Ты да я, да мы с тобой

Лесник разбудил меня в самую рань, на улице было еще темно, как ночью. Я не отошел от глубоко сна и несколько минут просидел в прострации, потупясь в пол. Холодная вода взбодрила. Никита прокостылял мимо меня с неподступным видом такой же сонный и взъерошенный. — Умойся, – я брызнул в него холодной водой. — Отъебись, – буркнул Никита. — Давайте, гости дорогие, последняя трапеза, – подал голос лесник, приглашая за стол. – Так проведем же ее в добром здравии. Мы сели за стол. Душистая овсянка с малиновым вареньем и горячий чай приободрили меня. Не баранина, зато и просто, да еще и вкусно. Так, сев друг против друга, мы с Никитой уплетали завтрак. Старик опять пил с чашки непонятную бурду, по-отцовски глядя поочередно то на меня, то на Хрущева. — Ну, – произнес он наконец, когда мы приступили к чаю, – Кони у двери, теплая одёжа на печи. От вас только зависит доехать. — Как нам тебя отблагодарить, Григорий Фомич? – подал голос Хрущёв. — Добрым словом, Никита... Добрым словом и доброй памятью. — Странный ты, Григорий Фомич, – с долей иронии сказал я, – накормил, напоил, лошадей достал. Ничего взамен не просишь и даже не поинтересовался, кто мы и зачем в город едем. — А я человек простой, – не теряя улыбки, лесник подпалил свою трубку и пустил синеватые клубы дыма, – вы нуждались в помощи – я помог. А кто вы и какая у вас судьба, это уже ваши заботы. Я не базарная баба, чтоб всё знать. Я лишь временный попутчик в поезде, со мной было приятно провести время, но я в конце концов навсегда исчезну. А что до корысти, – он повернулся ко мне и лениво прикрыл глаза, – я старый человек, и осталось мне немного. Так почему мне оставшиеся года тратить на выгоду? Я лучше потрачу их на добро и буду счастлив. Да и когда в последний раз ко мне гости захаживали-то. Так что допивайте быстрее чай и в путь-дорогу, в путь-дорогу. Он хлопнул ладонями по столу и поднялся. Мы последовали его примеру и пошли одеваться. Лесник вышел во двор проверить лошадей, а я натягивал теплый ватник и валенки. Никита мучался со свитером. Рука еще болела, но он упрямо делал вид, что справляется. С штанами он возился еще дольше. Затем тоже натянул шапку-ушанку, заправил торчащие уши и, взяв палку, прочовгал к выходу. Я вышел за ним. Мороз ударил мне в лицо и мгновенно обкусал щёки. Потихоньку светало, и сквозь стволы виднелось предутреннеее холодное зарево. Земля покрылась коркой инея и попавшиеся под ноги ветки громко хрустели в блаженной лесной тишине. Лесник, держа лошадей за поводья, вел нас по лесу. Второго, что черный с белым пятнышком, я уже мысленно забрал себе. Что до Хрущёва, то он волочился сзади, пыхтя и сопя, пытаясь переступать через лесную труху и поспевать за нами. Я демонстративно вышагивал, почти поровнявшись со стариком. — В городе будьте осторожны, – обратился ко мне Григорий Фомич, – и поглядывай за ним. Нога еще не зажила, дам я тебе мазь, втирать будешь. Понял? — Сам вотрет. — Ну коли сам, то сам. Но мазь тебе даю, не потеряй, – он всунул мне маленькую коробочку в карман ватника. – И вот ещё, – лесник вытянул со своей жилетки сверток и приятул мне. — Что это? — Ну, не твой «Казбек», конечно, но тоже ничего. Скрутил тебе несколько папирос, а то все уши прожужал своим нытьём. — Спасибо, – искренне сказал я и бережно положил самокрутки во внутренний карман ватника – Ну вот, пришли. Мы вышли на протоптанню дорогу, которая петляла между деревьями и должна была вот-вот вывести нас из леса. — Ну, что ж, пора прощаться, – развел руками старик, – в добрый путь вам. Держи, Никита, – он всунул хмурому Хрущеву какой-то сверток, – это для вас еда. Ну, прощайте! Он слегка поклонился и неспеша пошел обратно. "Странный все-таки старик", – гладя коня по боку, подумал я. Ощупав гриву и погладив коня по морде, я легко взобрался в седло. Ноги и руки еще помнили во мне когда-то лихого ездока. И тут я с удовольствием обратил свое