Ты да я, да мы с тобой

Евгений Митрофанович листал «Морскую биологию», подолгу останаливаясь на подробных картинках атлантической флоры и фауны. В закупоренном его кабинете грамофон тихо играл «Утро» Эдварда Грига. В унисон где-то за стенкой слышался храп, и хохот из дальней комнаты периодически сотрясал дом. Кабинет был маленькой кельей в балагане вынужденой коммунальщины с абсолютно противоположными полюсами его сущности. Профессор взял в руки законсервированного осьминога и с любопытсвом разглядывал фиолетовое скользкое тело. Три трёхкамерных сердца. Ему бы такое второе. Как в подтверждение этому единственный барахлящий механизм противно заныл за грудной клеткой. Юдина взял с подоконника таблетки и закинул их в пищевод. Это, пожалуй, единственное, что объединяло их с братом. Интересно, гордились бы родители данным фактом? Впрочем... Храп за стеной прекратился и стал ворочаться. Ещё через несколько минут в кабинет постучали. — Достопотченный профессор, к вам можно? — Можно, – Юдина спрятал таблетки в стол и оборонительно вжался спиной в кресло. В кабинет зашел взъерошеный Мольштейн и уселся на стул. — Как вчера прошло? — Из года в год одно и то же. Ничего нового. — Желторотики уже успели словить инфаркты от твоей первой лекции? — Пусть не расслабляются. Дисциплины нет, отвественности тоже, своё любопытство не туда, куда надо, направляют. Чем быстрее я их построю, тем быстрее повзрослеют. — Ой Женька, Женька, – покачал головой Изя, – а сам не таким же точно был? — Нет. Свой юношеский энтузиазм я направлял на дело, и, как видишь, даром это не пропало. — Ну да, ну да, – скептически пропел под нос Мольштейн, опустив глаза. – Как твоё сердце? — Нормально. — Не болело? — Нет — Врёшь, – Изя сощурил глаза. — Ну разве что чуть-чуть, – сдался Юдина. – Таблетки пью вовремя, не смотри на меня так. — Ладно, старик, ловлю на слове. Как там наши? Наведывались? — С Латышом пересекался. Не бросать же его неизвестно где. Просил передать, что ждёт встречи. — А что наша мадам Золотая Ручка? — Я с ней не поддерживаю связь, ты же знаешь. Валентин закинул руку за спинку стула и опустил голову на плечё. — Ты мне скажи, Валь, надежда есть? Мольштейн провёл ладонью по щетинистому подбородку. — Во-о-от такая, – он соединил большой и указательный палец, оставив еле заметную щель, – но есть. На жидов у меня чуйка та, что надо, в этом не сомневайся. Только вот с вашими чертями я никогда дела не имел... Для начала мне нужно своих гавриков увидеть. Но это вечером, а до него ещё, – Изя посмотрел на наручные часы, – о-о-о, дохрена и больше. Ладно, дел ещё много. — Ты куда? — Съезжу до Рабиновича. Скажу, что их незаменимый вернулся на родину и готов служить большому Рабиновичему кошельку. — Тебя подбросить? – Юдина поднялся из-за стола. — Сиди-сиди. Гришин драндулет на необозначенное время в моём распоряжении. Укатил на зароботки у столицу попытать счастья. А ты лучше развлеки Никиту, на одном Бабеле он целый день не высидит. С Матвеевной познакомь. — Знаком уже. — Ещё раз пригласи, он с тобой тут загнётся. — Ты вроде идти собирался, – профессор грозно сверкнул очками. — Ухожу, мон шер, ухожу. Вечером заскочу заберу его с собой, пусть развеется, с ребятами познакомится. — Он никуда с тобой не пойдёт, –бескомпромиссным тоном отчеканил слова Евгений Митрофанович. — Даю своё слово и золотой зуб, что ни в какие авантюры я его не затащу. — Валя, – Юдина с раздражением постучал ручкой по столу, – я вроде ясно описал тебе ситуацию. Он не покинет пределы моего дома, пока мы не найдём решения проблемы. Нет-нет и нет! Это не обговаривается. — Ладно, – вздохнул сдавшись Изя, – я уплыл. Не скучай. Валентин отправил воздушный поцелуй и закрыл дверь.

