Ты да я, да мы с тобой

В маленькой двухкомнатной квартире вспыхнули два ярких света, и через мгновение с громким глухим стуком на сером от пыли советском ковре появились две мужские фигуры. Один из них так и стоял, держа трубку у уха, другой, с поднявшимися дыбом волосами, намертво приклеелся пальцами к деревянной крышке стола. Первым пришел в себя Берия. Он положил трубку на место и огляделся. Квартира была, мягко говоря, запущеной. На столах лежал толстый слой пыли, окна были задёрнуты, комнаты таились в полумраке. — Авирам! – крикнул маршал и ушел в другую комнату. – Авирам, где ты? Хрущёв отлип от стола, диковатыми глазами смотря перед собой. В его голове творился непередаваемый хаос из вопросов, обрывков фраз и попыток совместить это в целую картину. — Авирам! – Берия мелькнул в дверной раме и прошел в сторону кухни. "Ну и жарко, как у черта в пасти" – Никита Сергеевич наконец словил единственную подтвержденную мысль в своей голове. Он стащил с себя всё тёплое, оставшись в матерчатых черных шортах и в белой майке лесничего сына, которую Фомич так бережно отдал ему. В комнату медленной поступью вошел Лаврентий Павлович, туманным взглядом смотря перед собой и хмуря брови. Он остановился, потупясь в пол с замершей в воздухе рукой. Затем медленно поднял глаза на Никиту. На его лице мелькнул ужас. — Что такое? – тихо спросил Никита. Мегрел попятился, ощупал рукой стальную быльцу кровати и сел. — Ничего не понимаю... – его глаза нервно бегали из стороны в сторону. Он больно прикусил нижнюю губу и время от времени поглядывал на Хрущёва, как будто убеждаясь в чём-то. Никита Сергеевич не шевелился. Теперь он сам чувствовал себя умалишенным. И чем больше он так стоял, тем больше количество вопросов в его голове сводило с ума, и в конце концов он не выдержал: — Да что, твою мать, происходит?! Берия поднял на него черные глаза: — Ты мёртв. — Что? — Мёртв. Теперь уже генсек мягко осел на пол, вот-вот готовый заплакать от непонимания, и умоляюще смотрел на Лаврентия Павловича. Тот нервно закурил самодельную папиросу и потупился в одну точку. — Ты должен был постареть, – наконец сказал он. – Помнишь, ты молодел, когда возвращался в прошлое? Сейчас тебе должно быть 67 лет, но каким ты был в 1934-ом году, таким и остался. Если так произошло, значит тебя нет в живых. — Но как же я мёртв, если я жив? — В том то и дело. Я ничего не понимаю, – Берия схватился за голову и стукнулся лбом о колени, – не понимаю... Авирама нет. Ты умер. Что за чертовщина.... Хрущёв смотрел на стонущего Лаврентия и думал о том, что если он умер, то это и есть загробный мир. Но его стало смущать, что этот мир далеко не такой, каким он был в рассказах его набожной матери. Где-то должны быть мытарства. А, может, это они и есть? Берия резко поднялся и подошел к окну. Он одним движением отшторил плотные занавески, и оба тут же ахнули. Красное небо багровело рваными кусками черных облаков, окрашивая дома в ужасный кровавый оттенок. Комната погрузилась в неживой пурпурный цвет. Даже через стекло чувствовалось, что воздух как будто замер, загирмитизировав каждое растение, скорее походящее на окаменелый безжизненный экспонат. На улице не было видно ни одной живой души. — Это что еще за хрень... – прошептал Никита Сергеевич. Мегрел погибал внутри, разрываясь на части от наполнившей его пустоты. Он хватался за любую вспыхнувшую надежду и твердил себе, что скоро он всё поймёт, скоро придумает, что делать дальше. Но как только кровавый пейзаж окрасил его черные глаза в раскаленные угли, он понял, что пропал. Он еще не знал, как и почему, но уверенность неизбежной гибели сковало тело и уткнулось острием ножа между лопаток. Тошнотворная слабость вцепилась в ноги, он побледнел и зашатался. — Лаврентий? – Хрущёв крепко взял его под руку. – Что такое? Что? Маршал промолчал, потупив глаза в пол. Генсек усадил его обратно на скрипучую кровать и пошел в кухню за водой. Маленькая, когда-то уютная,  комнатка была погружена в красноватый мрак, отчего казалась жуткой. Около стола лежал разбитый графин с позеленевшим от времени стеклом. Никита Сергеевич набрал из крана воду в граненный стакан и прохромал обратно в комнату. — Ты пей, – он всунул стакан Лаврентию в руки, – от жары плохо могло стать. — Нам нужно сейчас же на «Малую-Никитскую», – игнорируя его слова, сказал Берия, – нужно достать папку. Любой ценой. Это наше единственное спасение. Так, – теперь он обратился к Никите, – шуруй в другую комнату, в моём шкафу лежат летние вещи. Найди что-нибудь, – и в догонку крикнул: – Мне только оставь! Хрущёв натянул на себя тёмно-коричневые брюки и туго затянул поясом. Они волочились по земле и катострофически обвисали. Он всунул ладони в необьятные карманы и, ойкнув, выдернул левую руку. На костяшке указательного пальца блестели капельки крови. Мужчина аккуратно просунул руку снова в карман и достал поржавевшее бритвенное лезвие. "И начерта оно здесь?" Подкатив волочащиеся штанины, генсек принялся искать рубашки. На плечиках висела только одна, и он снял её, прикидывая, кому та достанется. — Брюк с тебя достаточно, – из-за спины появился Берия и выхватил с его рук рубашку. Никита попытался что-то возразить, но его тут же грубо оборвали. — Шевелись быстрее, – рыкнул Берия, натягивая на себя чёрные брюки. Маршал скинул с себя всю верхнюю одежду и перерывал шкаф в поисках оставшейся майки. — Откуда у тебя это? – спросил Хрущёв, заметив на его спине белую широкую полоску шрама, которая бежала вдоль позвоночника и скрывалась под кудрявыми волосами на голове. — Не твоего ума дело. Да где же она... Он, наконец, вытащил со шкафа единственную оставшуюся майку, надел поверх неё рубашку и присел у нижней полки. — Не будешь чувствовать себя таким ущемленным, если скажу, что нам двоим прийдется идти босяком?

