнящий звук где-то совсем рядом. Я поднялся, еще слегка покачиваясь и передергиваясь от озноба. Закинув за голову руки, я сладко с хрустом потянулся и растер глаза. Яркий мир жег их, я не мог долго обходиться без темноты. В карманах было пусто и я суетливо начал осматриваться по сторонам, как вдруг под ногами что-то предательски хрустнуло. "Вот не дай Бог..." Да, под моим правым ботинком лежало разбитое пенсне. Я нагнулся и с досадой покрутил в пальцах единственный в мире артефакт, который следовало бы вернуть. "Ладно, хуй с ним" Я кинул его в высокую сухую траву. "И без него обойдусь, сейчас есть дела поважнее. Да у кого ж там пасть не закрывается, ну?" Я посмотрел в сторону надоедливого звука, который уже складывался в слова и целые предложения. Прямо посреди опушки на большом засохшем старом пне сидел мужчина, подогнув под себя ноги и обматывая на щиколодку одной из них шнурки ботинок. В его лихорадочно увеселенной физиономии, торчащих ушах и дырке между передними зубами я узнал Хрущёва. На вид ему было около сорока. Побелевшая голова за ушами была облизана природной чернотой, моя одежда на нем ужасно висела да так, что моему горемычному «товарищу» приходилось придерживать брюки рукой. Я несколько секунд смотрел на него, не вслушиваясь в его бессмысленный поток слов. Ступор прошел, и в голове заработала память. Я листал эту киноленту, вспоминая каждую деталь. Я все смотрел на него, и чувствовал разливающийся жар внутри меня. Он разливался постепенно, заполняя грудь и живот. Моя голова стала горячей, глаза затянулись дымкой. Во рту набралась сладкая слюна, смочив пересохнувшие треснутые губы. Человек, лишивший меня всего, сидел в нескольких метрах, беззаботно смеясь. Человек, которого я ненавидел больше всего на свете. Мы были одни, лес тому свидетель. Одна скользкая мысль о том, как Никита мучается в моих руках, заставила меня испытать трепещущее радостное возбуждение. Да такое, что легкая тряска пробежала по моему телу. Я больше ничего не хотел, кроме этого. И я кинулся. Он побел от страха и через мгновенье я догонял его, перецепляющегося через собственные брюки. Я сбил Никиту с ног и сразу же уселся сверху. — Сейчас я рожу-то тебе разукрашу, сволочь! Я врезал со всей силы по его лицу. Видимо, врезал очень хорошо. Никита скрутился и завыл, обхватив лицо руками. Сквозь пальцы засочилась алая кровь. Я ударил еще раз. И еще. Костяшки приятно обожгло теплом и обмазало вязкой липучей кровью, отчего я задрожал еще больше, чувствуя наслаждение и радость. Бил я, пока не затекла рука. Подо мной, свернувшись в клубок, лежал Хрущев, зарывшись разбитым носом в землю и тихо всхлипывал. — Это тебе за твою чертову самодеятельность сегодня, – я поднялся и зарядил носком ботинка ему в живот. – Мудаком был мудаком и остался. Я выташил пачку Ласкуриного «Казбека», наблюдая, как мой спутник согнулся воспросительным знаком, захрипев от нехватки дыхания. Папиросы помялись, и табак слегка вытрусился мне во внутренний карман. — Идиот. И-д-и-о-т, – причитал я себе под нос, бережно выпрямляя папиросу, – это же надо было. Ну до какой степени надо быть долбоёбом, чтобы обосраться на пустом месте. У тебя была одна задача! Одна! Просто, твою мать, сидеть в квартире на жопе и не рыпаться, – я, наконец, подпалил белый бумажный ствол и глубоко затянулся. Со злости я снова ударил его ногой и заорал: – Из-за тебя я снова по уши в дерьме! Из-за тебя! Лежишь землю жрешь, а Лаврентию снова жопу рвать за нас двоих, только потому, что у Никиты вместо головы зад и вместо мозгов дерьмо?! Да ты, выродок, хоть осознаешь, в какой каше мы с тобой сейчас варимся?! Думаешь, игрушки, да? Нихуя, Никита, – я присел на корточки около него и зашептал, – ты влез в такую историю, во сне не приснится. И ты не знаешь, кому и какой ценой обошлось то, что