***

Стояла глубокая ночь. В доме по Энгельса 17 давно не горели окна. Никита Сергеевич лежал на диване, раскачивая в такт неторопливым мыслям ногой. Профессор прямым текстом дал ему понять, что слово его железное, и нарушать его было сродни смертному приговору. Роль принцессы в запертом замке никак не вязалась с водоворотом непостежимых событий, которые ураганом обрушились на его голову. Лежать и толком ничего не делать казалось кощунством. Организм ещё был в состоянии стресса и бешеной гонки, поэтому нервничал вдвойне, когда тело почти постоянно оставалось на точке Б, и никак не торопилось перемещаться в точку А. От стерегущего Хрущёва рыжего дракона его должен был спасти принц. И, как положено всем сказкам, сюжет не изменил себе. В окно тихонько постучали. Никита стряхнул с себя дрёму и встал с дивана. Он открыл окно и высунул на воздух голову. — Друг мой Никита, ты готов? – тихо зашипело под подоконником. — К чему? – простодушно спросил Хрущёв, пялясь в растущую под окном ель. С сумерек вынырнула голова Мольштейна. На его лбу взгромоздились большие защитные очки, как у лётчика-аса. — Ну ты, брат, даешь. Ты думал, будешь лежать в потолок плевать, как профессор завещал? Давай быстренько собирайся, проведу тебя в страну чудес. Ни о чём больше не спрашивая, Никита кое-как расстелил диван и для виду взбил одеяло и подушки. — Постой, у меня же ни обуви ни свитера какого-нибудь... В распахнутой оконной раме лукаво улыбался Мольштейн, держа в руке кожаную куртку и начищенные до блеска новенькие штиблеты. Две тени шли вдоль хвойной аллеи. Под ногами скрипела засохшая грязь. Мольштейн слегка прихрамывал на правую ногу, еле слышно насвистывая «Мурку». — Страна сильно изменилась за 11 лет? — Даже передать не могу насколько. — Коммунизма достигли наконец? – с явной издёвкой спросил Изя и засмеялся: – Ладно, шучу. Мне нельзя знать о будущем, пока оно не наступит. Правило такое, Рыжий сказал. Хотя один вопрос толкает на грех его озвучить: через сколько светило страны зайдёт за горизонт? — Через три года, – понял намёк Хрущёв и поспешил добавить: – три года, три месяца и пять дней. — Минуту и секунды забыл. — Ну, – Никита улыбнулся и развёл руками, – это ты уже сам потом узнаешь — Интригуешь, Никита. Значит, братве моей ещё три года пережить бы. Жидов секут второй год уже, сам знаешь*. Поэтому вылазим ночью. На моей раме (лице – жарг.) хасидские черты не ярко прописаны, да и по паспорту я на всякий случай Андреевич Муравьёв, хотя по рождению натуральный Соломонович. — Ты сам с Харькова? — Если быть точнее, то из-под Харькова. Моя первая родина, вторая – Одесса-мама. Ты ведь тоже в Харькове бывал, если не ошибаюсь? — С него, считай, моя жизнь как она есть началась. Неопытным политкомиссаром приехал, политическую жизнь свою начинал. Играл футбольный матч по молодости. — Футболом увлекаешься? — Есть такое дело. — Сколько забил? — Пять голов. — Да ну! – Валентин присвистнул и хлопнув его по плечу. – Не харьковский, а душа салтовская. Футбол это отлично. Я к спорту прохладен, но энтузиазм всегда поддерживаю. А вот и пришли. Под низкорослой берёзой стоял припаркованный мотоцикл без коляски. Изя разворошил около заднего колеса барикаду из еловых веток и достал набитый по завязку рюкзак. — Нагружу тебя, Никита. Ты прости за неудобства, но иначе не доедем, – мужчина с трудом поднял видавший жизнь рюкзак и помог Хрущёву его надеть. Никита Сергеевич тут же прогнулся назад под его тяжестью, но на ногах устоял. Двухколёсное чудовище зарычало. Валентин заводил мотор, и густые пары бензина потекли по примятой траве. Мотоцикл взревел, нетронутую природу рассел жёлтый луч фары. — Для фасона, – Изя надел на голову генсека здоровый шлем и постучал по нему костяшками пальцев, – пуля не пробьёт. Ну-с, прошу в карету, мон сир. Мольштейн легко взобрался на сиденье. Вслед за ним Хрущёв неуклюже просунул ноги на фыркающего зверя, умостив свои начищенные штиблеты на розгоряченную трубу. — Ну, от винта, – Валя опустил очки на глаза и нажал на газ. – Держись крепче! Никита в последнюю секунду успел обхватить шофёра за туловище, как вдруг земля ушла из-под колёс, и мотоцикл на огромной скорости