Ты да я, да мы с тобой

Никита Сергеевич проснулся от шума, доносящегося за незакрытой с вечера форточки. Ожидаемо комната промёрзла насквозь, и мужчина ещё глубже зарылся носом в подушки и подобрал колени к груди. Шум нарастал. Стал различим оживленный голос. Генсек вскочил, будто ошпаренный водой. "Изя!" Незнакомец его предсонных мечтаний. Обжогшись ступнями о холодный пол, Хрущёв тихо вышел с комнаты и всунул любопытный глаз в щёлку приоткрытых дверей залы. Юдина бессмысленно перебирал на журнальном столике листки, то и дело поглядывая в сторону коридора. За входной дверью слышался раскатистый смех, ручка то и дело дёргалась. Как будто кто-то никак не мог войти в дом. Профессор каждый раз резко подскакивал, но затем снова садился, нервно постукивая пальцами по колену. Гость, наконец, отворил дверь и дом сотряс громогласный смех: — Ну Матвеевна, Матвеевна... Эх, бабуся. Ну и ба-бу-ся! Все спят, что ли?! Подъем, леди и джентельмены! Шалом-алейхам (мир вам – евр.) дому вашему, господа! В дверном проёме появился краснощёкий человек. Он, пыхча, затащил в залу чемодан и опьянелыми от усталости и жары глазами оглядел комнату. Засветились белые и золотые зубы, в зрачках заплясал лукавый огонёк. — Рыжий! – незнакомец в два прыжка оказался возле профессора и обхватил его двумя руками. Он приподнял Юдину и зарычал что-то очень доброжелательное ему в плече. Опешивший Евгений Митрофанович только и успевал, что придерживать очки, слетающие с переносицы и мямлил что-то невнятное в ответ. Наконец гость поставил професссора на землю. Смуглые обветренные щеки вот-вот грозились треснуть от широкой улыбки. Он лязгнул Евгения Митрофановича по плечу ладонью и, продолжая его трясти, воскликнул: — А постарел-то как! Дай-ка я на тебя гляну, – мужчина вертел в своих ладонях рыжее лицо, оглядывая то одну сторону, то вторую, – а поседел как! Мда-а, Женя, тебе патологически необходимо моё круглосуточное присутсвие для поддержания молодости. — Ладно-ладно, – профессор отстранился от него и поправил взбудораженную одежду. — А-а-а, вот она где! – воскликнул громогласный человек, подпрыгнув на месте. Он спружинил к земле и схватил выбежавшую навстречу кошку. Человек подкинул её, будто ребёнка, к потолку и, прижав к груди, начал тискать: – Цветочек мой, Матильдушка. Я тоже страшно соскучился. Красавица моя, как ты тут в одиночку с этим хмырём выживала вообще? — Она целый месяц жила в спокойствии и умиротворении. Ты опять делаешь ей стресс. — Ты ба! Это что за одесские нотки в лексиконе, Женька?  «Делаешь ей стресс», а ну-ка, ну-ка ещё раз повтори, моя еврейская душа должна это слышать. — Ой, иди ты, – отмахнулся Евгений Митрофанович и выдернул свою кошку с бронзовых крепких рук. – Голоден? — Как собака, – Изя постучал по животу пальцами. Затем нахмурился, лицо его снова приобрело маниакальную воодушевленость: – Я же всё-таки получил твоё письмо. И где?– он обернулся. – Где наш знаменитый путешественник во времени? Никита неуверенно вышел из своего укрытия. Новый знакомый подпрыгнул на месте и через секунду оказался возле него. — Изя, – он протянул руку. – Мольштейн. — Валентин, – хмуро бросил рыжий, пройдя мимо них на кухню. — Вообще Валентин, да... – смущенно признался Мольштейн. – Но для друзей просто Изя. — Никита, – Хрущёв ответил крепким рукопожатием и улыбнулся, явно чувствуя к новому знакомому необъяснимую симпатию. – Хрущёв. — Наслышан. Наслышан о Вас, Никита Сергеевич самым что ни на есть прямейшим образом! — На долгоиграющую легенду потянет? — Да на еще какую! Я ведь простой смертный жид. Но жид, судьба которого таки осчастливила его невероятными знакомствами. Всё знаю о Вас, всё, – Изя безапелляционно рассек ладонью горизонталь вохдуха. – И готов помочь тут же и сразу, но как только наполню желудок, если не возражаете. — Не нарушу ли я Вашу трапезу своим присутствием? — Тогда на кухню, достопотченный сеньор, но по страшинству только после Вас. Мольштейн театрально поклонился, указывая раскрытыми ладонями в сторону кухни. Через мгновение мужчины прыснули и, смущенно переглядываясь, как это обычно бывает при знакомстве, договорились обращаться к друг другу на «ты». — Прошу за стол, сэры, – блеснув из-под рыжих бровей глазами, пригласил мужчин на завтрак Юдина. Валентин – плотноватый мужчина за сорок с несходящим с лица оптимизмом – жадно выедал приготовленное, пригарцовывая под столом пятками. Пятки эти были в новеньких штиблетах, оформление которых Хрущёв видел последний раз годах в двадцатых. Да и вообще сам вид Мольштейна был соединением чего-то, что вызывало