я сейчас разговариваю с тобой и что происходило все эти семь лет, пока ты на земле хуйню вытворял и страну с головой в унитаз макал. Я докурил первую папиросу и небрежно кинул бычок под ноги. Никита слабо пытался приподняться на локтях. Его лицо было багровым от побоев, кровь тонкими струйками сочилась по шее, застывая на воротнике рубашки. Он, тяжело дыша, все-таки приподнял голову над землей и сплюнул вязкую красную слюну, которая прилипла к его подбородку и скапывала на землю большими густыми каплями. — Впрочем, чего не вернуть, того не вернуть. – снова заговорил я сладким тихим голосом, улыбаясь его беспомощности, – Как интересно получается. А, Мыкыта? За тебя некому заступиться. Где Георгий [Маленков]? Где Николай [Булганин]? Где Жуков с армией? А? Где твоя охрана, которая за тебя грудью станет. Нема, – я довольно развел руками, – Где твоя смелость, где уверенность? – я снова нагнулся к нему и ласково положил ладонь на белую голову. – А тогда, в 53-ем, я был один. И ни одна живая душа не пришла мне на помощь. Сейчас тебе никто не поможет. Справедливо? Я думаю, вполне. Я сжал пальцы и грубо потащил Никиту за волосы по опушке. Он завопил так, что я невольно похолодел. — Пусти! Пусти, сволочь! Я кинул его под пень, а сам уселся на древнюю кору и потянулся за второй папиросой. — Дрянь... – стонало около моих ног, – Выблядок... — Я-то дрянь? Я-то выблядок? – остывшим голосом спросил я, тыкая себя в грудь растопыренными пальцыми, – я всего лишь возвращаю Кесарю кесарево. Глаз за глаз, Никита, зуб за зуб. И, поверь, ты у меня легко отделаешься. Тебя надо было утопить в первой попавшейся канаве, как бродячую псину, – я снова затянулся едким дымом и сладко обмяк. – Я на самом деле до сих пор не смог понять: как человек с четырьмя классами образования смог обойти меня? Как сталинский дурачек и клоун смог обвести вокруг пальца самою огромную империю в мире? До сих пор понять не могу. Но все-таки я понял другое. Думаю, ты не будешь против послушать про себя правду, время у нас еще есть. Там, внизу, я долго ломал голову, почему мой друг... Хороший друг решил убить меня. Почему за ним пошли другие? Почему бы им не сослать меня в какую-то дальнюю республику мелким чиновником, а именно убить? Ведь ты изначально взял курс не на сталинские методы. Почему после моей смерти ты так торопил Руденко [генеральный прокурор СССР. Вёл дело Берии] и расследование по моему делу? Что случилось так внезапно, что заставило тебя дать настолько неожиданный приказ убить меня, что удивились военные? А разгадка оказалась простой, как ясный день, – я струсил пепел на его бледную шею и, уперевшись локтями о колени, продолжил: – А наш Мыкытка оказался просто-напросто последним трусом. Затрясся небось как осиновый лист, когда я взялся за Игнатьева*? Ха! Что? – повеселел я, заметив, как мой спутник нервно заёрзал. – Значит прав я, чёрт побери! Думал, про то, что ты убил Кобу, никто не узнает? Как бы не так. Я знаю. Я! Игнатьев бы роскололся у меня на раз-два, что вы с ним в одной петле барахтаетесь. И все остальные, кого ты там втянул в свою авантюру. А ведь я почти докопался до правды. Оставалось совсем чуть-чуть, но ты оказался хитрее. Боже мой, как же все просто! – я уронил голову на ладони и нервно рассмеялся. – Это было так просто. Что аж обидно. Ты меня переиграл, за это я преклоняюсь перед тобой. Но играл ты лживо и подло. Ты спас свою жизнь, убив человека. Как и всегда делал, что уж там мелочиться. У меня лежало твое дело, я видел, как ради цели ты мог уничтожить любого, и как ради собственной жизни мог и родного ребенка застрелить. Хрущев свидетелей не оставляет. У Хрущева руки чистые. Только нихрена они не чистые – по самые плечи в человеческой крови. Обмакал в собственном дерьме меня и Кобу, хотел апостолом-мучеником