помчал по дороге. Лесистый ландшафт остался далеко позади, справа мелькали огни большого города, простираясь бесконечной набережной среди невысоких слобожанских холмов. Нетронутая человеческими руками грунтовая дорога плавно вывела ревущий транспорт на твёрдый асфальт. Мотоцикл стремился к городу, аккуратно приближаясь к его прочным бетонным стенам. Мольштейн обогнал грузовик и мчался по встречной, смертельной хваткой вцепившись в руль. Никита вплотную прилип к его спине и нервно выглядывал из-за плеча. Прохладный воздух хлестал мужчин по лицу, забирался под слои одежды, игриво обволакивая животы. На небе засветились первые звёзды и недвижимо смотрели на одиноких странников, мчащих по шоссе. Вскоре Изя свернул влево, на крадущуюся вдоль города размытую грязью дорогу. Пассажиров хорошенько затрясло на многочисленных выбоинах, где каждый острый камень отдавался в седалищные нервы, заставляя морщиться. Изя вырулил на асфальтированную дорогу, теряющуюся между первыми многоэтажными домами. Транспорт ворвался в город, перепугав местных четырехлапых полуночников. Прыгающий под колёсами бордюр встряхивал рюкзак и настоятельно оттягивал Хрущёва назад. Желтый луч скользил по тёмным окнам первых этажей, вылавливая замершие руки деревьев, отчего мимолётный холодок первобытного страха посасывал под желудком. Редкие люди, предпочитающие ночь дню, тут же прижимались к стенам домов, едва заслышав страшный рёв неведомого зверя. Мотоцикл сделал ещё пару поворотов и заглох в одном из всеми забытых тесных старых двориков. — Хух! – Изя разжал пальцы и снял с глаз очки. – Мне очень льстит, что ты так чувственно меня лапаешь, но не слишком ли ты торопишь события? Никита только сейчас понял, что до сих пор сидит, вжавшись всем телом в Валентина. Он стыдливо разжал руки и под смех своего сопровождающего слез с мотоцикла. Тело, а особенно нижняя его часть, до сих пор вибрировали от лихой езды. Мольштейн завёл транспорт в полуразвалившийся сарай и прикрыл сеном. Взвалив на свои плечи рюкзак, он пошёл напрямик через тёмный двор. В непрочном заборе легко отогнутая сырая дощечка пропустила их на узкую безлюдную улицу. Её освещал одинокий мигающий фонарь на маленьком перекрёстке. "Ну и жутко тут", – подумал Никита, на всякий случай вжав голову в складки куртки. Мелькнувший в нескольких метрах от них огонёк дал понять, что они не одни. Головка сигареты осветила тонкую высокую фигуру у ствола рассохшегося дерева. — Изя, там кто-то наблюдает за нами, – поровнявшись с Мольштейном, тихо прошептал Хрущёв. — Это Тень. Не стреляй так в него очами – он этого не любит. Тень наш ангел-хранитель. — Чей «наш»? — Скоро узнаешь, – заговорческим тоном ответил Валентин. Круто идущие ступени в подвал пахли сыростью и плесенью. Изя спустился первым, по-свойски толкнув скрипучую дверь внутрь. Несколько секунд в полной тишине, затем поворот направо. Железные скобы в отсыревшей кирпичной стене, несколько метров вверх. Мольштейн открыл люк и с лёгкостью вылез из сырой ямы. Никита Сергеевич неуверенно выглянул из каменной "кишки". Полутёмное помещение со столиками и сомнительного вида маленького выступа, служащего сценой – всё это походило на техасский кабачок из зарубежных фильмов. — Давай быстрее, – Изя помог ему выбраться, – всё веселье пропустим. Он закрыл люк деревянной крышкой, которая точь в точь вписалась в основную мозаику пола. Затем поставил сверху стоящий рядом стул и отряхнул руки. — Карандаш, ты, что ли? – послышался грубый надтреснутый голос из-за барной стойки. О засаленный стол опёрся пожилой мужчина. У Никиты не повернулся язык назвать его стариком. Бармен был в два раза больше и крепче него. Его жилистые морщинистые ладони свисали со стола, поигрывая в свете керосивновой лампы закостенелыми ссадинами на костяшках. — Иди сюда, я на тебя гляну, – приказным тоном прохрипел он, медленно выравниваясь во весь рост. — А шо на меня глядеть? Я ж не картина. — Иди сюда, жидовска