***

Никита Сергеевич еле поспевал за вышагивающим тяжелой поступью Лаврентием Павловичем и, стараясь меньше наступать на левую ногу, хромал за ним. — Быстрее можешь, нет? – кинул сердито через плече Берия. Сухой застывший воздух резал легкие, пересушивая горло. На улице алое небо казалось еще ужасней, и Никита старался не поднимать глаз. Недавно совсем новая и ухоженная улица стала похожа на развалины после бомбёжки. На фоне кровавого неба заброшенные черные дома казались развалинами замка злой колдуньи. Деревья и вся растительность как будто были покрыты воском и отдавали безжизненным выцвевшим оттенком. Горячий растресавщийся асфальт врезался в ступни маленькими зубчиками. — Может, обьяснишь мне? – не мог угомониться Хрущёв, с трудом поровнявшись с Берией. — Что обьяснить? – огрызнул маршал. – То, что я сам не знаю? Не задавай мне никаких вопросов и помолчи, ради Бога, хоть 10 минут. Мужчины миновали «Безымянную» улицу и еле видимая прозрачная гладь пропустила их на «Малую-Никитскую». — Лаврентий, – не унимался генсек, – я имею право знать, что происходит. Берия засопел. — Не делай вид, что не слышишь меня! – скача на одной ноге, возмущался Никита Сергеевич. – Я пустое место или что? Я требую. Уже требую обьяснений, это переходит всякие... Он налетел на резко остановившегося Лаврентия и больно впечатался носом в его плечё. Перед ними лежали куски каменного забора, за которыми виднелся почерневший развалившийся особняк. Второй этаж зиял острыми кусками оставшихся стен, которые упирались в багровую тучу и походили на зубы огромного чудовища. Лаврентий Павлович поспешил к двери, ведущей на первый этаж со стороны двора. Он вбежал по растрескавшимся ступеням и скрылся среди жутких черных стен, обходя некогда знакомые сердцу комнаты и стараясь не смотреть на разрушенные места воспоминаний. — Ну а как же! – всплеснул руками Хрущёв, дохромав до лестницы. – Зачем ждать Никиту? Никита у нас пустое место. Боже мой, когда же это всё кончится... Вытерев взмокший лоб, он зашёл в чёрную развалившуюся коробку, наощупь передвигаясь между комнатами. Ему стало жутковато среди сплошных полутёмных коридоров. В полнейшей застывшей тишине его гулкие шаги эхом отдавались от безжизненных стен. По спине пробежали мурашки, и чувство впившихся в затылок глаз с каждой секундой становилось всё больше. Никита нервно обернулся. Густая тьма смотрела на него, и казалось вот-вот с неё выползет что-то страшное. — Лаврентий! – позвал Хрущёв, запаниковав. – Лаврентий, где ты? Он прошёл столовую, где когда-то сам обедал вместе с хозяином особняка. Куда-то подевалась вся мебель и великолепная большая комната неприятно резала глаза краснотой, льющейся из безстекольных рам. — Лаврентий! – жалобно крикнул Никита. – Лаврентий Павлович! Он вышел в небольшой коридор. Впереди виднелись раскрытые навстежь двери Бериевского кабинета. В центре комнаты стоял сам его хозяин. Красный свет освещал широкую спину, выделяя черными теньми выпирающие лопатки. Генсек тихо подошел к нему и заглянул через плечё. В руках у Берии была серая папка в кожаном переплете. С первого взгляда казалось, что она была пустой, но привыкший к темноте глаз выловил небрежно скомканый клочок пожелтевшей бумаги. «Победила дружба» гласили круглые скачущие буквы. — Это же мой почерк... – Хрущёв аккуратно взял артефакт двумя пальцами. Берия посмотрел на него пустыми бездонными глазами. — Этого быть не может... – одними губами еле слышно прошептал он. – Этого просто не может быть... Папка выпала у него с рук и глухо стукнулась о паркет, подняв облако пыли. Глухой стук разнесся по особняку, отозвавшись громким эхом. Воздух снова застыл, дая первенство гнетущей тишине. Берия стоял неподвижно. Его замершие на весу руки задрожали. Он поднял голову и посмотрел на Хрущёва обезумевшими глазами. Он как будто весь осунулся и постарел. Черные складки морщин стали ещё глубже, а седая борода делала его похожим на старика. — Лаврентий? – испуганно спросил Никита Сергеевич, невольно отпрянув от него. — Это ты во всём виноват... Черные глаза стали страшными и как будто чужими. Сам Лаврентий, казалось, увеличился в размере, и Хрущёв инстинктивно съёжился, преодолевая желание забиться в угол. — Ты... – зашипело что-то со рта хозяина особняка, – гадкий мерзкий ублюдок. Это из-за тебя это всё произошло. Из-за тебя! Из-за тебя! Радался вопль, и Берия со всей силы ударил по письменному столу рукой. Его глаза налились кровью, на виске запульсировала узловатая вена. — Если бы не ты, блядский сын, если бы не ты! – орал он, плюясь слюной и сметая вокруг всё, что попадалось под руку. – Это из-за тебя, урода, это произошло! Ты разорвал временную петлю! Ты! Это был мой последний шанс, но из-за тебя, – внутри Берии закрокотало, и особняк содрогнул надрывающийся истеричный визг, – Если бы не ты, я бы жил! Просто, твою мать, жил! Ты мне жизнь сломал, слышишь?! Жаль мать не надорвалась, когда тебя в животе носила, мразь! Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу! Острые, как лезвие ножа, слова разлетались по комнате, врезаясь в стены. Несколько осколков вонзилось Хрущёву в грудь, но он этого не заметил. Он лишь стоял, не в силах пошевелиться от шока. Ему снова показалось, что это происходит не с ним, и жуткий монстр с горящими глазами это всего лишь очередной ночной кошмар. Берия, будто взбесившееся животное, одним прыжком оказался возле генерального секретаря, но тот, не чувствуя себя, мастерски увернулся. Маршал зарычал, через мгновенье ему под рёбра пришелся знатный удар. Среагировав нечеловечески быстро, мегрел схватил Хрущёва за руку и, больно выкрутив, толкнул на пол. Никита Сергеевич не успел очухаться, как нога припечатала его к полу, до хруста надавив на грудь. — Пусти, – хрипло простонал Хрущёв. Нога нажала сильнее. — Я выдавлю тебе лёгкие, слышишь? – говорило нечто сверху, скрытое в полутьме кабинета. – Ты будешь выблёвывать их и жрать снова, пока не сдохнешь. Нога надавила ещё сильнее, и Никита громко захрипел, безуспешно пытаясь освободиться. С глаз брызнули слезы, в голове помутнело. Рука сама потянулась в левый карман, и лезвие, сверкнув красной вспышкой, полоснуло палача по ноге. Берия по-звериному взвыл и, подскочив, схватился двумя руками за порез. Никита Сергеевич поднялся и, вдохнув побольше воздуха в грудь, со всей силы врезал кулаком маршалу по лицу. Тот, не удержав рановесия, рухнул на пол. Никита вскочил на него сверху и, не давая Берии опомниться, ударил снова. Оглушенный Лаврентий Павлович схватился за лицо и завыл. Он сделал попытку подняться, но Хрущёв прижал его к полу, впечатав окровавленное лицо в едкую пыль. Тело под ним извивалось и крючилось, громко харкалось и рычало. Ноги беспорядночно бились о пол, пытаясь поднять своего хозяина. Слышались проглоченные проклятья и отчаяные плевки. Тело еще долго пульсировало и проклинало, но с каждой секундой всё слабело и слабело, пока окончательно не обмяколо. Наступила блаженная тишина, нарушаемая лишь поверженным сопением хозяина особняка. — Пусти меня, – тихо попросил мужчина. Хрущёв отпустил его руки. Сердце бешено колотилось, готовое вот-вот разорвать тело на куски. Руки затрусились, и вернувшийся трезвый разум осознал то, что сделал. От сильного всплеска адреналина не осталось и следа, появилась сильная усталось и страх. Страх самого себя. Каким бы человеком Хрущёв не был, но он никогда не причинял человеку физической боли. Бывало бился, но тогда он чувствовал себя совершенно иначе. Тогда было за что, а сейчас он даже не понял, как он это сделал. Что-то двигало им. Ненависть? Злость? Страх? Хрущёв даже не смог понять, что. Он почувствовал что-то липкое на своих костяшках и брезгливо вытер их о брюки. Возле него, в черной лужице, лежало искрящиеся лезвие. Берия, шатаясь, поднялся. С его носа ручьём лилась вязкая кровь, путаясь в бороде и скапывая на белую рубашку. Он взглянул на Хрущёва отсраненным напуганным взглядом и молча вышел с комнаты, оставив после себя кровавые следы. Слова-лезвия с треском попадали со стен на пол и разбились вдребезги.