стать? Ловко, ничего не скажешь, – я сделал последнюю тягу и, нагнувшись, с ненавистью впечатал тлеюший бычок в его спину. Хрущёв закричал и лихорадочно закачался по траве, пытаясь достать источник жгучей боли. Наконец, это у него получилось. Он обнял себя руками и, скрутившись бубликом, заплакал. — Какой спектакль, кто б видел, – иронично протянул я, – наш Мыкытка умеет плакать. Мерзость, видел бы ты себя. Хрущёв завыл еще больше, давясь слюнями и соплями, спрятав лицо в трясущихся красных ладонях. — Я думал, что это предел твоей подлости. Но как же я ошибся... Ты уничтожил всё, что я создал. Приписал себе то, что делали мои руки. Вы все, – я обвёл рукой воздух, как будто там стояло множество народа, – навешали на меня ярлыки с собственными грехами. Берия расстреливал людей. Берия английский шпион. Берия убил Сталина. Берия изнасиловал всех школьниц Москвы, – загибал я пальцы. – Я видел это и трясся от злости и беспомощности. Да если бы не я, вы бы страну в первый год войны просрали. Или вы забыли, как я доделывал все ваши проебки? Лазарь не справился – Лаврентий доделал, Молотов сглупил – Лаврентий исправил, Анастас не доглядел – зато Лаврентий с его зрением разглядел тут же. Да если бы не я, если бы не я, где бы вы сейчас все были?! Я тянул столько, что твоя тупая башка и вообразить не может! А бомба [Берия курировал создание первой советской атомной бомбы с 1945 года] что, сама себя сделала? Атомное вооружение Георгий поднял или, может, Молотов? Я это сделал. Я! А вы меня просто уничтожили. Запретили. Стёрли с лица земли, как будто меня не было. Вырвали со страниц большой Энциклопедии. Зачеркнули мое имя, – мой голос задрожал и я замолчал. Я смотрел на густой лес, а перед глазами вспыхнула вся моя жизнь, как будто и не было семь лет забвенья. Я все смотрел и смотрел. И понял, что сейчас заплачу. Зароюсь рядом возле Никиты в землю и буду глотать горячие горькие слезы. Я тут же стряхнул с себя сковавшую слабость. На смену опустошения снова вернулась ярость и я, поднявшись, начал медленно кружить над Хрущёвым. Тот затрясся и истерически заскулил, дёргаясь от каждого моего шага. — Ты дурак, Никита. На чужих трудах долго не протянешь – обосрешься. Тебе недолго оставалось править, уж поверь мне. А страну ты развалил, об этом еще напишут, – я взял его за шиворот и приподнял над землей. На меня смотрело ужасное изуродованное существо, булькая заполнившей рот кровью. Я милосердно поднял брови: – Так кто из нас злодей, Никита? С его рта вывалился сгусток крови, обляпав мне штанину. Хрущев протянул ко мне посиневшую от побоев руку (вторая безжизненно висела вдоль тела), как будто прося пощады. Мои губы задрожали от злости, я засопел, пересиливая желание вгрызться ему в глотку. С Никитиных глаз снова брызнули слезы, и лицо перекосило от боли. Я грубо бросил его на землю и начал лупить ногами, что есть мочи. С каждым ударом я все заводился и заводился, не помня ни себя, ни что я делаю. Перед моими глазами снова стала пелена, я практически ничего не видел. Ноги уже били несопротивляющуюся тушку человеческого мяса. Я остановился. Мокрый и запыхавшийся. "Надо это кончать", – прозвучал в голове не мой голос. Я перевернул его на спину и уселся сверху. Он был еще жив, но больше ни на что не реагировал. Мои пальцы сомкнулись на его шее. Я сдавливал горло медленно, с удовольствием прислушиваясь к надрывающимся звукам в горле. Его впавшие и опухщие от фиолетовых оттеков глаза вдруг широко раскрылись, а безжизненные руки схватили меня за запястья, слабо пытаясь отстранить. А я все сдавливал и с каждой секундой желание оторвать руки становилось настолько невыносимым, что начинало тошнить. Но я не мог. Как будто кто-то управлял моим телом. Окутавшееся ненавистью сердце завладело моим холодным рассудком и тянуло его за собой в