морда, – грозно прогремел голос. Никита попятился назад. Он уже приготовился к непосредственному участию в кровопролитии, но вдруг, вопреки всем его ожиданиям, большой сильный человек грубо притянул Мольштейна к груди и крепко обнял, приподняв над землёй. Изя сдавленно прохрипел в его грудь и похлопал по стальному боку ладонью. Затем что-то вытащил из своего рюказака и со смущеной улыбкой дал в большие мозолистые ладони. Тут же лицо пожилого мужчины собралось в маленькие складочки, и улыбка на мгновенье застыла на тонких губах. — А це хто? – мужчина вдруг сверкнул на Хрущёва своим белым слепым глазом, – что это за пацан? — Это мой друг, – Мольштейн похлопал бармена по плечу, – он у меня на каникулах. Он свой. Старик прищурил глаза: — Как звать-то тебя, малой? — Никита, – Хрущёв обезоруживающе улыбнулся и протянул взмокшую ладонь. — Боцман, – бармен ответил на рукопожатие, – для тебя Архип Иванович. Изя, с каких пор ты до нас детсад начал водить? — О-о-о, – Мольштейн помахал пальцем, – не спешите, батько, оценивать по его внешнему презенту. У тої дитини биография намного опережает его ещё не появившиеся морщины. — Смотри, малой, – Архип Иванович положил свою тяжеленную ладонь на плечё Никиты Сергеевича и, смеясь, сказал: – Я Изи доверяю, но якщо шо – я ж тебя и на Марсе достану. Ты ж май на увазі. (Ты ж имей в виду – укр.) — Матиму, батько. Але Ви досить важкі, щоб до Марса долетіти. (Буду иметь, отец. Но Вы слишком тяжелы, чтоб до Марса долететь – укр.) — Ты ба, – Боцман лязнул Никиту по шее, отчего у того зазвенело в ушах, – а хохлёныш-то смелый, не зассал. — Ладно, Иваныч, мы спешим. На месте? — А то как же, – Архип Иванович вернулся за стойку и начал ялозить грязной тряпкой по пивной кружке, – тебя дожидаются. Смелая улыбка тут же слезла с лица Хрущёва, как только Боцман остался в не поля зрения. Что-что – а играть он умел первоклассно. Как бы там ни было, но тревога после неожиданного посвящения в «свои» отдавалась учащенным стуком за грудной клеткой. Мольштейн толкнул стену с правой стороны от сцены. Она поддалась, превратившись в узкую дверь, и впустила гостей в тонкую кишку обиттого мягким бархатом коридора. Ужасно узкие ступеньки вели вверх. Никита насчитал 8 скрипучих половиц. Запахло пряностями и порохом. Послышались тихие голоса. Водопад из разноцветных бус впустил их в тёмную красную комнату. Тёмно-красная штора в пол закрыла от глаз чьи-то голоса и тёплый алый свет. Изя приставил палец к губам и немного приоткрыл штору.  На большом длинном диване сидело два человека, утонув в многочисленных подушках. Мужчина и женщина. Внимательный Хрущёвский взгляд тут же сколькзнул по экстравагантной женской фигуре. Она курила сигарету через мундштук, расслаблено покачивая висящими над полом ногами. Полуприкрытые веки и вызывающая ухмылка в сторону собеседника. Вызывающая для женщины поза. Медленные плавные движения руками – невероятно игривые. В усеянных драгоценными кольцами пальцах колыхался веер карт. Напротив сидел мужчина. Его монохромное тело в вельветовом пиджаке было слегка нагнуто вперёд. Было видно, что, по сравнению с партнёршей по азартным играм, он был невысок. Скрутившаяся поза ещё больше усиливала этот контраст. Серое лицо сосредоточенно всматривалось в разноцветные прямугольники на столе. На его плече спала белая крыса, скрутившись в пушистый шарик. — Признай свой проигрыш, старый чёрт, – женщина звонко рассмеялась, крутя в пальцах карты. Валентин показал жестом, чтобы Никита остался стоять за шторой, а сам одним резким движением вышел к незнакомцам: — Семейная чета Вольдедрам проводит медовый месяц? – громко спросил Изя, смеясь. Женщина замерла. Мужчина дёргулся и, одарив Мольштейна уничтожающим взглядом, схватился за сердце. Спящая крыса подскочила и сонно завертела головой. — Изичка! Мадам выпрямилась во весь свой исполинский рост и по-матерински прижала Валентина к своим большим мягким грудям. — Ты гляди – чёрный