внимание на Никиту. Кое-как привязав свою палку к коню, он все распрыгивался. Потом, всунув не ту ногу в стремя, повалился животом на седло и перевесился, будто захваченый турками пленный. — Помочь? – я медленно повел коня в его сторону, сдерживая смех. — Да иди ты. Около минуты повертевшись вокруг своей оси, он, наконец, вселся в седло и схватился двумя руками за поводья Ударив пятками коня по бокам, Никита дернулся корпусом вперед в надежде, что четырехкопытное сдвинется с места. Ради удовольствия я еще несколько секунд понаблюдал за его подскакиваниями и лязнул коня по боку. Тот тут же дернулся с места и помчался вперед. Никита вцепился в лошадиную шею и, выкрикивая то ли угрозы то ли мольбу, унесся вперед. Я хохотнул и поспешил в догонку. Скакали по лесу мы недолго, вскоре он кончился, и мы оказались среди бесконечных полей. Не останавливая ход коня, я сверялся с начерченной стариком картой. Время от времени внутри возрастало волнение, когда рисунок не совпадал с местностью. Все-таки старик чертил по памяти, а в каком году он вообще сюда захаживал-то? Наши четрехкопытные спутники промчали нас полями, и мы очутились на, как говорят, большой дороге, ведущей в город. Карта была уже ни к чему, и я спрятал ее в карман. Мы скакали в полном молчании, лишь изредка оглядываясь, если кто-то из нас отставал. Никита уже неплохо держался в седле, но все равно со всех сил напрягал ноги, отчего морщился и ругался про себя. Солнце уже должно было войти в зенит, но его не было видно за густыми серыми облаками – предвестниками зимы. Окружающий степной пустырь глубокой осени, казалось, не менялся. "Степя, степя... Аж тошно становится. Как русские люди вообще могут здесь жить?"

***

После несколько часов беспрерывных скачек по дороге я проголодался. Свистнув своему напарнику, я повел коня на обочину под иссохшее дерево. Хрущев последовал моему примеру. Он спрыгнул с коня и тут же застонал, схватившись за ногу. — Думай, а потом делай, – сказал я, развязывая тугой узел шапки-ушанки. — Не подгавкивай на каждое мое действие. Я, наконец, сбросил с себя шапку и провел по остаткам волос рукой. Затем оглядел пустынную дорогу. Она была мне знакома. Я не раз ездил по ней на фронт. Но сейчас она была пустынная, еще необлагороженная и мне, тогда еще 35-летнему, еще не знакомая. — Слыш, еще несколько часов скачек и будем на месте, – не поворачивая головы, сказал я Никите. Он что-то гмыкнул. Я обернулся и придирчиво смерил его взгядом: — Физиономию смени на что-то более радостное. Хрущёв наигранно оскалился и тут же сплюнул, отвязывая свою палку от седла. Справившись с морским узлом, он прошкандыбал ко мне и грубо вырвал с рук карту. Посопев и покрутив её, он выругался себе под нос и также грубо и небрежно всучил мне её обратно в руки. — Ты перед кем спектакль ломаешь? – напрямую задал вопрос я. — Спектакль?! – мгновенно вспыхнул Никита. — Ты меня чуть не угайдохал и ты говоришь «спектакль»?! — Я, кстати говоря, тебя еще и спас. — Почему ты вернулся за мной? – странно сверкнул глазами Хрущёв. — Пожалел. — Врешь. — Хочешь сказать, ты этому не рад? Никита недовольно дёрнул губой и что-то промямлил себе под нос. — Может, хочешь узнать, какие у нас планы после того, как до Москвы доберёмся? – непринужденно спросил я. — Не у нас, а у тебя. — Значит, не хочешь? — Мне всё равно. — Тогда открой уши и внемли, – сказал я, провёв ладонью по бороде, – чтобы ты снова не выкинул никакой подобной хуйни, запоминай: как только достигаем Москвы, мы летим в 61-ый, ты там своих поднапряжешь, чтобы дали мне возможность побыстрее достать папку, и расходимся, как в море корабли. Ну, я сначала спасаю весь мир и тебя в том числе, потом расходимся. — Я должен увидеть сына. — Какого сына? – не понял я, ожидая какой угодно реакции, но не этой. — Леонида. Он сейчас жив, я должен увидеть его.