пропасть. Бледные руки отпустили мои запястья и крестообразно упали на землю. Его посиневшее от натуги лицо замерло и вдруг с носа фонтаном брызнула кровь, охлестав мое лицо своим жаром. Я почувствовал привкус горячий крови у себя на языке и понял, что меня сейчас вывернет. Изуродованное лицо прямо подо мной только усилило резкую тошноту и я, свалившись рядом, согнулся в судорогах. Мутило меня долго, рвало болезненно. С носа скапывали капли пота в перемешку с кровью, отчего меня скручивало снова. Практически с вывернутым наизнанку желудком я повалился на землю. Рядом захрипел Никита, издавая ужасные нечленероздельные звуки. Тишина разорвалась истошной истерикой и воплем. Он захлебывался от нехватки воздуха, да так, что мне стало жутко. Я, шатаясь, поднялся. Под ногами по-животному заверещало. — Какой ты после этого всего человек? – я схаркнул и плюнул прямо на него. – Ты заслужил такой смерти. Жди, когда прийдут бродячие псы и загрызут тебя. И, не оборачиваясь, пошел, куда глядели глаза. Казалось, я шел много лет, почти не замечая лес вокруг. Однообразные стволы сменялись такими же, хруст ветвей под ногами только усиливал мое раздражение. Я шел так вечность, пока не заметил стекающий с камня ручей. И не видел ничего больше, кроме этой прозрачной струи воды. Кинувшись к нему, я жадно припал к струе губами и залпом глотал ледянную воду. Она затекала за пазуху, растекаясь по моему горячему телу. Вдоволь напившись, я подставил под струю свою голову. Меня обжог холод. С глаз спала пелена, тело остыло, голова стала холодной. Я посмотрел на свои руки. Они были все в крови. Пиджак, рубашка, мое лицо чернели застывшими подтеками. Я спешно вымыл руки насколько это было возможно. Умылся и тяжело выдохнул. И понял, что смертельно устал. Я почувствовал, как ноги стали ватными, еще секунда и я свалился на землю, не в силах пошевелиться. Вокруг стоял густой бурый лес. Пахло хвоей, и пели дикие птицы. Солнце клонилось к закату, окрашивая в золото кроны древних сосен. Спину кололи сосновые щепки и труха, по руке пробежала какая-то букашка. Я закрыл глаза.

***

"Мразь!" Я шел по лесу, время от времени пиная сухую листву. Меня знобило от холода, поднялся ветер. Наскоро застегнувшись, я засунул руки в карманы летнего пиджака и, не останавливаясь, шел прямо наугад. Солнце уже не было видно, лишь потемневшие облака по краям отливали золотистой коркой, давая понять, что золотой диск еще не скрылся за линией горизонта. "Полежал на земельке, дурак. Теперь поясницу ломить будет будь здоров, это я тебе гарантирую" Я потянулся за сигаретами. И вдруг замер, как вкопанный – их не было. Я судорожно облазил все карманы и вытряхнул пиджак, но с него выпали только спички. — Да гори оно все синим планем! – гаркнул я и с отчаянием кинул пиджак на землю. Я грозно двинул дальше, пересилив желание на нём потопаться. "На пеньке оставил, а как же. Дурья твоя башка! Добить эту мразь надо было. Добить! Пожалел, сопля. Оставил. А он тебя не пожалел! И добил бы, уж в этом не сомневайся. Тьфу да и только!" Я прошел еще несколько метров. Затем нагнулся и вкинул в рот первую попавшуюся щепку, чтобы как-то пересилить ломку. На языке почувствовалась горькая смола. На удивление, она была очень приятной и я остановился, с интересом наблюдая, как такая простая вещь смогла отвлечь мое внимание. Я все жевал и вместе с чувством интереса меня постепенно поедало ощущение беспомощности и отчаяния. Я вдруг понял, что нахожусь один. В лесу. Совсем один. "Где я? Какой сейчас год? Месяц? День..." "Наконец ты включил мозги", – неожиданно последовал ответ в моем мозгу. Я оторопел и инстинктивно оглянулся, но никого рядом не было. "А-а, это снова ты" "Да, я" "И что опять? Лаврентий, молодец, что пощадил. Лаврентий, вернись, спаси его? Нет, нихрена, понял? Я не вернусь. Он