как шоколад, – она взяла лицо Валентина в свои ладони и с любопытством оглядывала то одну щёку, то вторую. Затем нагнулась и поцеловала его во взмокший лоб, оставив красный след помады. Мужчина в вельветовом пиджаке ревниво наблюдал за этой сценой. Не дав опомниться одурманенному женской лаской Изе, хлопнул отрезвляюще его по плечу и заключил в свои быстрые крепкие объятия. — Ещё раз так выпрыгнешь – убью, понял? Мольштейн весело хохотнул и вытер рукавом со лба помаду: — Вы не поверите, дети мои, но крымские легавые от меня плакали. — Могу представить, какой это был геморрой, – съязвил серый человек, усаживаясь на своё прежнее место, – бедные люди. — Нашел, кого жалеть, – иронично бросила женщина, перекатывая во рту измазанный помадой мундштук. — Родные мои, попрошу минуточку внимания. Мольштейн поставил рюкзак на пол и снова, будто фокусник, вытащил из него длинную плоскую коробку, перевязанную бантом, и квадратную коробку побольше. Первый подарок достался женщине. Она незамедлительно открыла его и восторженно ахнула. Её кисть оплело змеиное тело ожерелья. Лунные камни отливали неземной бледностью, маня к себе непонятной магической силой.  Мужчина деловито копошился в своём подарке, не вытаскивая содержимое наружу. По его загоревшимся глазам Валентин понял, что попал точно в яблочко. — Господа и дамы, а теперь откройте ваши глаза и настройте ваши уши, – не дожидаясь благодарности, Изя хлопнул в ладоши, – в нашей секте новый учасник. Он махнул рукой стоящему за шторой Хрущёву, приглашая выйти. Никита Сергеевич стал возле Мольштейна и улыбнулся новым знакомым. — А-а! Это же тот самый, верно? – неожиданно оживилась женщина и снова вскочила со стула. Она обдала Никиту запахом сладких духов и протянула руку, – Маргарита. — Никита, – он тактично мягко ответил на рукопожатие, слегка порозовев от прикованных к нему любопытных зелёных глаз. Человек в вельветовом пиджаке улыбнулся. Рука сероватого оттенка оказалась сухой и очень крепкой. Черные глаза-бусинки, не мигая, бурлили его насквозь. — Ласкура. Птолемей. — Рад знакомству. — Валя нам о Вас рассказывал, – Маргарита с восторгом смотрела на Хрущёва, сплев под подбородком пальцы, – Я Вас таким и представляла. — Правда? Я не очень-то подхожу под описание искателя приключений. — Мне кажется, Вы себя недооцениваете. Женщина лукаво улыбнулась и откинулась на спинку дивана, закинув оголенную ногу на колено. — Марго, без порнографии, – погрозил пальцем Мольштейн, – Никита человек женатого образца. — А-а, – с еле различимой досадой протянула женщина и незаметным движением натянула на колени ткань платья. Валя рассмеялся и толкнул Хрущёва в бок: — Считай, контроль ты прошел, друг Никита. На какой цифре большая стрелка, Ласкура? Серый мужчина неспеша достал из внутреннего кармана пиджака карманные часы на золотой цепочке. "Где-то я их уже видел", – подумал Хрущёв, пытаясь рассмотреть выгравированные буквы на золотой крышке. — Большая стрелка перевалила за полночь, а маленькая говорит, что уже пора. — Пора, товарищи! – Мольштейн хлопнул в ладоши и заговорчески потёр их друг о друга. – Пора. Никита Сергеевич сидел на мягком кресле и посасывал сладкий коктейль через трубочку. Бархатная тёмно-красная комната скрывала под собой целое кабаре. Большой обширный зал, освещаемый многочисленными лампами и свечами, усеянный круглыми столиками из тёмного дерева, долговязыми молчаливыми официантами и кищащей толпой. Генеральный секретарь сидел в маленькой ложе, возвышающейся над этим муравейником. Ложа не освещалась, поэтому было очень удобно наблюдать за гостями, не попадая в поле их зрения. Почтенные джентельмены в дорогих костюмах (или же предвзятое хрущёвское «буржуа»), не менее почтенные дамы. Где-то виднелись более скромные молодые люди, застенчиво вжавшиеся в стул и лишний раз не достающие дырявые бумажники. На галёрке кучковались сявки, время от времени поблёскивая волчьими глазами. Троица новых знакомых