[ Леонид Хрущёв – старший сын Хрушёва, погиб в войну] — У нас нет на это времени. Мы должны вернуться минута в минуту, пока нам смерть на пятки не наступила. Кстати, по твоей милости. — Я должен увидеть его, – как заевшая пластинка повторил Хрущёв. Я оторвася от недосягаемого горизонта и посмотрел ему прямо в глаза. Светлые, серые. С искоркой вызова и настойчивости. Злые. Но что-то в его лице было еще. Неистовая внутренняя мольба и подстрекающий восторг несвершившегося события. — Ты никуда не пойдешь, – стараясь сохранить спокойствие, сказал я. – ты от меня шага больше не отступишь и будешь делать то, что я скажу. Смерть дышит в спину, а тебе прогулки по прошлому устроить захотелось. — Я просто хочу его увидеть, разве ты не понимаешь? Просто увидеть. Это мой сын, мой ребёнок. Разве ты бы не воспользовался этим шансом? — Нет, – отрезал я, – такая твоя и его судьба, и вмешиваться в неё я тебе не дам. Его глаза замерли, а на лице мелькнуло отчаяние. — Ты просто бездушное животное, – прошептал он, сжимая кулаки. Его глаза вспыхнули и, тыкнув меня в грудь пальцем, он заорал: – Ты не знаешь, что такое потерять своего ребёнка! Не знаешь, что такое получать похоронку и... — Мой первый ребёнок умер, когда ему было три дня от роду! – теперь уже кричал я, – И мы с Нино его хоронили. Может спросишь, как я себя чувствовал тогда?! Ты никуда не пойдешь и на этом разговор окончен! Мы несколько секунд смотрели дпуг другу в глаза, желая их разодрать. Может, было бы лучше, набей мы друг другу морды. Но я сдержался, обещая больше не притрагиваться к нему. Никита сплюнул мне под ноги и, резко обернувшись, пошел в сторону лошадей. "Придурошный", – мысленно кинул в догонку я. В животе неприятно заурчало и я вспомнил, что смертельно хочу есть. "От сука. Не зря дед жрачку ему дал, а не мне. И сдесь свести хочет. Нет, отец, хрена с два. Я гордый, потерплю" Я достал дедовские самокрутки. Во рту сразу же появился привкус смолы. Я выпускал с ноздрей густые клубы едковатого хвойного дыма, надеясь, что сигарета перебьёт чувство голода. Но чем больше я курил и терпел, тем больше болел живот, и тем больше я становился злым. Для приличия еще несколько секунд посмотрев на бескрайний пустырь, я выкинул окурок и пошел к Никите. — Дед тебе еду вроде давал, – сказал я, сделав вид, что до этого разговора не было. — Ну, давал. И что? – безразлично ответил Никита, гладя своего рыжего скакуна по морде. — На двоих давал. — Разве? По-моему, он дал ее лично для меня. — Послушай, умник, – я начал закипать, – я прекрасно слышал, что он тебе говорил. Так что будь добр. — Не дам. Я засопел и приподнял брови. — Почему? — Потому что. У меня задёргалась верхняя губа и сжались челюсти. Никита даже бровью не повел, продолжая гладить конский загривок. — Так взрослые люди не договариваются, – скрепя зубами, просычал я. — А ты ударь меня, – он взглянул мне прямо в глаза. – Ударь, отбери силой. Ну же, ты ведь это умеешь. Слюна в моем рту снова стала сладкой. В груди вспыхнул жар, разрывая внутренности на части. Он был сильнее меня. Этот гадкий маленький человек. Я понимал, что из этого спора он выйдет победителем. И не потому, что желаемый объект находился у него во внутреннем кармане, нет. Моя ярость и злость разбивалась о его спокойствие, о его надменность. Вспыхни он, я сжег бы его тут же. "Почему ты такой спокойный, – не отрываясь от его наглых глаз, недоумевал я. – Вспыхни. Зажгись. Вспыли. В этом твоя натура. Ну же, Никита, давай" Дьявол внутри меня кувыркался от бессилия, раскалив голову до такой степени, что, казалось, с ушей повалил пар. Моё обещание, как железная рука, сжала пальцы на шее, не давая сдвинуться с места. Я одновременно благодарил и ненавидел себя за это. Хрущёв продолжал смотреть на меня, но теперь в его глазах читался страх. Он задрожал, и копытное животное с интересом посмотрело на своего хозяина. Я понял, что моя рука занесена для удара. Я тут же отвел взгляд и, растерянный, медленно опустил сжатый кулак. Хотелось