***

Лаврентий Павлович притягивал узел самодельной повязки на тыльной стороне стопы, выпуская со рта клубы хвойного дыма. Рядом лежала последняя сломанная спичка, сливаясь с выгоревшим асфальтом. Рвать ради этого рубашку было жалко, но себя было еще жальче. Мужчина шмыгнул носом и вытер ладонью еще не успевшую застыть кровь, размазав её по заросшему лицу. В голове было пусто. Даже самые противные и затерянные мысли покинули голову. Он понял, что погиб. Берия лёг на зёмлю и закинул руки за голову, мечтательно смотря на кораловое небо. Сзади послышались шаги. Они остановились у самой его головы, послышалась глухая возня. Хрущёв лёг рядом и тоже посмотрел на небо. Странно, но молчать им было вместе хорошо, и они долго пролежали обездвиженно, потупясь в мёртвое полотно. Самокрутка давно кончилась, Никита Сергеевич начал засыпать, убаюканный жарой и спокойствием. — На, – Берия толкнул его в бок. Хрущёв проморгался, забыв, где находится, и с удивлением взял с грязных рук свёрток с объеденым бутербродом. — Это очень кстати, – оживился мужчина и налетел на холодное мясо, громко чавкая и мыча от удовольствия, – м-м-м, это божественно. Только сейчас понял, что голодный, ха! Лаврентий посмотрел на него и слегка улыбнулся. — Никуда не уходи, я сейчас. Маршал встал и снова исчез в глубине особняка. Хрущёв пожал плечами, но тут же отвлёкся на остатки еды и в пару присестов доел всё, по привычке вытерев руки о белоснежную майку. Лаврентий Павлович вернулся с запыленной продолговатой бутылкой в руках. Он вытянул зубами поддетую чем-то пробку, и та с хлопком велетела. Мужчина перекинул в горло бутылку, его кадык задергался, и по шее, перемешиваясь с кровью, потекло вино. — Мне оставь, слышишь, – Хрущёв силой вырвал бутылку с его рук, отчего несколько капель красного напитка выплеснулись на асфальт. Генсек близоруко посмотрел на запыленную этикетку. Увидев непонятные его уму буквы, он бросил это занятие и обратился к собутыльнику: — За что пьем? — За мою смерть. — Ну, за смерть так за смерть. Никита Сергеевич сделал несколько больших глотков и отставил бутылку в сторону. Он посмотрел на обнявшего свои колени когда-то всесильного наркома и подсел ближе: — Может, обьяснишь уже наконец? Из-под чёрных, как уголь, бровей на него посмотрели змеиные глаза. — Тогда, в машине, – тихо начал свой рассказ Лаврентий Павлович, прикрыв веки, – помнишь мой рассказ? Да? Забудь. В нём была доля правды, но мизерная. Значит так, – он растёр виски и поморщился, – начнём заново: есть в этом мире одно лишнее дробное измерение. Гомора называется. Почему дробное? Это что-то между земной жизнью и тем, что бывает после смерти. И есть второе измерение. Не измерение даже, а некий исполнительный комитет. Не знаю, как тебе объяснить, это стоит самому увидеть. Название ему Илларий. Эти две, выражаясь нашим рабочим языком, организации между собой, ну, скажем, конфликтуют. Но пока суть не в этом, просто держи это в голове. В Гомору попадают только те, кто умер не своей смертью. Я об этом тогда ещё говорил. Вот человеческая жизнь, – он провёл пальцем по растрескавшемуся асфальту, – она бежит от самого рождения к старости, где само собой люди умирают от дряхлости организма. Есть несчастные случаи, где человек умирает по стечению обстоятельств. А есть ситуация, когда человеку предназначено жить, но раз! – рассказчик ударил ребром ладони по мнимой линии. – Его убивают. Умышленно. Собственноручно, по приказу, через кого-то – без разницы. Человека лишили жизни. Вот такие люди попадают в Гомору – место, где царит свой государственный порядок, законы и правители. Главная задача всего этого мероприятия это сделать всё возможное, чтобы человек покончил жизнь самоубийством. Чем больше людей ты губишь, тем выше поднимается твой ранг и тем больше привилегий получаешь. — Погоди, – перебил Никита, нахмурив брови, – как вы можете довести человека до самоубийства? Это же невозможно – вы ведь умерли. — Как бы тебе обьяснить... Мы могли быть на этой земле, но быть не на той земле, которую вы, люди, привыкли видеть. Когда умираешь, многое начинаешь видеть по-другому. Мы могли являться человеку во снах, отражениях зеркал, сгустком черной массы, которую обычно видишь боковым зрением. Многими способами. — Ты говоришь «мы». Значит, ты тоже это делал? — А что, по-твоему, я должен был делать в Гоморе? Проповедовать мир и любовь? – Берия хмыкнул и снова взялся за бутылку. – Я такой же, как они. И дай Бог тебе не узнать, что такое Гомора и кто её обитатели. — Одного обитателя я уже видел, – Никита почесал подбородок, вспомнив Троцкого. – Людей... Вы всех подряд косили, что ли? — Нет, конечно. Тех, кто падок на отчаяние. И ещё тех, кто отравлял жизни других людей. Были, конечно, исключения... Но это уже сугубо личные обстоятельства. — Ладно, предположим, понял, – Хрущёв поболтал бутылку в руке, – Что про Илларий расскажешь? — Илларий, Илларий... Странное местечко. Там живут Хранители. Они хранят время. Больше ничего не могу тебе рассказать, спросишь у Авирама, если он ещё жив. Знаю, что там главный так званный Симфонир. — Авирам – Хранитель? – удивленно спросил Хрущёв. — Да. — Погоди, если он с Иллария, ты с Гоморы... Как это возможно? Что за конфликт, о котором ты мне говорил в начале? — Хранители следят за порядком действий во временной петле. Они не знают времени, они и есть время. Каждая мелочь, которая повлечёт за собой последствия, и какими будут эти последствия – за всем следят они. Если гоморцу удается погубить человека – это приводит к большим последствиям. Для людей это ничего не значит. Умер человек, значит, умер, и Бог с ним. Но у этого человека была прописана жизнь с мельчайшими подробностями вплоть до проползающей мимо букашки. И вот преждевременно стирается целая жизнь и Хранителям нужно перестраивать мир заново. Перестраивать будущее, но с учетом того, что этого человека уже не будет. И это я тебе привёл в пример один случай. А представь, сколько их происходит за одну минуту. Гомора необъятная и существует с незапамятных времён, и все справляются там на «ура». Мегрел провёл рукой по затёкшей шее. — Я поднимался по карьерной лестнице, исполняя то, что от меня требовали. Мне