интерес. Оранжевая рубашка в малиновую полоску с бежевыми подтяжками на округлых крепких плечах среди социалистического аскетизма выглядела привлекающей. Семитские черты лица, сосредоточенные в округлом носу, похожим на продолговатую каплю, не отталкивали, а совсем наоборот – притягивали. Чёрные кудрявые волосы окрамляли круглую голову, оставив открытым большой загорелый лоб. Тонкие усы щёточкой гармонично завершали композицию. Валентин вытер салфеткой рот и, откинувшись на спинку стула, довольными сытыми глазами обвёл присутсвующих. — Ну что, товарищи, – Изя закинул руки за голову, – ближе к делу: имеем ли мы план? — Нет, – ответил за двоих Женя, сложив руки на груди и закинув ногу за ногу. — Для начала неплохо. Значит, ищем жида на имя Авирам Фельшер? — Да, он самый, – кивнул Никита, – но это не тот случай, когда человек просто пропал. — Мой родной, все эти нюансы учтены и схвачены, не переживай. Значит так: дело ваше хреновое, сразу скажу, но нет такого дела, которое не было бы непосильно человеку, – мужчина хлопнул в ладоши, – начинаю расследование сразу же после паручасового отдыха, а сейчас, парни, мой чемодан и Крым. Крым! Троица осела в разноцветной комнате, обвешанной рисунками. Её хозяин  открыл большой кожаный чемодан, и пространство тут же наполнилось пряным запахом тёплого солнечного юга. Беспорядочный хаос из вещей, аквамариновых красок, специй и книг играл солнечным калейдоскопом на лицах окружающих. Словно из цилиндра фокусника, Мольштейн вытаскивал из чемодана бусы, ракушки, статуэтки, цветные тельняшки и разных форм баночки, наперебой благоухающие восточными маслами. — Крым, леди и джентельмены, это вам не Одесса. В Крыму горы возвышаются над Черным морем, а выше всех их Аю-Даг («Медвежья гора»). А это не менее прекрасный татарский орнамент, – он развернул небольшой ковёр, чудом там уместившийся. На нём расцветали острые лилии и незамысловато переплетались зелёные стебли. – А это, – Изя вытащил многоугольный клубок, обёрнутый в плотную бумагу, – тебе, Жень. Я, право же, совсем тебя не знаю, Никита, но, – мужчина вручил ему маленькую книжицу в мягком переплёте и металлический шар, – но, думаю, это вызовит у тебя симпатию. Золотистыми закарючками на оранжевой обложке завивались «Одесские рассказы» Исаака Бабеля. Аллюминевый шар умещался в ладонь. Его рассекала еле заметная щель, вдоль которой были высечены странные знаки. — Головоломка, – загадочно шепнул Валентин, – говорят, внутри спрятано что-то очень ценное. — Где ты это нашел? – удивленно спросил сидящий рядом Евгений Митрофанович, разглядывая толстую книгу по морской биологии и не менее занимательный законсервированный разрез осьминога в большой продолговатой колбе. — Крым удивительное место, – уклончиво ответил Мольштейн, лукаво улыбнувшись. Он вынул последние вещи из чемодана. На дне лежала стопка желтоватой бумаги, взгорбленная в нескольких местах от промочившей её воды. Изя,  не глядя, взял стопку и положил на стол. Один листок вырвался с самого верха и медленно спикировал к ногам Никиты Сергеевича. Мольштейн мгновенно дёрнулся поднять его, но Хрущёв опередил. На листке цвела акация, склонившись под лучами солнца к распахнутому окну. — Это ты нарисовал? – восхищенно спросил генсек, поглаживая высохшую гуашь. — Да, я, – смущенно сказал Изя, стараясь вырвать листок из рук. Юдина превнимательнишим образом заглянул через хрущёвское плече и подвинул очки ближе к глазам. Он аккуратно взял рисунок в руки и молча разглядывал его. Никите показалось, что его тонкие губы коснулась еле заметная улыбка. — Очень красиво, Валя, – наконец сказал он и отдал художнику рисунок. — Да ну вас, – отмахнулся тот и положил акацию на стол. После перенюхиванья всех масел и рассказов о всех морских чудесах, Мольштейн завалился спать, выдворив за дверь своих сожителей. Юдина ушел в свой кабинет, который оказался за той самой таинственной запертой дверью возле комнаты Изи. Она на секунду приоткрыла удивительный кабинет с огромным дубовым столом, на котором в идеальном порядке лежали книги, тетради, колбы, микроскопы и ещё Бог знает что. Никиту обдало фармалином, и перед его начинающем набирать любопытство носом захлопнулась дверь. Никита Сергеевич поплёлся в свою комнату. Он плюхнулся на диван и стал рассматривать шар. Честно покрутив и подёргав его несколько минут, он отложил головоломку и взялся за «Одесские рассказы». О Бабеле он наслышан был и даже видел его однажды в Москве, но с творчеством знаком не был. — Бабель, Бабель... Ну, что же ты писал, враг народа? Ну-с, глава «Король». Допустим....