сказать «прости», но я тут же осёкся и, стараясь не пересечься глазами снова, сказал короткое: «поехали уже». Я только собирался запрыгнуть в седло, приняв ужасный голод как неизбежное, как вдруг услышал стон и скулёж. Никита качался на земле около копыт животного, держась за левую ногу и подвывая. — Что случилось уже? – подойдя, спросил я. — Да подвернул, пусть она скрутится к ёбаной матери! Я немного постоял над ним молча, выжидая момент, когда первая волна боли стихнет. — Старик мне мазь давал, – как бы между прочим сказал я, раскачиваясь на носках, – говорил, что вроде для твоей ноги. — Ты бы еще час постоял помолчал – рявкнул Никита и зажмурился от боли, – давай ее сюда. — Не дам. — Не понял. — Не дам говорю. — Сученыш, – просычал Хрущёв, сверкнув глазами из-под лобья. – За жрачку отдашь? — Может быть, – спокойным голосом ответил я, победоносно улыбнувшись. Никита полез во внутренний карман ватника и вытащил сверток. — Мазь сюда, – он протянул еду. — Сверток отдай сначала. — Мазь сюда, – повторил Хрущёв, повысив голос. Хмыкнув, я кинул ему металлическую коробочку и схватил с его ладони сверток. Тут же развернув, я жадно вгрызся в душистый хлеб с аккуратно положенным сверху обжаренным мясом. С жадностью проглотив увесистую часть свёртка, я тут же подобрел и почувствовал мир немного по-другому. Злость мою как рукой сняло и, засунув остатки еды себе в карман, я обратил внимание на копошившегося на земле Хрущёва. Тот стащил с ноги валенок, размотал тугую ткань бинта и, с охами-вздохами, втирал зеленоватую мазь в лодыжку. Кожа на том месте покраснела и распухла. Около выпирающей косточки виднелся здоровый синяк ядовито-зелёного оттенка, который достался ему ещё от меня. Закончив с этим, Никита ворочался с бинтом и всё никак не мог завязать по-человечески. — Дай сюда, – я забрал с его рук бинт, – беспомощное. — Только аккуратней. — А ты не дёргайся.

***

Я был прав. Скакали мы еще часа три, если не больше. Наконец, впереди показались дома посёлка и мы, уставшие, но подбадриваемые чувством скорого возвращения в родной город, погнали скакунов быстрее. Миновав несколько дореволюционных мазанок, мы спросили дорогу у пожилой старушки. Мастерская сапожника находилась у самого выезда из села. Такая же старая мазанка с деревынной треугольнообразной крышей примостилась между домами вплотную к заросшему саду. У дверей висел знак сапога, скорее всего сделанный из чугуна, колыхающийся на ветру, как ветряк. Мы остановили коней возле плетенного из лозы забора. В этот раз Никита был более предусмотрителен и спрыгнул с коня мягко. С серых туч начал накрапывать мелкий дождь и, привязав лошадей к забору, мы поспешили под навес. Я постучал в двери. Тишина. Постучал ещё раз. — Приехали, – прокомментировал Никита мне под руку — Тихо! Вроде шаги слышны. Дверь резко распахнулась. На пороге стоял невысокий ссутуленный человек с молотком в руках. Маленькие глаза сморели из-под нахмуренных бровей строго и как-то неприятно. — Кто такие? — Нас Григорий Фомич к Вам отправил, – успел быстрее за Никиту ответить я. — А-а-а, – человек тут же улыбнулся и отвёл руку с молотком за спину. – Прощения просим. Ну, проходите-проходите. Он пропустил нас в холодный полумрак своего жилища и захлопнул дверь. Я слегка насторожился. Почему-то мне был неприятен этот человек. Пока я старался понять причину своей нериязни, так званый Савва провел нас по коридору и завернул в одну из боковых комнат. — Раздевайтесь-раздевайтесь, – суетливо тараторил он, – сейчас чайка вам заварю. Сейчас. — А-а документы у вас? – бесцеременно спросил Никита. — Конечно-конечно, – улыбнулся сапожник. – Не смейте волноваться. Он скрылся в коридоре, приговаривая что-то под нос. — Ну наконец-то я отдохну, – Хрущёв сбросил с себя шапку и плюхнулся на стул, протянув ноги, – еще и чаек попью. Красота. Эй, ты куда? Я приставил палец к губам и на носочках вышел в коридор. Хозяин