сегодня должен умереть" "И Лаврентий сам сможет найти Авирама? А, может, еще и сам сможет активировать временной континиум?" Я дернул губой, недовольный, что меня ударили в уязвимую точку. "Ведь я прав" "Да, прав. Что еще хочешь услышать? Я и без него справлюсь" "Ты сам прекрасно знаешь, что это невозможно" "А я найду выход. Да, черт возьми! Если надо, то из-под земли достану ту библиотеку, о которой я ему наплёл. Кстати, очень интересная деталь для сюжета фантастической книжки" "Ее не существует, ты же знаешь. Как и не существует всего твоего вранья. Это не шутки, кацо [друг по-грузински], человеческая клятва ничто по сравнению с клятвой ИО. И снять ее может только он" "Сам знаю", – огрызнулся я и вернулся за пиджаком. "Ты ведешь себя хуже мальчишки" "Заткнись. Мамка нашлась" "С каких пор правда стала для тебя такой неудобной? Разве передо мной тот самый Берия, который просчитывал свою жизнь на много шагов вперед. Где твой прагматизм, где здравый рассудок, наконец?" Я покраснел от злости и начал мутузить несчастный пиджак о ствол дерева. Бил я его, пока снова не выдохся. У меня помутнело в голове – пустой желудок давал о себе знать – и я сел на землю, уперевшись спиной о ствол. "Да, я сам прекрасно знаю, что влип в полное дерьмо. Я просто еще до конца не могу понять, насколько сильно. Я совершенно не знаю, за что мне хвататься. Я не знаю..." В ответ последовала тишина, и я испугался, что снова остался один. В голове творилась каша. Мне срочно нужна была бумага и ручка, чтобы это все записать. – Чтобы это все записать...– горько повторил я, так внезапно представивший свой кабинет в особняке на Малой-Никитской. Я обнял свои колени и заплакал. Впервые за семь лет. Один посреди бесконечного леса.

***

Плакал я долго, пока все сдерживаемые годами слезы не вылились с меня. Я постепенно успокоился, лишь шмыгал мокрым носом и время от времени тяжело вздыхал. Я вроде и рад был, что меня никто не видел. Не хватало бы еще видеть меня таким. С другой стороны, мне очень хотелось, чтобы меня пожалели. Вообще, ужасная штука жалость. Льют в уши всякое радостное дерьмо, лишь бы человека успокоить. А это дерьмо потом имеет свойство не происходить, а человек привыкает к этому вранью «во благо» и каждый раз ведется. Но это было в обычной жизни. Сейчас мне не настолько не хватало слов, как тепла человечского тела. На ум сразу пришла Нино и её теплые преданные руки, которые всегда были рядом в трудные минуты. Я поспешил прогнать эти мысли, чтоб не накатила новая волна отчаяния и я не раскис окончательно. "Легче?" – милосердно прозвучал голос. Я не ответил. Вытер пылающее лицо рукавом и поспешил натянуть пиджак. "Без Никиты ты не справишься, – продолжил голос, – чтобы победить ИО, ты должен победить свою ненависть. Ты не он. Против зла нужно идти с чистым сердцем, а твое сердце наполнено злобой" "Как красиво говоришь. Символически. Сам знаю, что не справлюсь. Не глупый, – я вздохнул, – достал ты меня своими праведными речами. За Никиту печешься больше, чем за меня. А он, между прочим, хуже меня будет, прошу заметить. А ты говоришь победить мне свою ненависть. Ха! Мне его вывернутых кишок будет мало, чтобы успокоиться" "Ты собираешься жить с чувством ненависти и мести все оставшиеся тебе время?" "Если ты помнишь, я обещал отомстить" "А еще я помню, что ты обещал Симфониру" Я недовольно засопел и засунул руки в карманы брюк. "Что так раком поставят, что так" "Обещания надо выполнять" "Будь проклят тот день, когда я влип в эту авантюру" "За язык тебя никто не тянул" "О-о, еще один из той же оперы. Сам знаю, не нужно меня тыкать носом в собственное дерьмо! Я разгребал похлеще, разгребу и это" "Слишком много гордости в тебе, кацо. Ты ведь никогда с таким не сталкивался, почему не хочешь признать, что тебе нужна помощь?" "Вот