Ты да я, да мы с тобой

Утренние лучи солнца ласкали железобетонные стены города, забирались в окна и гладили по высунутым из-под одеял ступням. Безоблачное небо только-только приобретало свою голубизну. Нечастый гость – северный ветер – окутывал только что распрощавшуюся с летом природу, напоминая листве о скорой спячке. Игривый и вольный осенний воздух кружил над детскими площадками и школами, забирался под свитера вставшим с первыми петухами дворникам и заглядывал в межоконные щели. Он поднимался ввысь, к самым облакам, и камнем бросался к брусчатке на площади, вздымая к небу редкую опавшую листву. Вдоволь наигравшись городской пылью, ветер устремился за пределы новостроек – к старым проспектам и ещё не снесенным мазанкам, вороша огонёк в непотушенной стариками лампадке. Ветер облетел свои имения и устремился за город к дачному посёлку, где могущественная и строгая природа утихомирила его пыл. Поток холодного воздуха постепенно ослаб, и ветер в последний раз устремился к человеческому жилищу. Без труда юркнув в открытое окно, ветерок всколыхнул влажное полотенце и оторопел от человеческой наглости бодрствовать в такой ранний час. Он юркнул нарушителю под майку. Обжогшись о горячее тело, ветер в последний раз взмыл ввысь и, запутавшись в кудрявых рыжих волосах, растворился. Человек слегка поёжился и закрыл окно. Мужчина вытер только что выбритое лицо полотенцем и взял с полки женскую пудру. Мыча под нос, он усердно покрывал свою пигментную кожу бледным порошком, замазывая яркие рыжие веснушки. Евгений Митрофанович придирчиво оглядел своё отражение, по привычке безнадёжно вздохнул и вышел из ванны. Его босые ноги прошлёпали по холодному паркету в комнату, где он в молчании оделся. Хозяин дома на Энгельса 17 вставал рано, делая свои утренние дела по многолетней привычке точно по минутам, никуда не спеша и не опаздывая. Евгений Митрофанович взял со стула черный дипломат и засунул между бумагами завернутые в тетрадную бумагу бутерброды. Настенные часы, специально ускоренные на пять минут вперед, уже подгоняли своего хозяина. Мужчина напоследок заглянул в одну из спален. В полутьме комнаты, среди многочисленных складок мягкого одеяла спал человек. Он спал уже второй день подряд, открывая глаза лишь на несколько минут и снова проваливаясь к вглубокое забытиё.  Мужчина лежал в причудливой позе, зарывшись носом в подушку. По его слегка приоткрытым губам стекала слюна, спина монотонно вздымалась и опускалась. Евгений Митрофанович подошел к спящему и аккуратно нащупал его пульс. Затем проверил забинтованную ногу и, удовлетворенно гмыкнув, покинул комнату. На улице было по-осеннему зыбко. Мужчина, закрыв входную дверь на ключ, поспешил к припаркованной во дворе красной «Победе». В салоне было ещё холоднее, и Евгений Митрофанович нехотя уселся на холодное сидение. Печка быстро прогрела машину. Водитель закрыл ворота и повёл свою верную спутницу прямиком в город. С утра пробок не было, и он без труда рассекал проспекты и улицы, изредко останавливаясь на светофорах. Евгений Митрофанович включил встроенное радио, которое окончательно прогнало остатки сна и бодрые советские песни настроили его на новый рабочий день. Машина припарковалась во внутреннем дворе огромного здания университета. Вокруг него, на площали Дзержинского, тут и там кучковались группы абитуриентов, вот-вот готовые вступить во взрослую осознанную жизнь. С каждой минутой площадь оживала, превращая сердце города в большой бьющийся организм, а неожиданно выглянувшее из-за туч приветливое солнце окрашивало этот балаган в разноцветные яркие пятна, символически предвещая хорошее начало дня. Евгений Митрофанович закрыл дверцу машины и, вспомнив живую толпу молодых людей у входа в здание, поморщился. Первокурсники. Глупые, с необузданной энергией, излившним страхом и новыми личностными проблемами, с которыми он был ещё не знаком. — Евгений Митрофанович, – приветливо махнул рукой проходящий мимо человек удивительно маленького роста, но с улыбкой необычайно добродушной. – Как Ваше ничего? — Ничего, – рыжий человек ответил на рукопожатие. — Знаете, сколько лет преподаю, а всегда волнуюсь. Ах, первый курс, первый курс... Воистину, непосильный труд для нас, стариков. Между прочим, на Ваш биологический в этом году очень много желающих, возрадуйтесь! — Аркадий Варлаамович, я счасилив как никогда, – выдавил льстивую улыбку профессор. — А какая у них... Впрочем, ладно, заболтаюсь совсем. Ну, Евгений Митрофанович, не падайте