квартиры копошился в дальней комнате. Я прислонился спиной к стенке и аккуратно выглянул из-за косяка. Савва, нервно оглядываясь, лез на стул у окна. Не смотря на и так пасмурный день, оно было плотно зашторено. "Что-то тут не чисто"– нахмурился я. Сапожник потянул за верёвку, и штора поползла вверх, впустив в комнату дневной свет. "Это засада" – молниеносно мелькнуло в моей голове. Не раздумывая, я опрометью бросился назад и, шепнув Никите короткое: «ни звука», схватил его за руку и потащил к выходу. Я оказался прав. Как только мы попали во двор, где-то зашуршало, где-то треснуло, и с другой стороны дома началось какое-то движение. Времени выстраивать стратегии у меня не было, поэтому я сразу потянул Никиту к лошадям и на ходу молил кого только можно, чтобы в этот раз он запрыгнул в седло с первого раза. — А палка... Хрущёв, не понимая просиходящего, рассеяно оглядывался и сделал неуверенное телодвижение в сторону дома за забытой вещью, но я грубо толкнул его к лошади и, шикнув, запихнул в седло. — Стоять! – прогремело где-то совсем рядом. Я ринулся отвязывать лошадей, как вдруг воздух разрезал резвый свист. Никитин конь тут же кинулся наутёк быстрее ветра, как будто по волшебству лавируя между пулями. Я вскочил в седло и, не успев опомниться, уже рассекал холодный воздух, догоняя взбесившегося рыжего коня. — Что бы ни случилось, не останавливайся! – крикнул я вцепившемуся в лошадиную шею Никите, предчувствуя спиной погоню. Я не ошибся. За нами скакало пять чекистов, хлеставших своих коней по шелковистым бокам. Мы за несколько секунд проскакали поселок, за ним уже виднелись стены древнего города, посеревшие от непробивающегося из-за туч солнечного света. Дождь хлестал по лицу и заливал глаза. Шапки-ушанки так и остались лежать на столе, и теперь моя голова была вся в распоряжении бушующей стихии. Вода лилась за воротник, обдавая ледяным холодом мою напряженую спину. Кони резво преодолевали грязь и размытую глину, с каждой секундой приближая нас к могучим стенам. Я время от времени оборачивался. Два чекиста отстали от своих товарищей, остальные три взмыленные лошади со всех сил старались не отставать, но всё же нашим коням они были в неровень. Мимо размытыми серыми красками замелькали люди и повозки. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем большее количество людей, животных и машин попадалось мне на глаза. Я хотел развернуть коня, боясь, что в город нам точно пути нет, и мы вскоре расшибемся о какую-то машину или банально застрянем в людской толпе. Но мой чёрный четырёхкопытный друг и не думал слушаться меня. Он даже не отреагировал, когда я ударил его пятками по бокам, а, казалось, пустился в бег еще резвее. Мимо меня всё пролетало с бешеной скоростью. Не успел я моргнуть, как мы промчались мимо городской заставы, опешевшей от такого зрелища. Я уже подумал, что пронесло, но вдруг мой конь встал на дыбы, и я чуть не вылетел из седла. Вокруг меня окружала беснующаяся от страха толпа. Кто посообразительнее, тут же рассыпались в разные стороны, только бы не попасть под острые копыта. Мой конь встал на задние ноги и, лихо заржав, ударил копытами о землю, бешенно вращая черными глазами. Вдруг моё правое ухо оглушило и обожгло. Я инстинктивно схватился за голову и пригнулся к лошадиной шее. Животное попятилось и, перескочив через людское море, тут же рвануло вперед с пущей скоростью, обминая лужи и уворачиваясь между перепуганными прохожими. Как по волшебству, пули летели рядом с нами, не зацепляя ни меня, ни это удивительное создание. Видимо, преследователи отстали в образовашмся людском водовороте, и я тут же свернул коня в первый попавшийся закоулок. Гнал я его до тех пор, пока перед глазами не мелькнула надпись «Безымянная улица». Конь, как по команде, остановился и устало склонил голову. В резко наступившей тишине я услышал нарастающий стук копыт со стороны соседнего закоулка между домами. Из-за