че ты приелся, а? – взъерепенился я, жестикулируя рукой в сторону несуществующего собеседника. – Справлялся и сейчас справлюсь. Не было еще такой ситуации, которую человек не преодолел бы" "В земной жизни да. Но ты не по тем меркам судишь. В одиночку можно спасти мир, но сначала нужно спасти себя. С разрушенной душой никогда ничего не построишь для других, как и со злым сердцем не подаришь другим любовь. Если ты собрался уничтожить это Зло, подумай – чем ты лучше Его? Если ты собрался уничтожить Ненависть и всех Ей служащих, то начни эту битву прямо сейчас. Достань свой ножик и сделай харакири, ведь ты не лучше Её служащего" "Ладно-ладно, это ты загнул. Я со всем этим завязал, сам прекрасно знаешь. Ну... Да, хорошо, я злой и ужасный. И, возможно, это очень губит меня. Но ты хочешь сказать, что у меня есть из этого выход?" "Прости его" "Никиту?! Нет-нет-нет, это уже правда за гранью моего понимания. Простить того, кто уничтожил меня? Разве можно прощать Злу?" "Он не Зло. Он просто человек. А каждый человек совершает ошибки. В той или иной степени ужасные. Его поступок ужасен, бесспорно, но ты никогда не задумывался, почему он так поступил?" "Он-то? Пф, зад свой спасал, что же еще. Никакого скрытого благородства тут нет" "Смотри глубже. Ты ведь не знаешь, какую на самом деле жизнь прожил этот человек. И какие события толкали его на такие поступки. Человек от своей природы доброе и светлое существо, обстоятельства делают его жестоким" "Еще чего, не хватало мне делать психологический анализ. Я тебе не Фрейд и не Юнг. Да и нахрен мне это не сдалось" "Ты ведь даже не пробовал" "А он меня анализировал? Сомневаюсь. Ему вообще плевать. На всех и тем более на какие-то углубленные чувства и обстоятельства" "Но должен же кто-то в вашем дуэте сделать первый шаг. Почему бы не сделать его тебе? Так до бесконечности можно сидеть и не видеть ничего дальше своей гордости" "Ну а почему я? И вообще, – я махнул рукой, поняв, что в этом споре я не выиграю, да и была в этих словах некая истина, которую я, конечно же, не собирался признавать. – Хорошо, я возвращаюсь. Но возвращаюсь лишь ради себя и своих целей. Простить – не прошу. Считай, что этот спор ты выиграл на четвертину" Не дождавшись ответа (хотя чувствовал, как мой собеседник довольно улыбнулся), я поспешил в обратную сторону. Благо, шел я исключительно прямо, да шел так агрессивно, что труха и сухие листья перевнулись вверх-дном. Так что найти назад дорогу у меня не составило труда. Лес практически окутала темнота и мне приходилось частенько нагинаться, чтобы не потерять след. "Ну и долго же я шел. Тут на целый забег тянет" Я миновал стекающий с камня ручей и невольно потер поясницу, предчувствуя боль на завтрашнее утро. Поднялся холодный ветер, обжигая и так мое замерзшее тело. Я побежал рысцой, чтобы хоть как-то согреться. Бежал я не очень долго – впереди показалась опушка. Я побежал быстрее, пуская клубы разгораченного пара с ноздрей. Я выбежал на знакомую поляну. Из-за темноты нихрена не было видно и я двинулся наобум. — Никита! Мой крик разбился о сильный ветер. Он страшно завывал, нагиная старые деревья и поднимая в небо ночных птиц. "Вроде же тут где-то был... Пень!" – я подлетел к старой коряге. Сигареты сдуло ветром и они лежали рядом. Я мгновенно схватил их и, чуть ли не целуя, положил в самый, на мой взгляд, надежный карман. Тут же рядом я заметил чернеющие пятна на траве. Это была еще не успевшая высохнуть человеческая кровь. Я пошел по этому «следу». И с каждым таким пройденным пятном крови я невольно ужасался и уже откровенно не то, чтобы молился (мне было некому), но просил, чтобы Никита остался жив. Сжалился я или все-таки оценивал его как единственный объект своего спасения – над этим я не успел задуматься, так как увидел непосредственно виновника