духом. Sina era est studio (без гнева и пристрастия – лат.), как говорится. Ни пуха ни пера! Человек бодро зашагал ко входу. Улыбка тут же сползла с губ Евгения Митрофановича. Он поспешил внутрь, обогнав своего маленького собеседника – профессора истории – и заскользнул в лифт. Суматоха. Этого он на дух не переносил. Но ещё больше возбухала его рыжая натура, когда в суматоху впадали его собственные коллеги. Вот и сейчас, зажатый с двух сторон до ужаса суетливыми женщинами с филологического, он несколько секунд слушал пустословные переживания по поводу и без, умоляя лифт ехать быстрее. Родной пятый этаж встретил его оживленностью и гулом. Он прошел в самый конец коридора и заглянул в кабинет декана биологического факультета. В отличии от большиества его коллег, Антона Александровича он предано уважал и его единственного был рад сегодня видеть. Перекинувшись несколькими фразами с товарищем Назаровым и получив от него наставления, профессор взял журнал и наконец дошел до своего родного гнездилища – аудитории «248-Б». Его радость после общения с Назаровым тут же улетучилась при виде плотной стены юношеских спин в одинаковых белых рубашках и блузах, которая загородила вход к кабинету. Пробравшись сквозь стоячую призму ядрёных духов «Красная Москва», Евгений Митрофанович, сопровждаемый любопытными взглядами и перешептыванием, открыл дубовые двери и зашёл внутрь. — Заходить можно ровно в 8:30, – зашипел он на посмевших ступить за ним студентов, чьи ноги тут же отдёрнулись, и двери торопливо закрылись. Профессор сел за стол и окинул взглядом кализейноподобную аудиторию. Она была не столь величественна, как на химическом факультете, но Евгений Митрофанович очень гордился, что именно в его юрисдикции находилось данное сооружение. Мужчина откинулся на спинку стула и лениво вытянул под столом ноги. Он снял с переносицы очки и протёр их рукавом темно-коричневого пиджака. На наручных часах было без двух минут начало первой пары. В дверь постучали, и в проёме показались разноцветные кудрявые головы. Евгений Митрофанович махнул рукой, и в кабинет тут же влился громогласный поток молодости. Несколько минут студенты боролись за места на самых верхних рядах гладиаторского "колизея", но наконец все уселись, и в аудитории наступила тишина. Всё это время молча наблюдавший за хаосом Евгений Митрофанович встал и, уперевшись кончиками растопыренных пальцев о стол, начал: — Многоуважаемые молодые люди, сегодня вы все ещё не раз услышите слова поздравлений и напутствия на стезю, которую вы выбрали. Я не буду забивать вам голову правильностью вашего выбора. Главное, что вы его сделали, а дальше уже зависит от вас самих, сможете ли вы дойти этот путь до конца или нет, – преподаватель на секунду умолк, блеснув стёклами очков. – Моё имя Евгений Митрофанович Юдина. Я профессор и доктор биологических наук. Первый семестр я буду вести у вас зоологию, во втором физиологию людей и животных. На протяжении учебного года у вас будет один зачет, три контрольных, курсовая и экзамен. Советую это всё записывать, я не буду повторять дважды. — Евгений Митрофанович, – неуверенно отозвался девичий голос где-то с середины аудитории, – но разве курсовую пишут на первом курсе? — Не пишут, – Юдина пронзительно посмотрел на девушку, – но раз вы хотите вкусить плод студенчества в полной мере, то поблажек не будет. Ну чтож, – он снова обратился к массе, – наша перва тема «особенности строения животной клетки». Обязательно запишите на полях дату, я в обязательном порядке проверю все ваши конспекты перед зимней сессиией. Омраченные привкусом разочарования в своём первом учебном дне студенты понурили головы и быстро заскребли синими чернилами дату «1 сентября 1950 год»

***

Никита резко открыл глаза и подскочил, будто утопленник, глотнувший воздуха. Он несколько секунд не двигался, слегка дёргаясь от ритма бешенно стучавшего сердца. Один и тот же сон, как заевшая пластина, мучил его двое суток, не давая ни отдохнуть ни проснуться. События недавнего прошлого яркими эпизодами крутились перед глазами, заставляя усомниться в самом понятии «реальность». Оно давно стёрлось с его памяти, бросая сознание из одной крайности в другую. Хрущёв снова повалился на мягкие подушки и уставился в потолок. Он считал в уме количество видимых стыков светло-небесной краски, чтобы не дать себе заснуть снова. Рядом что-то зашуршало, и через мгновение на его животе оказалась кошка серо-бурого окраса и с белой роскошной манишкой. — Эй, – улыбнулся