было мало. И однажды, в пылу какого-то наваждения, не знаю, я пообещал убить тебя, – мегрел посмотрел на Хрущёва и отвёл взгляд, – я не мог подступиться к тебе, ты слишком оптимистичен для отчаявшегося человека. А если на земле ты пообещал и забыл, то в Гоморе так не работает. Особенно учитывая то, что это пообещал я ИО. Это клятва и связала нас, черт бы её побрал. Вот почему ты мне был так необходим – именно благодаря тебе я могу перемешаться во времени, когда я нахожусь возле тебя, у меня есть силы. Моё тело абсолютно бесполезное без источника энергии, а ты, грубо говоря, моя батарейка. Вообщем, я должен был выполнить все задания, которые он прикажет мне сделать, и в награду за это меня обещали отправить на землю в материальном физическом теле, чтобы я исполнил своё обещание уже наяву. Ну и вообщем, – Берия вздохнул, – я выполнял всё, что мне приказывали, и в конечном итоге понял, что ляпнул лишнего. Мне раньше нравилось свою злость выливать на других, делать зло, губить людей. И в один момент это зашло так далеко, что я... Ужаснулся. Мне стало страшно, понимаешь? Я уже не хотел ничего, кроме как забрать своё обещание обратно. Но я всё-таки дошел до последнего задания – убить одного из Хранителей. Это должен был быть Авирам. Но я не расчитал своих сил. Попасть в Илларий оказалось намного сложнее, чем я думал. Я чуть не погиб, а Авирам спас меня. Я побывал у Симфонира и дал клятву, что уничтожу ИО и Гомору. У меня не было выбора, – Лаврентий выпил остатки вина, – либо меня заключат навечно в белую комнату без окон и дверей, либо я должен был уничтожить то, чем сам являлся. И тогда бы уже точно смог обрести покой. — Покой? Но разве... — Нет, это не рай и ад, как ты мог подумать. Это что-то другое. Что-то непонятное. И так получилось, что я влез в то, что мне совершенно не предназначалось. Я наделал много глупостей, Никита. А-ха-ха, прямо как ты – лез туда, куда не просили. Хрущёв молчал, шокированный уже который раз за этот сумасшедший день. Он туго переверавил всё сказанное, покусывая нижнюю губу. Лаврентий снова лёг на землю и закинул за голову руки. — Но почему ты мне тогда не рассказал правду? — А зачем? Ты должен был просто помочь мне переместиться во времени и поддерживать мой организм. И тем более это говорило твоё воображение, я лишь настроил твой сон на определенный лад, а сам рассказ по большей части генерировала твоя богатая фантазия. Я лишь помогал. Но, кстати, – он усмехнулся, – воображение у нас с тобой на целую фантастическую книжку потянуло бы. — Я так и не понял, зачем тебе нужна была папка? — А, – с досадой отмахнулся Берия, – это уже не имеет никакого значения. Я просто глупый дурак – вот и всё. Когда я был в Илларии, то один тамошний мудрец подошел ко мне и сказал: "Лаврентий, ты найдешь ответ там, о чём совершенно забыл". Ну и я, тогда отчаявшийся до смерти, клюнул. Думал долго, перерыл в памяти всё, что помнил. И один человек сказал, что это была папка. И правда, думал тогда я, ведь я и в самом деле ничерта не помнил, что там находилось, – Лаврентий скептически спародировал свой стонущий голос и вздохнул, – ну и я уцепился, як рип'ях до собаки (укр. фразеологизм – прицепиться, как репейник к собаке). Больше у меня вариантов не было. Сам, как видишь, это ничего не дало. А запутало ещё больше. — Тебя разве не могли найти раньше? – генсек повернулся к нему. – Если, как ты говоришь, вы видите мир совершенно иначе и вам дано намного больше, чем обычным людям. Разве при таком раскладе сложно было найти тебя? Тем более, ты, как я понял, далеко был не последним среди вашей братии. — Дело в том, что это тело дал мне не ИО, а Симфонир. Как я говорил, оно, по сути, бесполезное, ведь по своей природе я гоморец и всё во мне противоречит природе илларийцев. Но для меня сделали это исключение. Если бы тело дал мне ИО, то они нашли бы меня, как только я ступил на эту землю. А так они лишь чувствуют, что я на земле, но не могут понять, где. — Почему тогда Троцкий явился ко мне в тот же день, когда ты приходил ко мне в кабинет? Как он понял, что ты мог разговаривать со мной? — Он почувствовал, что я использовал нефизическую силу, – увидев непонимание на лице Хрущёва, Лаврентий Павлович поспешил добавить: – Тоесть когда я использую разные способности, как, например, генерация твоего сна, они мгновенно чувствуют, что что-то происходит. И от силы того, что я использовал, зависит точность их поисков. Это как отлеженная рука утром – ты почувствовал, но не поймешь, в каком месте больнее. — Ага-а-а... – протянул Никита, шкребя свою бороду. – Теперь ясно. Я так понимаю, ИО нас нашел, потому что я разорвал временную петлю? — А ты не так уж и чайник – соображаешь. Да, верно. В Гоморе очень любят всякие временные ямы, дыры, нестыковки. Вот они и налетели, как мухи на дерьмо. Никита Сергеевич опёрся о разгоряченный асфальт руками и мечтательно задрал голову, монотонно дёргая ногой. — Лаврентий, а как выглядит ИО? Кто он вообще? — Его никто никогда не видел, – мегрел прикрыл тыльной стороной ладони глаза, – он вроде бы как самый главный. Почему он и откуда – никто не знает — А ты уверен, что он вообще существует? Лаврентий посмотрел на него из-под ладони так, что Никита тут же понял глупость своего вопроса и прикусил язык. — Что же ты собираешься теперь делать? — Не знаю. У меня нет идей. Абсолютно. Вернусь к своим – уничтожат. Пойду к Симфониру – сделают ещё что похуже. Может быть, конечно, попаду в рай, как великомученик, но я в него не верю. Может быть, мне надо умереть. Хотя я вроде как и так мёртв. Сложно, Никита, сложно... — Но должен же быть какой-то выход. Мы от твоих дружков смогли сбежать, разве теперь мы не найдём решение? — Не «мы», а я. Это моя история и мне хватило того, что ты наделал. Хватит. Тут нет выхода, всё, – он всплеснул руками, и они с хлопком упали ему на грудь, – я погиб. — Нет, ну, подожди, – не унимался генсек, пощёлкав в воздухе пальцами, – всегда есть выход. Нужно просто... — Никита, – Берия приподнял голову и серьёзно посмотрел ему в глаза, – не в этот раз. Угомонись. Пыл Хрущёва вмиг иссяк, он устало растёр глаза и лёг. Жара снова разморила его, и он заснул, убаюканый сладким вином.