обеспечила его зрелищем и куда-то смылась. По краней мере снующую около сцены с сигаретой в зубах мадам Вольдедрам Никита наблюдал. Маргарита деловито командовала персоналом, ссорилась с наглеющими гостями и стреляла сигареты у галёрки, поправляя выбившиеся тёмно-рыжие волосы за уши. Никита Сергеевич растекся по быльцу ложи и лениво наблюдал за бегающими под ним людьми. Шум начал убаюкивать, как вдруг на плечи опустились чьи-то ладони, а в ноздри ударил сладкий запах парфюма. — Никита, родной, мне прийдется тебя немного переселить, – Маргарита нависла над ним, – сейчас один человек приедет. Очень важный, и он мне позарез как нужен. Но сидеть как гость со всеми для него слишком низко. — Понял, понял, не вопрос, – Хрущёв улыбнулся и встал, – мне с людьми как-то более комфортней, чем в одиночестве. — Правда? Хух, тогда всё отлично. В зале будет намного интереснее, уверяю. Действо начиналось. Приглушили свет. Хрущёв перепрыгивал через дорогую обувь и наконец добрался до столика в самом середине зала. Он плюхнулся на мягкое сидение и вытянул ноги, готовый к услаждению глаз и слуха. Заиграла музыка, на сцене вспыхнул свет, портьера распахнулась. В лучах красного прожектора замелькали тела причудливых форм. Девушки в коротких кружевных платьях высыпались на край сцены и, весело переглянувшись, начали петь и танцевать. Глаз не успевал зацепиться за какую-нибудь из них – настолько быстро они вертелись вокруг друг друга. Красные, синие, желтые украшения сверкали в лучах прожектора, и начищенные лакированные туфли мелькали в воздухе, предоставляя зрителям пахабное зрелище. Девушки отплясывали канкан, будто это был их последний танец в жизни. Взмахивались стройные ноги в сетчатых чулках. Откровенно белели кружевные панталоны. Никита Сергеевич несколько минут сидел неподвижно, немигающими распахнутыми глазами смотря на мелькающие голени. Затем он огляделся по сторонам в поисках подобного себе недоумения. К его большому удивлению, люди вокруг сидели беззаботно, лениво потягивая напитки и по-светски переговариваясь друг с другом. "Высшее культурное общество, ясно, – подумал Хрущёв, вжавшись в спинку дивана, – в интересные меня места заносит жизнь, ей-Богу. В любом случае опыт для коммуниста не вредный. Как говорил Илльич:«чтобы знать своего врага в лицо, надо знать, чем враг живёт». Вот то-то же, Никита, сиди на ус наматывай, только слюни не пускай, я тебя прошу" Он прилип к бокалу и через несколько минут его уже нельзя было отличить от общего коллектива, прожигающего жизнь в подобных заведениях. — Я пришел только из уважения к Вашему таланту, – высокий человек скинул с себя пальто и бросил стоящему рядом парню в красном фраке, – после Вашей песни я уйду. — Как Вам будет угодно, – Вольдедмар улыбнулась восковой улыбкой, – что-нибудь желаете? — Да, виски. Ярослав Фатинский – или в простонародье «Князь» – упал на сиденье и закинул ноги на быльцу стоящего рядом кресла. Он провёл по своим жидким лоснящимся волосам рукой. Длинные острые пряди спадали на пятнистую шею, раздражая своим видом. Фатинский закурил, постукивая длинными ногтями по портсигару. — Принеси достопочтенному виски, – женщина спускалась со ступенек, ведущих в ложу, и смотрела на наручные часы. — Маргарита Леоподольвна, а можно я в бокал плюну? – совершенно искренне спросил парень в красном фраке, небрежно волоча за собой Князевское пальто. Вольдедмар удивленно посмотрела на него. Затем рассмеялась и хлопнула по плечу: — В другой раз, Андрей. Впрочем... Боже мой, я же опаздываю! Женщина застучала каблуками по лестнице и бросилась в закулисье. — Быстрее быстрее, девочки, – она впорхнула в гримёрочную, где вокруг нее тут же столпились молодые девушки с одеждой, кисточками и румянами, – сегодня будем отжигать. Никита Сергеевич уверенно хмелел. Происходящее вокруг стало ему родным и приятным. Обычным. Невидимые руки официантов своечастно обновляли бокалы и закуски, предлагали