Хрущёв, погладив кошку по голове, – здравствуй. Она тут же замурчала и потёрлась головой о человеческую щёку, игриво махнув кончиком хвоста. — А тебя-то я и не заметил сразу. Как тебя звать хоть? В ответ кошка мяукнула и, спрыгнув с кровати, растворилась в воздухе. "Где я?" – наконец отозвался голос в пустой голове. Он закрыл глаза и постарался вспомнить. Постепенно в мозгу начали вспыхивать куски порванной видеохроники. Рыжий человек вёл его под руку по парку и усадил в красную машину. Он настойчиво задавал вопросы, не давая и секунды, чтобы собрать оставшиеся силы и осознать произошедшее. Затем повёз на «Безымянную», где он, Никита, каким-то инстинктивным шестым чувством выстроил дальнейшую временную цепочку событий.  Он засунул в карман первых попавшихся в шкафу брюк вытянутое лезвие из старой бритвы, которое чудом обнаружилось в ванной. Никита ощущал неимоверную гордость за свой дальновидный поступок, который в недалёком будущем спасёт ему жизнь. Затем провал, опять салон машины. Рыжий уже ничего не спрашивает, в стекле дальнего вида видны его нахмуренные рыжие брови. Они были чуть темнее, чем сама огненная шевелюра, вздымающаяся костром над багровым сиденьем. На вопрос о конечной точке приезда что-то сухо отвечает. Затем то ли сон, то ли полудоёма, слившаяся в сплошной моторный гул. Наконец он утихает, и ноги чувствуют тёплую землю. Деревянный дом, расплывающийся в глазах, какая-то растительность. Рыжий три раза повернул ключ и отворил входные тяжелые двери. Затем окончательная тьма. Никита Сергеевич стоял на прохладном паркете, ощупывая своё ноющее тело. Недавние места смертельной схватки были бережно перебинтованы, ссадины пахли какими-то фармацевтическими мазями, на виске красовался пластырь. Мужчина недовольно засычал, перенеся тяжесть на больную ногу. Он осмотрел маленькую светлую спальню, чье пространство почти полностью занимала двуспальная кровать. Видимо, это комната была для гостей, так как из предметов быта на столе почти ничего не было, кроме сборника стихотворений русских классиков. Генеральный секретарь выглянул из комнаты. Впереди двойная закрытая дверь, с двух боков коридор, огинающий комнату с двойными закрытими дверями – видимо, проходную залу. Наугад выбрав левую сторону, Хрущёв свернул за угол и сразу же отыскал желаемую дверь в ванную. Он долго простоял перед зеркалом, почти не мигая вглядываясь в своё отражение. Трогая пальцами побледневшую от нехватки свежего воздуха кожу. Казалось, что всё произошло не с ним. Скачки во времени, тёмное подземелье, выдуманный мир со своими правилами и историей. Наконец шаг от смерти. Хотя коса столько раз заносилась над его головой в той, земной жизни, что Никита Сергеевич уже не испытывал после встречи с ней будоражащих ощущений. Но что точно не могло вывести его из состояния временной прострации и эмоционального шока, так это отсутствие возможности его и так не до конца эрудированным умом понять необъяснимые вещи, в гуще которых ему довелось побывать. Он стоял и вспоминал тот день и час, с какой отправной точки всё пошло вверх дном. Жизнь показала ему совсем другой мир. Не предназначеный для человека, несколько лет живущего по строгим правилам. Так, как сказала партия. Тут царствовал хаос из непредвиденных поступков, правил, которые многократно нарушались. Годами закаленный мозг просто не мог это принять. От разрывающую голову мыслей отвлекла его новая знакомая, потёршись о голые ноги. Хрущёв вышел с ванны и продолжил своё путешествие по незнакомой квартире. Как он и думал, за запертыми дверьми оказалась просторная гостиная с довольно богатыми интерьером. С её правой стороны находились ещё две комнаты. Вся эта сложная конструкция привела его на большую кухню с деревянным дубовым столом. Рядом находиламь входная дверь с прихожей. Предметы быта и интерьер отдавали нотками буржуйства и кулаческого зажительства. Рыжий хозяин не испытывал потребности в недостаче денег и обустроил своё жилище со строгим вкусом. Даже где-то старомодным, дореволюционным. Хрущёв с интересом поклацал дорогой настольной лампой, обрамленной выпуклым покрытием, на котором была изображена сцена с Каином и Авелем (Библейская история о двух братьях – сынах Адама и Евы. Братья подносили жертву Богу. Жертву Авеля Бог принял за чистоту его сердца, а жертву Каина нет. В порыве зависти Каин убил Авеля). — Интересно, – цокнул языком Никита, деловито заглянув под абажур. Обойдя дом еще раза три и постояв перед каждой полкой и картиной, мужчина