***

Генеральный секретарь проснулся от знатного толчка в бок. — Хватит спать. Подымайся! Опять толчок, и Никита открыл глаза. Он снова телепался, хромая за своим хмурым проводником с вертящимся на языке вопросом. — Куда мы идём? — В метро. — Метро? — Глухой, что ли? — Нет, просто... – Никита Сергеевич замялся, побоявшись насаждать своё любопытство бериевской неподступности, – а зачем? Лаврентий Павлович раздраженно покачал головой и вдруг остановился, засычав и приподняв правую ногу. — От сука... — Прости, я не хотел так сильно, – искренне сказал Хрущёв, сочувственно приподняв брови. Берия смерил его недоумевающим взглядом. Незаметно для себя он смягчился и уже более спокойнее сказал: — Мы сейчас с тобой гайнём в 49-ый через метро. Ну, разве Авирам тебе не рассказывал, что через метро тоже можно во времени переместиться? А, рассказыаал. Ну, так вот. Как прилетим, ты сразу дуешь к Авираму, и пусть он тебя отправляет в 61-ый. Скажи, чтобы стер тебе с памяти воспоминания о том, что с тобой было, и живи, как ни в чем не бывало. Вернешься в тот же день и час. — Подожди, а как же ты? — Я, – Берия усмехнувся, растирая грязную ступню, – пойду навстречу смерти. Но пойду красиво. Попробую предотвратить твою встречу с самим собой. Уверен, что именно из-за неё сейчас здесь такая херня. Ну, всё понял? — Понял, – раздосадовано вздохнул Хрущёв — Только, Никита, – маршал постучал указательным пальцем по его груди, – обещай мне, что ты не увяжешься за мной следом, а сделаешь всё так, как я сказал. — Обещаю. — Это не шутки, Никита, сам уже понимаешь. Поэтому я не прошу – я настоятельно приказываю – не смей следить за мной. — Я больше не полезу. С меня достаточно. — Вот и правильно. Пошли. Когда-то яркие неоновые буквы «Метро» на крыше входа на станцию «Маяковская» зловеще темнели на фоне алого неба. Буква «т» лежала у самых дверей, разбросав вокруг себя стеклянные осколки. Две живые души аккуратно миновали разбитые двери и погрузились во тьму московского метрополитена. Хрущёв поёжился, слегка втянув голову в плечи. Гулкие шаги отзывались от стен троекратным эхом и уносились вглубь. Запахло сыростью и тем самым особым запахом посадочных станций. — Ну и жутко тут, – Никита растер озябшие предплечья, нервно оглядываясь по сторонам. — Дальше будет ни черта не видно. Фонарик бы достать где-то. — Может, в той будке, где эта сидит, как её... — Я понял. А ты голова, соображаешь. Мужчины добрались до дверей, ведущих к эскалатору. Несмазанные петли противно заскрипели и с трудом поддались. Внутри было темно, хоть глаз выколи. — Нифига не вижу, – тихо прошептал Берия, сам поддавшись нависшему страху темноты, – где эта будка может быть? — «Маяковская», «Маяковская»... Хоть тресни – не помню. Очень редко бывал. — Прийдется наощупь. Вроде турникеты вон прорисовываются, давай тогда... В глубине станции вдруг раздался звонкий скрежет и что-то с громким трещанием упало, окутав всё пространство громогласным грохотом. Мужчины замерли. Хрущёв боязливо отступил, Берия сглотнул, втолдычивая себе, что от непригодности могло упасть всё что угодно и ничего сверхъестественного здесь нет. — Руку давай, – тихо прошептал он, – и ступай аккуратно, тут может быть стекло. Мало-помалу, отойдя от страха и привыкнув к темноте, они смогли найти дежурную будку. Воровато шарясь в ящиках, мужчины то и дело прислушивались к окружающей темноте, не признаваясь друг другу в собственной суеверности. — Смотри, тут что-то болтается в чашке. Как будто... Как будто она резко встала и ушла, – заметил генсек, помотыляв в граненном стакане зацвёвший чай. — Странно. И лежит всё так, как будто вчера бросили. Чертовщина какая-то... Ага! Вроде что-то есть. Лаврентий Павлович вытянул из-под стола длинный цилиндрообразный предмет с расширением в конце. Он клацнул кнопкой, и темноту тут же разрезал яркий луч света. — Ну, что ж. Пошли. Мужчины миновали сломанные турникеты. — Ты разве умеешь пользоваться таким способом? – спросил Хрущёв, неуверено ступив на намертво застывшую ступеньку экскалатора. — Раз я сюда тебя завел, значит, могу. Не задавай глупых вопросов. — Нет, просто Авирам сказал, что не умеет, и я подумал, что, раз не умеет он, значит... — Значит, умею я, – холодно отрезал Лаврентий Павлович. Никита замолчал, безуспешно гадая, почему настроение его проводника меняется за считаные секунды. — Слушай, Лаврентий, – снова неуверенно начал он, – кто такой Мавр? — Секретарь. Представь, если бы Поскрёбышева запихнули в Илларий. Вот, оно самое. — А его рука и... — Ему подвластно как время, так и пространство. Просто принимай происходящее как фантастический роман и не ищи этому объяснения. — Ладно, – кивнул Никита, не удовлетворив своё любыпытство. – А кто те двое? Помнишь, он сказал, что... — А это уже тебя не касается. А теперь замолчи и не мешай, я должен вспонить, как эта штука работает. Генсек замолчал, обижено спускаясь вслед за Лаврентием по неустойчивым скрипучим ступеням. Всё-таки быть частью истории, полноценно не посвятившись в детали, казалось кощунственным упущением в сюжете. Берия остановился примерно на середине застывшего механизма и подпрыгнул. Ступени завизжали противным скрежешащим скрипом, и конструкция зашаталась. — Эй-эй-эй! – возмутился Никита Сергеевич, схватившись за перила. – Перестань. Министр еще пару раз подпрыгнул и, бубня что-то под нос, спустился в самый низ, рассекая пространство бегающим лучем фонаря. Он остановился у продолговатой лампы на металлической ножке с круглой стеклянной головкой на конце, которая была установлена между перилами.  