угла грациозной поступью вышел рыжий конь и остановился напротив меня, победоносно цокнув о брусчатку подковой. Никита смотрел на меня увеличеными от адреналина зрачками, вцерившись в лошадиную шею и комично вытянув ноги. Я несколько секунд смотрел на него и рассмеялся: — Это тебе не на съездах с трибуны языком чесать. — Уж лучше чесать... – Хрущёв отлип от рыжей шеи и обмяк в седле. Он выдохнул и тоже улыбнулся. – Ну и ну. Ха! А мне понравилось. — Ну ещё бы. — Стой. А ну повернись, – Никита крутанул в воздухе пальцем, – у тебя там... Я провёл рукой по щеке. На пальцах осталась липкая кровь. Видимо, пуля всё-таки задела хрящевидные ткани. — А, пёс с ним, – я вытер щеку рукавом. — На, – Никита кинул мне носовой платок, – прижми к уху, чтобы в кровь никакая зараза не попала. Я послушался его совета и слез с седла. Мой спаситель настойчиво ткнулся мордой мне в грудь и фыркнул. Черные глаза смотрели на меня с какой-то наивностью и, в то же время, с мудростью. Конь заржал, прощаясь, и, слегка поклонившись мне, поспешил удалиться. За ним, не отставая, последовал рыжый, грациозно переставляя копыта. — И теперь скажи, что старик не колдун. — И я о том же, – согласился я. – И не такие вещи видел, мне-то не впервой, но для тебя встряска будь здоров. — Как думаешь, Фомич сдал? — Нет, вряд ли. Хотел бы – в первый же день уже на нарах отлеживались. Савва обычная крыса продажная. Видимо, от старика что-то перепало и решил одним ударом двух зайцев – ещё и госорганы подключить. Такое время – много чего пообещать ему могли, страна еще не от всей заразы избавилась после гражданской. Ну, зато, как оказалось, в Москву можно и без паспортов. Ха! Ладно, это еще не самое страшное, что могло бы быть. Пошли уже, пока Народный Комиссариат не очухался. Я пошел вперед, но, не услышав шаги своего напарника, оглянулся. Тот стоял недвижимо, смотря в сторону стального индустриализированного города. — Нет! – я встал перед ним, – мы теряем время. — Лаврентий, ну пожалуйста. Его голос прозвучал так спокойно и жалобно, что я невольно приподнял брови и отступил. Я прекрасно понимал, что он чувствует. Я помнил тот момент, когда застал его полностью разбитым после гибели сына. Когда в его глазах угасла жизнь и сил жить дальше не было. Сейчас в этих глазах вселилась надежда, и как бы я его ненавидел, но мне стало жаль его. — Послушай, – сказал я непривычно для себя тихим голосом, – я знаю, как сильно ты хочешь его увидеть, но пойми, что ради одной встречи ты рискуешь не только своей жизнью, но жизнью, как минимум, всей своей семьи. Всех остальных детей. Ты был с ним столько, сколько было нужно и не стоит вмешиваться в тот порядок вещей, который существует. — Я был с ним слишком мало. Слишком. Лаврентий, пожалуйста. Я просто взгляну на него издалека и всё. Просто посмотрю в последний раз на его улыбку и обещаю тебе – я исполню всё, что ты попросишь. Его глаза умоляюще смотрели на меня. Я слегка отсупил, сбитый с толку нахлынувшими эмоциями. Ведь это был его единственный шанс увидеть Леонида. Я чуть было не сказал «хорошо», но тут же вспомнил, какой человек на самом деле скрывается под этими просящими добродушными глазами. — Нет, – отрезал я. Мои кулаки сжались, и я с былым презрением взглянул на него, – ты не будешь вмешиваться в то, что идёт своим чередом. Нужно было о сыне думать, когда живой был. Начал ценить и скучать по нему только после того, как потерял? Не-е-ет, Никита, всё. Больше мы к этому не возвращаемся. И хватит уже стоять, мне еще твою хуйню расхлёбывать, если там еще осталось, что расхлёбывать. — Ты, бессердечная гнилая гнида, – Никита посмотрел на меня так тяжело и мстительно, что я слегка отпрянул, – Я сына твоего мог и убить. [После ареста Лаврентий Берии его сын также был арестован] Он жив по моей милости. Пока. Мои глаза на мгновение вспыхнули, но меня тут же отвлёк приближающийся звук трещащего мотора с соседней улицы. Грубо