снова вернулся на кухню и сел за стол. Два дня некормленый желудок поднял настощий бунт и Хрущёв, не особо церемонясь, полез в холодильник. Разнообразные запахи ударили в нос и вскружили голову. В кастрюле Никита Сергеевич отыскал борщ, нашел пюре и котлеты. Несколько секунд он потратил на поиски тарелок и столовых приборов, после чего за несколько минут бычья доза провианта была доставлена в место назначения. Тяжело выдохнув, мужчина обпёрся на спинку стула и сыто отрыгнул. Рядом мяукнула кошка, выпрашивая человеческие лакомства. — Ой, пардон, – Никита прикрыл рот ладонью, – я забыл, что тут дама. Вы позволите? Он усадил кошку на колени, и она тут же умостилась, согрев прозябшие ноги теплом своего тела. Настенные часы показывали 2 часа дня. Хрущёв лениво следил за секундной стрелкой, разморенный чрезмерный чревоугодием. Телесные потребности были утолены, а за ними пришла скука. Мужчина посмотрел в окно. Небольшой двор, обнесенный сплошным каменным забором с железными воротами. Несколько клумб, верёвочные качели и коротко выстреженная трава. С обратной стороны окна на подоконнике стоял длинный кактус, на макушке которого цвели нежно-лиловые лепестки. Хрущёв подёргал двери, но они оказались запертыми. Повертел замок, но безрезультатно. Он вернулся в свою комнату, заправил кровать. Полистал лежащую на столе книгу. Всё-таки решил проверить ещё две не обследованные двери. Одна оказалась запертой, во второй была уютная светлая спальня с креслом-качалкой, укрытым разноцветным пледом. У стены стояла кровать, заправленая покрывалом в крупную клетку. Стены и потолок были разукрашены в разнообразные тёплые цвета, имитирующие волны, квадраты, треугольники и круги. На стенах висели картины. Маленькие и большие, круглые и квадратные. Где-то была толпа людей, где-то горы. Были странные картины, отображающие быссмыслицу примитивных фигур, собранных в единое сочетание. То, что однажды выведет Никиту Сергеевича из себя на выставке авангардистов (в 1962 году Хрущёв посетил проходившую в Москве выставку авангардистов, которая закончится громким разгромом). Но это будет потом, а сейчас он лишь хмыкнул, не уловив в этом никакого вложенного смысла. Тут же над кроватью красовался портрет уже знакомой ему кошки. Она скрутилась в пушистый шарик и сидела, прожигая жёлтыми глазами художника. У окна стоял деревянный стол с необычным вертящимся стулом. Его спинка тут и там была исписана непонятными зарисовками, скорее похожими на десткие каракули. На столе лежало несколько тетрадей, небольшой чемоданчик, видимо, инструментный. И ещё одна картина. Скорее не картина, а незаконченый набросок на маленьком листе бумаги. Женщина. Большие смеющиеся глаза, круглое лицо, заплетенные на винтажный манер волосы. Казалось, она вот-вот моргнет и заговорит, настолько рисунок казался живым. Никита Сергеевич оставил необычную комнату и вернулся в кухню. Попив воды и почесав свербящую лопатку, он подошел к окну. Лучи солнца щекотали его тело, заманчиво зазывая выйти на улицу. Мужчина дёрнул окно, но оно не поддалось. Он дёрнул ещё раз и ещё, пока не удостворился, что рама с трудом, но начала двигаться. Он навалился еще раз, и окно со свситом распахнулось, впустив свежий воздух в кухню. Через секунду послышался звук разбившегося вдребезги горшка. — Да ёкале мене, – досадно протянул Хрущёв, выглянув из окна. – Мда-а... Ну, дурак он и в мелочах дурак. Весёлый горшок в белый горошек раскололся на несколько кусков, оголив беззащитный кактус. Никита Сергеевич побарабанил пальцами по подоконнику, рассуждая, как исправить ситуацию. Не найдя ничего лучше, чем вылезть через окно (высота была на несколько сантиметров ниже, чем он сам), Хрущёв взобрался на подоконник. Держась за раму, он медленно начал спускать ноги вниз, стараясь не расцарапать и так неуспевшее зажить тело. В этот самый момент калитка рядом с воротами клацнула и отворилась. Во двор вбрела добродушного вида бабушка, глядя под човгающие ноги. Она скользнула безразличным взглядом по дому, и зрачки её замерли на голой белой спине и дрыгающихся ногах. Лицо женщины мгновенно переменилось. Она как будто вся нахлобучилась и, став в боевую стойку, запричитала громогласным контральто: — Ах, ты подлец! Вор! Хрущёв от неожиданности вздрогнул и разжал пальцы. Чудом избежав судьбу многих комедийный актёров немого кино, он приземлился прямо около опасного цветка и с непониманием уставился на летящеую в его сторону боевую силу, сжавшую палку в старческих кулаках.