всех моих бед и сложившийся ситуации. Хрущев лежал на спине, безжизненно раскинув вдоль тела руки. Одежда до безобразия была разорвана и скомкана, и на съедение природным стихиям предостовлялось почти что полностью оголенное тело. Я тут же бросился к нему и, упав на колени, начал трясти за плечи. — Никита! Слышишь меня? – я хорошенько вмазал по его щекам. Они обожгли мои ладони мраморным холодом. "Только бы не сдох, пожалуйста" Я схватил его за запястье, затем прислонил ухо к окровавленной груди. И не услышал дыхания. Только еле слышный звук умирающего сердца давал понять, что Хрущёв уже на полпути в мир иной. — Не сегодня, черт белобрысый, не сегодня... Я взял его разбитую голову в свои ладони и слегка приподнял над землей. Мысленно сплюнув, прикоснулся губами к ледянному лбу. На мгновение вокруг меня все стихло. Внутри я почувстввовал с каждой секундой нарастающий тяжелый ком, который наполнял меня, будто я пустой колокол. Я становился все тяжелее и тяжелее, в ушах зашумело, меня зашатало. Еще секунда и мое тело как буд-то ударил разряд молнии и все ощущения тут же исчезли. Я открыл глаза. По моим рукам и пальцам побежали огненные «языки», как мы их называли. Они скрылись внутри Никитиной головы. Я, наконец, отлип от него и тут же Хрущев прерывисто вдохнул воздух и захрипел. — Должен будешь, – не дожидаясь, когда он прийдет в себя, я укутывал Никиту в собственный пиджак, – запускать «живой огонь» это тебе не на лыжах кататься, знаешь ли. Я взвалил Хрущева на плечи и двинул по более менее знакомому маршруту. Я старался не думать о том, что скорее всего до утра ни один из нас не доживет. Холод делал свое дело, и я дрожал, как дворовая псина зимой. Ноша хоть немного грела шею. Я время от времени прислушивался к Никите. Он громко дышал и что-то несвязное мямлил. А я все шел по ночному лесу. Здесь ветра почти не было – он гулял на самом верху, в кронах. "И сколько часов я вот так продержусь? И куда выйду? Лес он же может быть бесконечным. Пропал я. Пропали оба" Вдруг где-то очень далеко я услышал вой и похолодел. "Игра начинает принимать обороты. Волки сожрут или, может, на гадюку наступлю. Час от часу не легче" Мои руки настолько замерзли, что начали неприятно болеть. Я несколько минут смог вытерпеть, потом сбросил с себя ношу и, застонав, растирал затвердевшие пальцы. Из такой же оперы были пальцы на ногах, но их я еще мог пересилить. Без пиджака было невыносимо. Я вдруг завыл, пересилив желание закричать, и отчаяно оглянулся на одинаковые черные стволы. Идти было некуда. — Почему, почему так все через жопу выходит-то?! Я что есть мочи врезал в рядом стоящую ель и тут же согнулся, схватившись за костяшки. Мне уже хотелось не плакать, а выть вместе с волками. Это уже походило больше на анекдот, чем на реальность, и я не мог придумать даже самый идиотский выход из нашей ситуации. Хрущев заворочался под ногами и тихонько заскулил. "Ему же на земле еще хуже, идиот" Я поднял его и снова взвалил на спину. Решив, что умрем стоя на одном месте быстрее, чем в движении, я снова пошел, куда глядели глаза.

***

Казалось, я прошел километры, а пейзаж перед глазами оставался тем же, сводя меня с ума. Я не знал, сколько времени прошло. Может, всего несколько минут. Может, часы. Я шел в полуобморочном состоянии, еле переплетая ноги. Почти не открывая глаз (смысла не было) и время от времени натыкаясь на коряги. Звук шелеста под моими ботинками уже настолько приелся, что в некоторой степени даже убаюкивал. Я поднял голову, надеясь перед смертью увидеть то, что считал самым красивым творением природы, но даже они, звезды, были скрыты плотным слоем темных облаков. В этот момент моя нога зацепилась за что-то твердое и я рухнул на землю. "Какая глупая смерть..." – пролетела мысль в голове, и тут же силы покинули меня.