схватив Никиту за шиворот, я толкнул его на Безымянную. Пространство за нами затянулось еле видимой прозрачной плёнкой. Спустя несколько секунд мимо прогромыхала старая развалина дореволюционного образца с сидящем около водителя сотрудником НКВД. Я кивнул Никите на четырехколесный агрегат, намекнув, что сейчас спас нас обоих. Он сщурил глаза и засопел, но промолчал. Сплюнув мне на ботинки, Никита похромал вдоль аллеи, к которой когда-то приехал на самодвижущимся ЗИС-11. Я последовал за ним, с удовольствием зажав между зубами самокрутку. Я никогда не знал, что это была за улица, историю которой мне толком не могли рассказать ни Авирам ни Женя. Догадываться приходилось самому и, взвесив разные мнения, я пришел к выводу, что это был так называемый временной узел или временная яма. Место, куда был помещен лишний временной сгусток энергии. Так происходило, когда високосный год выталкивал какой-то лишний день, и именно этот день был помещен, как ненужный, в какое-то место, как, например, наша Безымянная. Или же на стыке двух веков. Но это тоже всё были мои догадки. С этим явлением я ещё мог как-то разобраться, но вот с жителями этой улицы дело обстояло намного сложнее. Если улица с каждым днёс менялась, то люди как застряли в том вискосоном дне, так в нём столетиями и находились. Бесконечная жизнь. Ужас, аж передергивает. Но те никогда не жаловались и вообще даже были счастливы так жить. Точнее, они даже не знали, что живут вечность и весь мир для них это одна маленькая улочка с зелёным парком. С некоторыми из них я неплохо общался. И, на удивление, они никогда не спрашивали кто я и откуда, принимая мои появления с разрывом в несколько десятков лет как должное. — Гамарджоба! [Приветсвие по-грузински] – крикнул я двум пожилым армянам, играющим в совсем новой деревянной беседке в нарды. — Бари ор! [Добрый день по-армянски] – дружно ответило мне два голоса с грубым кавказским акцентом. Никита с удивлением разглядывал их. Я видел, как его корёжило от непонимания и желания позадавать вопросы, но он продолжал строить из себя обиженого мальчишку. Но когда мимо прошел, поздоровавшись, парень в кремовых брюках, он всё-таки не выдержал. Я объяснил ему то, что знал сам. Тут особо не было чего умалчивать, тем более я сам точного обьяснения тому не знал. Так, делая предположения, мы дошли до знакомого подъезда. Никита слегка остыл, но изо всех сил старался задавать вопросы холодно и незаинтересовано, что получалось у него довольно плохо. Мы поднялись на первый этаж, и я на всякий случай дёрнул двери, но, как я и думал, они оказались запертыми. — Может, вышел куда? – спросил Никита. — Если бы. Его вообще здесь нет. — Как нет? Я вздохнул, копошась в транзисторном щитке в поисках спрятанного ключа, уставший пояснять Никите понятные мне вещи: — Авирам даже еще не знает о моем существовании. Мы с ним познакомились... – я задумался, – Вроде на земле тогда был 1960-ый. Та где ж он есть-то... — Ничего не понимаю, – медленно помотал головой Хрущёв, – если вы познакомились в 1960-ом, то откуда квартира? Откуда машина времени? Почему ты ищешь ключ, если его впринципе еще не существует? — Слишком много вопросов на одно предложение, – я, наконец, бросил копаться в проводах, уверевшись, что ключа там нет. – Квартира и машина здесь были всегда. Откуда они взялись, – я присел около замочной скважины и прищурился, бессмысленно тыкая в нее пальцами, – пёс его знает, я в такие углубленные вещи не был посвящен. Что ты там еще спрашивал? А, ключ. Перед тобой, Никита, – я выровнялся и снова встал у транзисторного щитка, – единственное в мире приспособление, в котором время идет с точностью наоборот. Если положить сюда какую-ту вещь, то в 1961-ом году на этом же месте эта твоя вещь появится. Также и наоборот. Я подумал, что бросил сюда запасной ключ, выходил из квартиры . Значит, не положил. Ладно. Я отошел на расстояние, которое позволяла лестничная