***

Евгений Митрофанофич Юдина собирался домой. Наручные часы показывали начало четвёртого. Аудитория была пуста, лишь покрытый тонким слоем сухой грязи пол не давал забыть, какой хаос тут творился на протяжении дня. Профессор сунул дипломат под мышку и закрыл на ключ свой кабинет. Тихо насвистывая, он бросил ключи в карман и пошел по пустому коридору, удовлетворенный, что в такой поздний для рабочего времени час ни с кем не пересечется. Преподаватель нажал на красную кнопку вызова лифта и потёр уставшие глаза. — Евгений Митрофанович, – послышался над головой тягучий басистый голос, отчего Юдина дёрнулся, – рад Вас видеть. Над рыжим человеком возвышался громаздкого вида мужчина. Он напоминал древнего грека, только без бороды. Вечно прикрытые веками карие глаза не выражали никакой яркой эмоции и сонно глядели на своего коллегу. — Здравствуйте, Вольдемар Емельянович, – с нотками раздражения ответил Юдина и повернулся как ни в чем не бывало к подъехавшему лифту. — Руки жать не будем? — Нет. Двери лифта отворились, и два человека втиснулись в узкое пространство, не обойдясь без принужденных прикосновений, отчего настроение Евгения Митрофановича рухнуло окончательно. Вольдемар Филонов был единственным человеком на этом этаже, которого профессор биологии патологически не переваривал. И дело было не в скверном характере или аморальном поведении, а в табличке на белой двери кабинета. «Профессор философии В.Е. Филонов» под цифрой аудитории номер «155-А» приводило Юдину в ярость. Как представитель точных прикладных наук и человек с тернистым путём к достижению своей должности, он не считал философов и им подобных за людей. Профессия «не о чём, лишь бы было» как назло была примкнута к биологическому крылу, и как бы Евгений Митрофанович не бился в ректорате ликвидировать задатки этих авангардистских ростков, маленький мир философии с каждым годом потихоньку рос. «Нелюди» частенько встречались на пути в кабинет, смешиваясь с толпой юных биологов. Но главным среди «бездельников и хронических тунеядцов» был профессор философии Филонов, который, от природы одарованный стойким флегматизмом, просто выводил биолога из душевного равновесия. Юдина относился к нему не просто предвзято, а с всеприлюдной демонастрацией своего «фе», не принебрегая в прямословном обесценивании значимости Филонова в этом учебном заведении. Лифт наконец достиг первого этажа, и,  как только две половины разъехались в стороны, Евгений Митрофанович стрелой вылетел в вестибюль. Он кивнул вахтёру, прошел вертящиеся двери и вышел на свежий воздух. Кучки первокурсников еще ютились на площади вокруг Госпрома, приветливо улыбаясь своему новому дому на ближайщие четыре года. Профессор с облегчением сел в свою машину и завёл двигатель. Преодолев расстояние от университета до дома намного дольше обычного из-за пробок после рабочего дня, Евгений Митрофанович подъехал к воротам своего дома. Припарковав машину во дворе, он услышал звуки голосов, доносящихся сквозь приоткрытые окна на кухне. Юдина тихо поднялся по ступеням и отворил входную дверь. — ... Сижу на дереве, пошевелиться, значит, боюсь. А подо мной шуршание, то там, то здесь. Я, значит, голову опускаю – обана! А там Петька – друг мой – с косой. Сам трясется, зубы цокотят, глаза по рублю. Ну и я, дай думаю, проучу: срываю зелёное яблоко и ему по спине как влуплю, а он как заверещит... Послышался глухой старческий смех с характерным кряхтением и качанием седовласой головой. — Мир дому вашему, – из прихожей показался хозяин квартиры, на ходу скидывая свой выходной пиджак. – Вижу, подружились. А, Антонина Матвеевна? — Ах, Женечка, – старушка тут же слетела с нагретого места и принялась хлопотать вокруг профессора, помогая справиться с одеждой, – этот твой постоялец до чего потешный юноша. — Ну, с юношей вы загнули, конечно, – Юдина посмотрела на сидящего в одних трусах Никиту, смущенно