Ты да я, да мы с тобой

Девочка в красном платье резво катила по тротуару на маленьком велосипеде, виляя из стороны в сторону. Мама осталась далеко позади, крича что-то в догонку. Девочка не слушала, её с головой поглотило волшебство пролетающих мимо деревьев и разлетающихся в стороны мелких птиц, спокойно обедавших хлебными крошками, любезно подкинутыми поситителями парка. Лихая гонщица со всей силы жала на педали и, достаточно разогнавшись, вытягивала худые белые ноги вперёд, ловя ступнями летний ветер. Высунув язык, она сосредоточенно въезжала в самую гущу голубей и со звонким хохотом наблюдала, как те, шелестя крыльями, вздымались в небо. Набирая скорость для очередного «прыжка» на птичью стаю, она не сразу заметила, как перед самым её курносым носом защёлкали и замигали маленькие точки, а через секунду прямо перед передним колесом из неоткуда возник человек. Девочка еле успела крутануть руль вправо и, чудом не въехав в бордюр, затормозила. Окинув детскими голубыми глазами грязное лицо столь неожиданно свалившегося нового знакомого, она поспешила тут же уехать и, воровато оглядываясь, скрылась за деревьями. Никита Сергеевич Хрущёв стоял посреди асфальтированной дорожки московского парка. Вокруг в зелёной листве многовековых деревьев играл южный ветер. Воздух наполнили счастливые звуки молодости, детского озорства и старческого молчания. Никита несколько секунд простоял недвижимо, не веря своим глазам м счастью. Он остался жив и больше его ничего не заботило. Мужчина улыбнулся и, сбросив с себя забытиё, вдохнул побольше воздуха в грудь. Ни о чём не думая, он побрёл, куда глядели глаза. Может быть, в милицию. Рассказать всё, что с ним случилось. Тогда его запрут в психиатрическую больницу. Тем лучше. Может, он и правда душевнобольной и всё это его галлюцинации? Может, он будет идти до тех пор, пока не свалится в беспамятстве, отдавшись в руки дальнейшему развитию событий. Или пойдет спрыгнет с моста. Впрочем, последнее Хрущёву хотелось меньше всего. Всё-таки он только что эту самую жизнь чуть не потерял. Ногу вдруг свело и мужчина зажмурился. Только сейчас он понял, как ужасно болит его измученное голодом и беготнёй тело. Бинт давно утерялся, щиколодка распухла и отекла. Левую сторону как будто пронзили ножи, и каждый вздох давался с трудом. Вроде как сросщееся ребро – и то уже не выдерживало. Ко всему этому предательски хрустнувшее под ногой стекло слегка покалечило ступню, и на теплом асфальте осталось несколько капель крови. Кое-как дохромав до ближайшей лавочки, Никита Сергеевич сел и, зашипев от боли, откинулся на деревянную спинку, тешась надеждой, что скоро кто-нибудь из людей его заметит. Он провел по грязному лицу рукой и облизал пересохшие губы. Во рту было сухо и горько. — Выпейте, – прозвучал знакомый гундосящий голос над головой. Хрущёв приоткрыл глаза. Перед ним висел граненный стакан с шипящей газировкой внутри. Его держали веснушчатые пальцы в мелких желтоватых шрамах. Никита поднял голову. Возле него стоял Евгений Митрофанович, внимательно оглядывающий его ужасный вид. — Вы?... — Пейте-пейте, – рыжий мужчина настоятельно всунул газировку ему в руки. Сев рядом и взглянув на наручные часы, он как бы между прочим добавил: – У Вас есть ещё целых 10 минут, чтобы переместиться в другое время и залечь на дно, иначе Вас найдут.  Хрущёв застыл с набранной в рот водой и, медленно повернувшись к профессору, сглотнул. — Погодите... – прерывающимся голосом сказал генеральный секретарь. – Что Вы только что сказали? Евгений Митрофанович хитро улыбнулся и, загадочно достав из внутреннего кармана пиджака очки, водрузил их на заляпанную веснушками переносицу. — Я брат Авирама, Никита. Стакан выскользнул из рук и со звоном разбился об асфальт.