сигареты. Хрущёв даже взял одну. Раз он теперь богатый посетитель «Мулен Ружа», то может себе позволить и закурить. Мужчина сделал вдох, и было его счастье, что музыка звучала громко. Изрядно позадыхавшись дымом, генеральный секретарь потушил начатую сигарету о пепельницу и поспешил смягчить першащее горло глотком мартини. На сцену кавалерийской походкой вышла женщина удивительной властной энергии. В черном блестящем платье и такой же черной шляпе с длинными мягкими полями. Красные губы расплылись в лучезарной улыбке. Мадам Вольдедрам подошла к микрофону, и тотчас ее бархатный голос разлился по залу, обратив на себя внимание абсолютно всех гостей. Она пела на неизвестном Хрущёву языке. Он был чем-то похож на немецкий, но звучал более мягчеи шипилявей. Маргарита Леопольдовна плавно рисовала руками в воздухе хаотичные линии в такт крадущимся ритмам музыки. Постепенно слова начали течь быстрее, и удары музыкальных инструментов стали играть живее и чаще, пока не взорвались всем изобилием звуков, заставив певицу пританцовывать у микрофона. Свет прожектора замельках разноцветными кругами, кружась по залу. С боков сцены выскочили девушки в облегающих мужских костюмах, крутя в пальцах трости. Они сомкнули ряды, взяв мадам Вольдедрам под руки, и начали танцевать под оглушительные аплодисменты публики. Посетители тоже начали приплясывать на стульях и втихаря тискать под столами своих дам. Маргарита кружилась по сцене в окружении девушек в пиджаках и завораживающе улыбалась. Хрущёв с нескрываемым интересом следил за женщиной в чёрном платье. Он словил себя на мысли, что смотрит на неё пристальней, чем следовало бы. Наконец музыка стихла и раскрасневшиеся девушки, над которыми возвышалась Маргарита Леопольдовна, низко поклонились. Занавес задёрнулся, оповещая о паузе в представлении. Аплодисменты быстро стихли, и посетители вернулись к стаканам на своих столах. Выпитое дало о себе знать, и Никита решил, что самое время пойти проветриться. Шатаясь, он обходил многочисленных сэров, извиняясь за отдавленные ноги. Прожигающим взглядом его встретила галёрка. Признаки уборной он увидел сразу и, стараясь не смотреть на обступивший его невысокую фигуру молодняк, пополз между телами к своей цели. — Куда прешь, дядя? – на плече ему бухнулась тяжелая ладонь "Ну вот, начинается" Хрущёв повернулся. Его обдало дешевым адеколоном. Гаденькая ухмылочка на голову выше ростом перекатывала по губам зубочистку. — Глухой? — Иду туда, куда надо, – Никита выровнял плечи и бесстрашно посмотрел сопернику в глаза, – разрешите мне пройти, молодой человек. Слева над ухом кто-то поцокал языком. — Ты чьей породы будешь? — Своей собственно выведенной. — Барсук, ты глянь – малому пальцы в рот не клади, – справа возникла еще одна фигура, похлопав типа с гаденькой улыбочкой по плечу. — Мы таким другое в рот кладём, – совсем не по-доброму сказал Барсук, сжав в кулаке хрущёвскую куртку. – А-ну пойдем-ка побалакаем за твои биографические очерки. Пойдем-пойдем. "Пойдем? Куда? Нет-нет-нет, я туда не пойду. С меня, знаете ли, достаточно мордобойни" Троица притиснула невысокого Никиту Сергеевича своими острыми плечами и направила к выходу. Куда бы жизнь Хрущёва не заводила, но решения, в независимости от состояния, приходили молниеносно. Прицелившись тяжелой пяткой новеньких штиблет, он со всей силы ударил ею по потертому ботинку идущего за ним Барсука. Мужчина взвыл и подпрыгнул, проглотив отборный мат. Никита оттолкнул его и бросился назад в зал. План отступления он не продумал, поэтому бежал туда, где, по его мнению, было безопаснее всего. Не обратить внимание на подскакивающего между столиками человека, преследуемого разьярёнными мужчинами, было сложно. Пьяные гости с нескрываемым интересом наблюдали за погоней, совершенно позабыв о представлении на сцене. — Пардон, месьё! – Никита перепрыгнул через чьи-то вытянутые ноги. Он мог побиться об заклад, но в следующую секунду кто-то намеренно