Возле неё за запыленной крышкой краснела круглая большая кнопка с надписью «СТОП». Мужчина сосредоточенно нагнулся к кнопке, провёв по запыленной крышке пальцами. — Ну, что там? — На, – Лаврентий всунул Никите фонарик, – только ровно свети. Да, вот так. Мегрел вернулся к своему занятию, пристально разглядывая каждую мельчайшую деталь. Оглядев кнопку, он переключил своё внимание на треснувшую лампу. Поялозив по металлическому стержню пальцами, мужчина потрогал запыленное стекло и нахмурился. — На себя потянуть попробуй. — Это тебе что, коробка передач? — Ну а смысл, что ты его лапаешь? — Ну, давай, дёрни, умник. Лаврентий отступил, и Никита неуверенно взялся за стержень и потянул на себя. Рука почувствовала сильное сопротивление и уже готова была оставить это занятие, как вдруг металл поддался, и фонарь со скрежетом отлип от поверхности перил, оголив находящееся под собой небольшое устройство, похожее на калькулятор. — О-хо-хо! – радостно воскликнул Берия, хлопнув напраника по спине. – А ты не такой уж и дурак. Сейчас покатаемся. Как только его палец коснулся прибора, он тут же запиликал и засветился светло-зелёным цветом. Лаврентий набирал цифры, бубня что-то под нос: — Год.... 1949-ый. День? — А? — День, спрашиваю, какой был тогда. — 19 июня? — Точно? — Вроде. — Мне не "вроде" надо, а точно и конкретно. Ладно, – Лаврентий Павлович набрал на циферблате дату. – Теперь напрягай извилины и вспоминай, в котором часу это было. – Ну, ты, конечно, с запросами, – Хрущёв почесал заросщую щеку, – дай Бог моей памяти... Так, из дома я вышел утром. Проехался на троллейбусе, на часах тогда было... Сколько же было-то? Пол первого? Значит, около двух я был на Кутузовском. — Тогда ставлю на начало второго. А теперь в двух словах, что случилось в то утро. Никита Сергеевич скупо рассказал о своих приключениях, упустив пару деталей для поддержки собственной репутации. Мегрел хохотнул и, поставив лампу в прежнее положение, отщёлкнул запыленное стекло от большой красной кнопки: — Всё с тобой ясно, дуралей. — Вообще-то, знаешь что, я как бы... — Фонарём не мотыляй, – перебил его Лаврентий, – и сойди с эскалатора. Маршал нажал на кнопку. Тут же конструкция задрожала и протяжно заскрипела. Ступени медленно поползли вверх, подняв в воздух серую пыль. Берия соскочил со ступенек и, забрав у генерального секретаря фонарь, выключил его. В понейшей темноте рёв заржавевшего монстра казался ещё ужаснее. Вдруг темноту начали рассекать вспышки яркого света. Лампы вдоль перил бушующей техники загорались одна за другой, напоминая своим видом взлётно-посадочную полосу. Ступени с каждой секундой двигались всё быстрее и быстрее, разгоняясь до сумасшедшей скорости. Конструкция задребезжала и наверху с грохотом просели несколько мраморных плит. Будто механические, они отодвинулись в сторону, оголив бездонную черную пустоту под собой. Ступени передвигались с бешеной скоростью, и казалось, будто они сливаются в единое целое. Темнота под полом засверкала яркими разноцветными вспышками и осветила потолок переливающимися красками. Лампы вдоль эскалатора замигали голубоватым светом, ступеньки слились в единый живой организм и походили на серо-лиловую блестящую дорожку. Свист и скрежет утихли, слышалось монотонное жужание откуда-то глубоко под ногами. Лампы загорелись зелёным, осветив весь перон своим свечением. — Охренеть... – только и смог выдать Никита Сергеевич, не в силах отвести взгляда от диковинной вещи. — А то, – самодовольно сказал Берия, уперев руки в бёдра. – Ну, давай, прыгай. — Прыгать? — Да, прямо туда, на ступеньки. — Погоди, но ведь меня разорвёт в клочья. Там же скорость сумасшедшая. Лаврентий Павлович вздохнул и, недолго думая, толкнул Хрущёва к временнóму транспорту. Несколько секунд поборовшись с его намерениями выскользнуть из рук, маршал всё-таки втолкнул его на серо-лиловую гладь, и Никита тут же испарился, умчавшись навстречу прошлому. — Ну что, поехали. Берия нажал на красную кнопку и поспешил сам вслед за своим товарищем. Временная нить тут же поглотила его, и он пронесся с ошалевшей скоростью под мраморные плиты в несколько мгновений запространственного мира, состоявшего из неподвластной физическим законам материи и яркими отрывками истории московского метрополитена, мелькающие перед глазами, как суматошный сон. Наконец впереди показался яркий луч света, бьющий откуда-то из-под низа, и через мгновенье Лаврентий Павлович стоял на экскалаторе среди толпы занятых своими мыслями москвичей, спешащих по своим людским делам. Вокруг послышалось множество голосов. Оживший перон кишел пассажирами, втискивающимися в вагоны поезда. — А я вот ему говорю... — Слушай, Шурка, ну ты голова. Степану Остаповичу нос утрём, обещаю. — Звонила вчера Людке, такое рассказала... — Раз партия сказала, значит будем выполнять. Мегрел встряхнул головой и пристально окинул взглядом стоящих спереди людей. Хрущёв оказался на несколько ступеней выше, беспомощно вертя головой. Лаврентий по привычке чуть было не свистнул, но вовремя прикусил язык. Наконец генсек увидел своего проводника и, успокоившийся, повернулся в сторону движения. Около турникетов Берия поймал его за руку и, шикнув на ухо, протащил мимо засмотревшегося на наручные часы надсмотрщика. Без приключений они миновали подземный переход и толкнули стеклянные дверцы выхода. Глаза тут же ослепил яркий солнечный свет, и мужчин обдало свежим южным воздухом. Он заполнил лёгкие и знакомые летние запахи вскружили одурманенную сухостью голову. Берия огляделся вокруг и инстинктивно прижмурился, опалив глаза об яркий свет. Казалось, это был волшебный сон. Вокруг кипела жизнь. Ходили люди, и зелёная листва деревьев колыхалась на ветру. Мужчина вдохнул полную грудь воздуха и улыбнулся. — Мать чесная... – Хрущёв растёр глаза. – Как будто сон. Лаврентий, улыбаясь, посмотрел на него. Его улыбка вмиг улетучилась. На фоне всей это красоты грязный, заросший, в одной майке, Хрущёв казался сбежавшим из отрезвителя пьяницей. Берия понимал, что сам он выглядит ещё хуже. Маршал словил взгляды прохожих, с подозрением и любопытсвом уставившихся на них. Их становилось всё больше и больше, пока целая толпа зевак не начала останавливаться и тыкать в них пальцами. — Валим, Никита. Быстро! Берия толкнул очарованного Москвой Хрущёва и нырнул с ним в толпу, как только можно стараясь смешаться с массой. Никите Сергеевичу показалось, будто они летят на невидимом облаке. Вокруг мелькали люди в однотипной одежде, гомоня о своих делах. Он практически не чувствовал, как его ноги касаются асфальта. "Опять дьявольская чертовщина" Мужчина оглянулся назад. Теперь огромные неоновые буквы при входе в метро складывались в слово «Кутузовская». "Значит, – думал Хрущёв, решив, что уже в силах рассуждать о таких вещах самостоятельно, – метро перемещает не только во времени, а и в пространстве. До чего