посёрбывающего чай. – Он-то, боюсь, постарше меня будет. Сила здорового питания и вовремя принятых таблеток – вот залог вечной молодости. А Вы, Антонина Матвеевна, – он постучал ногтём по наручным часам, – свой приём уже пропустили. — Ох, – воскликнула женщина, прижав ладони к груди, – какая же я растяпа! Ой, Женечка, совсем забегалась: огород, сам понимаешь. Ну, побежала я тогда. Тогда до завтра. Бабушка махнула рукой Никите и засеменила к себе домой – в кирпичный домик в минуте ходьбы от железных ворот. — Бабушка Божий одуванчик. — Знали бы Вы, как этот Божий одуванчик нёс службу в пограничных отрядах, о-о-о, – многозначительно протянул Евгений Митрофанович. Никита отпил остывший чай. Послышалось тихое музыкальное мяуканье. Кошка возникла из-за угла и подбежала к своему хозяину. — Здравствуй, девочка моя, – профессор улыбнулся и, наклонившись, взял кошку на руки. – Проголодалась? Кошка зажмурилась и прижалась к его веснушчатой щеке, замурлыкав на всю кухню. Повисла неловкая пауза. Начинать разговор с чего-то надо было, и Хрущёв начал: — Можно на «ты», – он протянул через стол руку. – Евгений Митрофанович, я правильно помню? — Абсолютно верно, – хозяин дома ответил на рукопожатие. – Вижу, самочувствие пришло в норму? — Да, вот только нога побаливает и под ребром ноет, а так порядок полный. — Оно и понятно. Профессор поцеловал кошку в голову и поставил на пол. Он подошел к Никите и, аккуратно прикасаясь к коже, осмотрел затянувшиеся ссадины и ощупал ребро. – Организм не мог за такой короткий срок восставиться, учитывая, что зажить толком ему не давали. У кого-то сильный кулак. Даже догадываюсь, у кого. — Прежде чем я задам тебе миллион вопросов, ответь: кто же ты? Друг или враг? Юдина беспристрастно посмотрел на него поверх очков. — Для меня эти понятия синонимичны, но если роль друга тебя устраивает больше, то, считай, я им буду. Иными словами говоря: твоя смерть мне без надобности. А теперь надо привести тебя в порядок. Пойдём. «Друг» повёл своего гостя в залу и, порывшись в шкафу, выташил пару брюк, носков, майку и две рубашки тёплых цветов. Одевшись, Никита вернулся вслед за Юдиной обратно на кухню. — Теперь же я начну рассказ, – профессор готовил себе ужин и, не поварачиваясь к собеседнику, продолжил: – Это не займёт много времени, я не мастак глагольствовать, как мой брат. Значит так, – он разбил яйца о край сковородки, – 1950 год, 1 сентября, Харьков. — Харьков?! — Я не ожидал, что после пережитого тебя это сможет удивить. — Нет, просто... Это так далеко от эпицентра событий. — Как бы не так, – хмыкнул Юдина, – Москва не пуп земли, и мир вокруг неё не вертится. Запомни – твои новые знакомые найдут тебя и на Северном полюсе. При желании. Но, спешу тебя успокоить, пока что тебе не о чём беспокоится. Тут безопасно. "Ага, спокоен, как же", – скептически подумал Хрущёв, барабаня по краю стола пальцами — А имеем мы с тобой следующую картину, – продолжил Евгений Митрофанович, – Авирам бесследно исчез, твой дружок оказался волком в овечьей шкуре, и тебя наверняка ищут все, кому не лень. Тезисно пока что так. Он взял тарелку и, сев напротив Никиты, принялся трапездничать. Ел профессор молча, не поднимая своей рыжей шевелюры на собеседника. Никита с неутолившимся любопытством наблюдал, как неспеша исчезает содержимое тарелки, давя в себе желание вывалить на стол груду вопросов, предположений и теорий, которые испытывал острую потребность с кем-то обсудить. — Так вот, – наконец сказал Юдина, аккуратно вытерев салфеткой уголки рта, – моя задача вернуть тебя в твоё время. И было бы всё прекрасно, будь оно всё настолько просто, но не в нашем случае. Твоя временна петля закрыта, да, но... — То есть как «закрыта»? – Хрущев снова почувствовал себя непробиваемым пнём, каким себя ощущал всегда, когда начинал слушать подобные истории — То есть не покалачена. Замкнута, инными словами говоря. Лаврентий