клетка, и, разбежавшись, впечатался плечем в дверь. Она закряхтела, но не поддалась. Я разбежался снова. Петли зарепели. — Может... – начал Никита, но в этот момент я налетел на дверь в третий раз ,и она, наконец, открылась. Я ввалился в знакомую прихожую и, на ходу сбросив с себя ватник и валенки, сразу же пошел в комнату с одиноко стоящим на круглом столике лакированным телефоном. В углу комнаты, около кровати, стояла деревянна тумба, на внутренее содержание которой я очень надеялся. Я достал с полки внушительную стопку бумаг и тетрадку. Но сколько бы я не листал, нужной мне информации там не было. — Всё не то, не то... – бубнел про себя я, листая сводки Иллария, комунальные счета и пособия для умерших не своей смертью, – «как приготовить запеченную утку»? Очень интересно... — Ну и жарко тут, – прозвучал голос за моей спиной. – Что ты ищешь? — Инструкцию, как завести эту чертову машину. — И как, получается? — Да нихрена, – я сердито абы как запихнул все обратно и закрыл дверцу. – есть один способ, но... Хрущёв вопросительно посмотрел на меня. — Ладно, – махнул я рукой и неуверенно подошел к телефонному аппарату. "Ну же, трус, он тебе ничего не сделает" Я крутил колёсико с цифрами, заранее неприятно холодея внутри. Затаив дыхание, я приложил трубку к уху и напряженно слушал противные гудки. — Я слушаю, – наконец их прервал знакомый голос. — Мавр?... – глупо переспросил я и виновато привстал на носочки. — А-а-а, – защипело в трубке, – Лавренти-и-и-й... — Слушай, тут такое дело... — Дело?! – запищал надтреснутый голос. – А теперь положи трубку и отойди от нее на расстояние трех километров. Я считаю: раз!... — Мавр, ты не выслушал... – затараторил я, жестикулируя свободной рукой. —... Два! — Я нашел то, что искал! Слышишь? Обратный отсчёт остановился. — Лаврентий, – строго сказал голос, – я скуручу тебе шею, слышишь? Как нашел? — Долгая история, – протянул я, посмотрев на опешевшего Никиту, и оперся о стол, – Мне нужно попасть в 61-ый год, но без Авирама я не могу, Мавр, пожалуйста... — Нет. Нет, нет и еще раз нет! С меня достаточно. Мало нам того, что ты устроил? Мало нам последствий? Вон, Авирам с тобой повелся, и что в итоге? Я с тобой дело иметь не хочу. Звони кому-нибудь другому, мне прекрасно известны твои «я уже», «я почти». Ты думаешь, я не знаю, что произошел временный разрыв в 49-ом году? И я не сомневаюсь, что в этом замешан ты. Что, побледнел? Глаза забегали? Я могу передать это туда, где этому очень не обрадуются. — Мавр, я всё исправлю, – затараторил я, покрывшись холодным потом, – я обещаю. Я правда в двух шагах, чтобы вы забыли о Гоморе раз и навсегда. Ну я же не прошу многого! Дай мне добро слетать в будущее, я все исправлю. — Исправишь? Ты когда обещал исправить? А? А ты трубку-то не затуляй от своего дружка, думаешь, я не вижу? Динамик в трубке резко зашипел, и голос растрещался на всю комнату. — Вот что, товарищи. Обеих касается. Если в течении 24 часов до меня не дойдет весть, что ИО и вся его братия мертвы, я обоим вырву селезенки, ясно? Мы одновременно закивали головами. — Один единственный раз, Лаврентий. Помни мою доброту. На том конце провода замолчали. В ту же секунду верхний динамик трубки изсказился, и из него вылезла тонкая рука в стальном гнущемся зеленом рукаве и белой перчаке. Палец уверенно покрутил цифры, набрав неизвестную мне комбинацию. — Скажешь, Мавр разрешил. И помни, – рука погрозила мне пальцем, – их осталось всего двое. Рука исчезла в динамике телефонного аппарата. — Кого двое? – ошарашенно прошептал Хрущёв, таращась на меня глазами. Я промолчал. На том конце провода послышался голос связистки: — Слушаю. — 1961 год, пожалуйста. Мавр разрешил, – поспешно добавил я. Комната вокруг завертелась и сузилась до одновременно гигантских и крохотных размеров. Где-то возле меня Никита вцепился в стол, послышались непонятные звуки. Мы летели к концу. К моему хорошему концу.