же техника дошла" Два путешественика во времени шли вдоль правой стороны Кутузовского проспекта в полном молчании, сердито засунув руки в брюки. Влажный асфальт разъедал и так покалеченые ступни, вымазывая разодраные штаны и кожу в последождевую слякоть. Самодельная повязка на ноге Лаврентия Павловича растрепалась, оголив свежий порез. Люди вокруг поворачивали головы, сраженные удивлением и сочувствием к двум бродягам, но через мгновение их интерес скрывался за очередным сгустком людей и как будто растворялся, оставаясь лишь мимолётным наваждением. — Видишь тот поворот? – зашипел нарком генсеку на ухо, на секунду остановившись. – Ныряешь туда, находишь Авирама и выжидаешь ровно полчаса, чтобы я успел восстановить временную петлю. Потом шуруешь в своё время. Авираму про меня ни слова, придумай что-нибудь. Понял меня? — Понял, – взволнованно ответил Никита. Маршал снова цапнул его за руку и  потащил, лавируя между людьми, уходя прежде, чем они станут кричать и обращать на них внимание. Гул машин отвлекал и так напряженное сознание. Бибиканье, разговоры, шум города – всё это громко фонило и сводило с ума. Никита, затаив дыхание, выискивал среди толпы милиционеров и каждый раз холодел, видя где-то впереди синюю рубашку. — Готов? Хрущёв не успел ответить, как его с силой втолкнули в небольшое расстояние между огромными кутузовскими исполинами. Генсек перецепился и чуть не рухнул в лужу, но тут же отпрянул к стене. Он посмотрел на поток толпы, но Берии уже и след простыл. Сзади что-то тихо зашелестело. Мужчина повернулся. Перед ним была «Безымянная» улица. "Вот и всё? – прозвучало в голове. – забыть всё и вернуться?" Он снова посмотрел на поток толпы. "Что будет с ним? Впрочем, какая разница. Это уже не мои заботы. Вернусь к прошлой спокойной жизни. К своей семье, наконец" Никита Сергеевич снова повернулся к «Безымянной» и сделал шаг. "Забыть всё и не узнать, чем закончилось?" Нога неуверенно зависла над землёй. "Ну я ведь просто посмотрю, чем оно закончится и тут же вернусь. Времени у меня ещё много, с меня не убудет" Вдруг сзади раздался крик. Мимо проёма пронесся ошалевший Хрущёв, расталкивая испуганных прохожих. "Стоп, это же..." — Стой! Стой, кому говорю! Следом мелькнули два милиционера, дерущие от крика глотки. Нога отдернулась и Никита Сергеевич выскочил на проспект. Погоня унеслать далеко вперёд, на солнце блеснули стеклянные буквы «Ателье», и далеко позади раздосадованная бабушка копошилась около перевернутой сумки. Как в сон, мозг погрузился в дежавю, и Хрущёв, поняв, что точно такого пропустить не может, бросился в погоню. Не успевшие отойти от испуга граждане не заграждали ему дорогу. Он бежал, позабыв о боли в ноге, придеживая сползающие брюки. Благо, молодое тело позволяло ему развивать такую скорость. Лаврентий Павлович притих за лестницей одного из входов в магазин часов напротив «Ателье», пристально наблюдая за происходящим. Сам Хрущёв находился уже в здании, и вокруг входа толпилась кучка охранников и прочих важных личностей, загораживая вход. — Эй, шел бы ты по добру по здорову, – прозвучал грубый голос за спиной. Перед Берией возник гринадёрского вида человек в форме лейтенанта МВД. Лаврентий Павлович вмиг сжался и, не придумав ничего более убедительного, начал показывать на пальцах разные символы. — А-а, глухой, – мужчина почесал квадратный подбородок. – Что ж с тобой делать-то? Вид у тебя паршивый. Что у тебя с лицом? Да ты весь в крови... Пошли, мил человек, не отставлю же я тебя так. Мужчина настойчиво взял Лаврентия Павловича выше локтя и уже было потянул куда-то, но его внимание отвлёк крик и приближающееся шарканье ног. — Стой! Головы столпивщихся у двери повернулись. Вдруг зазвенела входная дверь, на пороге появился Хрущёв, поправляя свою фетровую шляпу. Через секунду что-то пролетело у его ног, чуть не разрыв носом асфальт. Берия аккуратно выплыл из рук замершего хранителя порядка. Никита Сергеевич Хрущёв, весело комментируя, приподнял неожиданно упавшего под его ноги мужчину и взглянул ему в лицо. Дальше Лаврентий Павлович смотрел всё, как в первых рядах кинотеатра. Два абсолютно одинаковых человека замерли. У Хрущёва из прошлого медленно открылся рот, глаза увеличились, а сам он замер, как восковая фигура. И впринципе всё вокруг походило на гоголевскую паузу из «Ревизора». Все застыли, устремив свой взгляд на свалившегося из неоткуда человека, который сам стоял, как истукан, не в силах пошевелиться. Вдруг что-то загремело, земля всколыхнулась, глубоко под ногами раздалось глухое скрежетание. Воздух стал как будто неживой, в глазах почернело, голову сдавило невыносимой тяжестью. Запахло сыростью и металлом. Люди испуганно завертели головами, паникуя от непонимания и страха. Первый секретарь Московского обкома (в 1949-53 годах Никита Хрущёв занимал эту должность) побледнел, потом позеленел. Его глаза закатились и он рухнул прямо на себя самого. Хрущёв из будущего выплыл из-под навалившегося на него тела и, чуть ли не на коленях, драпанул в сторону перекрёстка. Лаврентий Павлович провёл глазами покинувшего место действий Никиту и впился глазами в настенные часы за стеклянной дверью магазина. 5 минут. 12 минут. 16 минут. Берия разодрал заусеницы на пальцах, борясь с мучительным желанием закурить. Солнце жгло ему глаза, отчего те слизились, но он покорно ждал и смотрел, с замиранием сердца каждую секунду ожидая прихода своей гибели. Вдруг послышалось трещание троллейбуса, и сердце его забилось громче. Лаврентий выглянул из-за своего укрытия. Вот он, летящий сломя голову, без любимой фетровой шляпы,  мимо живой массы многоголовой толпы. Лаврентий Павлович пронесся через перекрёсток, приставив руку к черному ободку пенсне. Берия тут же покинул своё укрытие и, удостоверившись в правильном ходе дальнейших событий, нырнул в большой людской комок паники, страха и криков. — Вызовите врача! — Господи Боже мой... — Что произошло? — Билеты на кино раздают? — Что, опять война? — Никогда такого не видела... — Врача вызвали? Лаврентий Павлович растолкал зевак и просочился в первые ряды. Он взял голову полуживого Хрущёва в свои мокрые ладони. — Товарищ! — Гражданин! Его схватило тысяча рук, но он упорно продолжал стоять, скрежеча