закрыл твою петлю, сделав так, чтобы твоя прошлая версия ничего не помнила о вашей с ней встрече. Хоть на что-то он способен. — Погоди, значит, я могу сейчас же возвратиться домой? – с нарастающим волнением и надеждой в голосе спросил генеральный секретарь. — Да, – без энтузиазма ответил Юдина, сложив руки на груди и откинувшись на спинку стула. – Но отправить тебя домой сможет только Авирам, а он исчез. — Почему? Ты же смог... Подожди, я садился в твою машину, будучи в 1949 году. Я же не проспал год? — У меня есть машина времени. Но, отправив тебя в твоё время, я сломаю твою временную петлю. Вернуть кого-либо назад окончательно может только тот, кто, непосредственно, этого кого-либо отправил в другое время, иначе случится парадокс. В крайнем случае, я бы смог вернуть тебя, задействовав машину своего брата. Но у каждого Хранителя своя индивидуальная машина времени и никто другой пользоваться ею не сможет. — Но Лаврентий же как-то смог позвонить в этот ваш... Как его там... Илларий, вот! – отчаяно цеплялся за любой вариант Никита Сергеевич, размахивая руками. – Разве нельзя, ну, как-то попросить их? — Нельзя, – холодно отрезал мужчина, погубив Хрущёва окончательно, – не суйся в Илларий при первой же неудаче. Они знать про тебя не знают, и не обрадуются, узнав, что в пропаже Хранителя замешан ты непосредственным образом. Можешь попробовать, но помогут они тебе или уничтожат – это уже вопрос. Глаза Хрущёва потускнели и внезапно возгоревший огонь погас. Он положил свою голову на ладони и обезнадежено уставился в пространство перед собой, чувствуя, как силы и надежда гибнут в его организме, на смену которым подползает тягучая апатия. — Отнюдь не причина впадать в уныние, – Евгений Митрофанович убрал тарелку в раковину и исчез в холодильнике в поисках кошачего лакомства, – нам нужно всего лишь найти моего брата, остальные пункты рекомендую вычеркнуть. Они тебя уже не касаются. — И где его искать? — Не знаю. Даже не имею представления. Он задействовал свой внутренний телепортатор, который можно использовать только в исключительных случаях. Он мог попасть куда угодно. Может, в далёкое будущее, может, в епоху полеолита. Может, нас с ним разделяют всего день, – он безразлично пожал плечами, – кто знает. Профессор позвал свою любимицу и, сев на корточки, что-то давал ей со своих рук. Он напевал ласковые слова, гладя пушистое существо по спине, совершенно позабыв о раздавленном постояльце, из глаз которого вот-вот должны были потечь слёзы. Никита понурил голову и обхватил мягкие волосы руками, почувствовав себя самым одиноким человеком во вселенной. Поиск иголки в стоге сена растянулся в его сознании на целые десятилетия. Он уже видел, как со временем сходит с ума, забывая, кто он. Новый приятель с каждой секундой рушил последние надежды хоть на какую-то мимолётную дружбу и взаимопонимание. От этого стало еще хуже. Такой долгий дефицит человеческого тепла и простого сочувствия медленно разрушал нутро, собираясь в тяжёлый комок в груди. От безрадостных мыслей Никиту Сергеевича отвлекло лёгкое прикосновение к плечу. — Держи, – в протянутом ему стакане оказалось мороженое, – глюкоза повышает настроение. Не хватало мне ещё самоубийц в доме. Это оказало лечебный эффект, и Никита схватился за мороженое, как за последний спасательный круг. — Ты следил за мной? – подал голос Хрущёв, немного приободрившись после половины съеденного пломбира. – Когда я брал себе пиво. Зачем ты подходил ко мне? — Авирам сказал мне за тобой присматривать. — Почему же ты меня не уберёг от... — Я сказал «присматривать», а не «оберегать», – с лёгким раздражением перебил Евгений Митрофанович. – Меня не нанимали няней. Человек должен нести отвественность за свои поступки. — Да, верно... – Хрущёв поспешил перевести тему, – Когда мы были с Лаврентием в 1961-ом там всё было... Ну, мягко сказать, ужасающе. — Последствия излома временной