от адреналина зубами. В кончиках пальцах неприятно завибрировало, лицо члена Политбюро начало светлеть, и большинство рук ослабило хватку, обратив всё своё внимание на оживающего патрона. Сильная вибрация ударила в плечи, затем в виски, и Лаврентий отпустил голову пришедшего в себя Никиты Сергеевича. Мегрел тут же захлебнулся в толпе и с трудом просочился на проспект, шатаясь от оглушающего звона в голове. — Эй! Товарищ! Вернитесь! – несколько  голосов кричало вслед, и размазанные тёмные фигуры двинулись в его сторону. Никита Сергеевич, стараясь не мигать, увлеченно смотрел за происходящим, полусогнувшись выглядывая из-за стояшей в нескольких метрах от входа в «Ателье» красненькой «Победы». "Ебануться можно..." – только и успел подумать он, как вдруг толпа выплюнула на асфальт взъерошенного Берию. "О, живой вроде. Всё, Никита, ты увидел достаточно. Пора возвращаться" Лаврентий Павлович, еле перебирая ногами, понесся вперед, цепляясь руками за испуганных прохожих. "Что это с ним? – Никита прищурился, пытаясь лучше разглядеть. – Нет, ну я так не могу" Генеральный секретарь в полуприсядке выскочил из своего убежища и, подстрекаемый любопытством, побежал, пригинаясь, следом. Берия со всех сил старался идти как можно быстрее, но ноги его не слушались. Весь мир как будто сузился до размеров коробки метр на метр. Он шёл, спотыкался, бежал, но всё вокруг проползало так медленно и, казалось, совсем не двигалось с места. "Ну же! – кричал голос в голове, – Давай!" Проспект вытянулся в один сплошной бесконечный тунель, дома слились в одну огромную коробку. Люди вокруг о чем-то разговаривали, но вместо слов слышался монотонный гул. Вдруг Лаврентий почувствовал что-то странное. Что-то до боли знакомое. Что-то не с этого мира. На лбу заблестел холодный пот. Мужчина со всех сил ринулся вдоль бесконечной коробки, стараясь не оглядываться. Он бежал долго. Очень долго, подминая под ноги сворачивающийся складками асфальт, пока смертельная усталось не вцепилась в его ноги стальной хваткой. Вокруг зашумело, из-под земли начала появляться черная темнота, растекаясь по всей поверхности этого плоского мультика и окрашивая все предметы в непроглядную черную дыру. В ушах снова неприятно запищало, и привычные уху звуки начали постепенно наращивать громкость, как будто кто-то крутил колёсико на радио. Ноги бывшего министра подкосились, он рухнул на колени, обхватив голову руками. — Здравствуй, Лаврентий, – прозвучал сипловатый голос над его головой. Хрущёв добегал до поворота на улицу «Студенческая», отчаявшись, что потерял Берию из виду. "У него что, ракета в заднице? – задыхаясь, думал он. – Ох, ты Господи Боже мой..." Кутузовский проспект остался далеко позади. Мужчина пролетел мимо детской площадки, повернул за поворот и тут же остановился, как вкопанный. В 15 метрах от него вился и переливался черный клубок непонятных существ, очень похожих на тех, от кого они с Лаврентием прыгали в лужу. Хрущёв стоял, не в силах сдвинуться с места. Черное непонятное нечто вздымалось и опускалось, обкручиваясь вокруг себя кольцами. На миг гуща раскрылась, будто бутон магнолии, и в самой его сердцевине он увидел что-то невообразимое. Лаврентий Павлович стоял на коленях, обхватив голову руками. С его ушей текла кровь, а сам он дрожал, опустив голову к самой земле. Над ним, величаво сложив руки за спиной, стоял Лейба Бронштейн. Черная, как сама тьма, одежда облегала его стройное тело и подчёркивала гордую осанку. Он смотрел на сгорбившегося у его ног человека с некоторой грустью, без тени злорадства сложив руки на груди. Демон революции что-то тихо сказал. Лаврентий медленно поднял голову, ополоумевшими глазами юродивого смотря снизу-вверх на Льва Давидовича. Тот нагнулся к нему и положил руку на плечё. Черная масса вокруг закружилась. Послышался громкий свист, живая темнота в мгновение ока схлопнулась, оставив после себя закруживший в воздухе сухой черный листок. Сделав несколько реверансов в воздухе, он осел на асфальт и рассыпался в черную колючую пыль.

***

Никита Сергеевич летел, как ошпаренный, по «Безымянной» улице, придерживая брюки руками. — Осторожно! – крикнул женский голос, выхватив из-под его ног задумавшегося ребёнка. — Простите! – крикнул, обернувшись, Никита. Его нога наступила на штанину, и он рухнул, проехашись щекой по асфальту. — Сука... – мужчина поднялся, потирая  расчёсанную в кровь кожу, – ну нельзя когда-нибудь по-нормальному, что ли? Придерживая распутавшийся подол штанины, он взлетел на первый этаж и со всей дури начал барабанить в дверь. "Открывай, жидяра. Ну!" Неспеша клацнул замок, и на пороге появился спокойный, как сама гладь воды, Авирам. Его брови поползли вверх, на губах виднелся созревший вопрос. Никита втолкнул его в комнату и, ничего не объясняя, влетел на кухню. Схватив прозрачный графин, он в несколько больших глотков осушил его и, протяжно выдохнув, вытер губы рукой. — Я прошу простить моё любопытство... – начал было хозяин квартиры, войдя в кухню, но его тут же схватили за костлявые плечи и затрясли. — Авирам, там Лаврентий. Они его... Они забрали его. — Куда? Куда забрали? Кто? — Я, значит, вылетаю, а там – виу! – Хрущев возбужденно взмахнув рукой. Стелянный графин полетел на пол и со звоном разбился, обогатив звуковым сопровождением рассказ говорящего:  – Бабах! Там Лаврентий, у него кровь... И... — Какая кровь? Где?! — Ну как же ты не понимаешь! Он стоял на коленях. Там... А над ним... Над ним... Его отрезвила увесистая оплеуха. — Его забрал Троцкий, – выдал на одному духу он. — Как Троцкий... Авирам так бы и сел от шока, но его мозг мгновенно заработал, как часовой механизм. Он схватил Никиту за руку и потащил в уже знакомую злосчастную комнату. Схватив телефон, мужчина быстро набрал номер и сосредоточенно ждал ответа по ту сторону провода. Его глаза нервно перескакивали с предмета на предмет, пока вдруг не замерли. — Да, это Фельшер...Я знаю, что нельзя, но послушайте. Ситуация очень и очень серьезная.... Я бы не звонил по пустякам!... Да... Я всё прекрасно понимаю... Да.... Соединяйте, жду. Рука Авирама задрожала, и он закрыл глаза, прикусив нижнюю губу. — Это Авирам Фельшер, – сказал он ровным голосом, – я не уберёг его.