петли, ничего иного сказать не могу. Будущее погибло от одной малюсенькой ошибки. — Значит, сейчас, в моём времени, всё в порядке? — Не берусь обещать, – Юдина погладил большим пальцем подбородок, – вы выпустили чудовище на волю. А что будет дальше... Это, как говорится, поживём – увидим. — Когда мы были в 61-ом году, – снова вспомнил Никита Сергеевич, – Лаврентий сказал, что я умер. Помню, он странно посмотрел на меня и сказал, что я мёртв. — Мёртв? Странно... Скорей всего излом временной петли был настолько сильным, что и последствия, соотвественно, не маленькие. Хрущёв посасывал деревянную палочку, взвешивая решение рассказать о странной находке в преславутой серой папке, но, заранее предугадав соответствующтй ответ, решил промолчать. — Что произошло с Лаврентием там... В той комнате? — Ты так и не понял, я вижу, – снисходительно хмыкнул Юдина, сцепив замком пальцы на затылке. – Ваш ужасный и зловещий ИО оказался не кем иным, как твоим дружком. Как паразит, используя тело жертвы в роли своего укрытия. Природа данного явления мне не понятна и обьяснить я никак не смогу, но, знаю точно, что, раз он тебя не убил при первой же встрече, значит, что-то непонятное для человеческого разума кроется за всей этой историей. И это, возможно, даст нам пищу для размышлений в поисках моего брата. Что до Лаврентия – забудь, вытри с памяти. Это уже не человек, не существо и даже не сущность. Для тебя он умер в 1953-ем и на этом ваша история окончена. Что будет с этим монстром – забота совершенно другой организации. Наша главная задача: а) найти Авирама, – он загнул палец, –  б) не привлечь к себе никакого внимания. В том, что ИО будет искать тебя, я не сомневаюсь. В том, что будет искать Симфонир, уверен наполовину. Я не мой брат, и твоё существование за пределами моего дома будет пресекаться радикальными мерами. Надеюсь, хоть в этот раз ты будешь благоразумным. — Я не маленький ребёнок, соображаю, – нахмурил брови Хрущёв и язвительно добавил: – Так что, будем сидеть и ждать, когда решение само упадёт на голову? Профессор, явно игнорируя вопрос, молча мыл тарелки в раковине. Никита Сергеевич вслед за полным отчаянием погружался в эмоцию презрения и какого-то внутреннего отвращения. Теперь Юдина стал казаться ему не только как продукт исключительной душевной холодности, но и чрезмерно тонкого высокомерия. — Завтра сюда приедет один человек, – профессор секунду помедлил, – мой друг. В силу обстоятельств он живёт в моём доме. Не сомневаюсь, что он поможет найти зацепку. — И как зовут моего спасителя? — Изя. "Ещё один жидок", – подумал генеральный секретарь. — Сыщик? – добавил вслух он, расчитывая растормощить своего нового приятеля шутками. — Художник, – ответил Юдина, протирая свои очки салфеткой. – Удивительно талантливый, и не менее талантлив в поисках решений из безвыходных ситуаций. Думаю, вы найдете общий язык.

***

Никита лежал на кровати, забросив руки за голову. Комната давно погрузилась в темноту, а он всё думал и думал, втыкая в синий потолок. Он уже не был генеральным секретарём, даже не советским человеком. Он был частью чего-то большого, не до конца понятного, но до жути интересного. Посасывающий в боку холодок подстрекал давно забытую юношескую тягу к приключениям. И в то же время леденящий ужас пробегался по спине от одной только мысли о том, что он видел в подземелье. Перспектива смерти его не пугала. Никита Сергеевич неоднократно ходил по лезвию её косы, оставаясь невредимым. Но умереть вот так – застряв где-то на границе реального и мистического, вдали от насиженного годами места, без близких и с дальнейшей неопределенной судьбой. Понятие загробного мира, рая и ада давно стёрлись, смешавшись с повседневностью. Часто закрадывались сомнения, а жив ли он сейчас? Или это ужасно длинная предсмертная агония? В одном Хрущёв был уверен – завтра приедет тот, на помощь которого он очень надеется.