подставил подножку, и Никита рухнул на пол. Послышался приближающийся хохот: — Ну что, добегалась, газель? Его подняли за шиворот. Звонкий удар не дал ему опомниться. Вокруг послашались возбужденные охи. Никита Сергеевич схватился ладонью за нос. Между пальцами побежала струйка крови. — Зря полез, – с присвистом зашипел ему прямо в лицо один из товарищей Барсука, – языком вылизывать ботинок будешь, сука. Парень занес руку для завершающего удара, но его кисть вдруг схватила огромная белая ладонь. Над ними возвышался человек исполинского роста. Огромный, будто камень, с сильными руками Геркулеса и подпоясаным широким ремнем туловищем. В зале воцарилась гробовая тишина. Ряженые девичьи головы повысовывались из-под складок кулис, распахнув большие глупые глаза. — За нечейного заступаешься? — Он человек Ласкуры и Вольдедрам, – не разжимая ладони, ответил великан. — Ладно, – прошипел сквозь зубы мужчина и отпустил шиворот кожанки. Хрущёв упал на четвереньки. Его тут же кто-то подхватил под руку и утащил в темноту зала. — Живой? – спросил мужчина, усадив Никиту за свободный стул. Он пощёлкал пальцами у ушей и ущипнул генерального секретаря за ногу. — Ай! Мало мне удара в морду, да? — Реакция есть, – квадратное лицо озарила лучезарная улыбка. – Посиди здесь, пока всё не уляжется. И не лезь, понял? Парень исчез из виду. На губах Хрущёва так и застыл вопрос «куда?», но происходящее вокруг само дало ответ. На месте, откуда он только что благополучно убежал, разворачивалась целая бойня. Толпа начала сползаться туда, как муравьи на мёд. Мужчины били друг друга, трезвея за считаные секунды. Столики вокруг пустели. Сявки закатывали рукава и с разгону влетали в человеческий шар боли, крови и пота, хохоча от удовольствия. От серов и их супруг не осталось и следа. — Разрешите? – послышался тихий голос над головой. Никита рассеяно посмотрел на источник голоса. Танцовщица присела рядом на диван и приложила платок к кровоточящему носу. "Ну дела-а-а... Просто сумасшедший день! Осталось не упасть лицом в грязь перед барышней, а это я умею" Никита Сергеевич улыбнулся девушке. Она придвинулась ближе и, обхватив ладонями его плече, игриво прошептала: — Не каждый осмелиться наступить на ногу Феде Барсуку. — Батюшки – картина маслом! – в ложу зашел Мольштейн. Он хлопнул в ладоши и оперся руками о её край. – Давно глаза мои такого не видели... — Сыграно чисто, не без ущерба, конечно, но, – Маргарита Лепольдовна постучала ногтём по бокалу с  шампанским, – того стоило. — Всё пьешь, старая карга, – Изя перегнулся через спинку стула и ущипнул Вольдедрам под ребрами. — Ах ты, развратник, – она отмахнулась от него и рассмеялась. Мольштейн плюхнулся рядом на диван, вытянул ноги и обмяк в спинке кресла. Он сонным довольным взглядом наблюдал за мясорубкой, думая о том, как удачно прошел сегодняшний день. — А твой-то не промах, – Лариса толкнула его в бок и указала куда-то в сторону опустевшешо зала. Пьяный и никому неизвестный новый друг Изи Карандаша что-то увлеченно рассказывал местной приме, показывая на пальцах целые представления. Девушка с интересом следила за пальцами большими серьёзными глазами, не упуская момента лишний раз притронуться к рассказчику, отчего его щёки постепенно розовели. Изя поднял брови и присвистнул. — А малой начинает втягиваться. — Я боюсь, как бы это плохо не закончилось. — А почему это должно закончиться плохо? — Я знаю, как это по началу вкусно и сладко пробовать такую жизнь. Ощущение нового опыта. С нашей стороны было негуманно в первый же день посвящать его в что-то подобное. Он не нашей породы, понимаешь? У него на лбу написано «Ленин. Партия. Комсомол. Аминь». Мы его испортим. — Не переживай, – Валентин встал и, потянувшись, передёрнулся, – Никита сегодня с нами, а завтра с совсем другими вами. У него и так не жизнь, а сплошные скачки. Дай гостю прочувствовать наш аттракцион во всей красе. Мольштейн посмотрел на наручные часы. — Пойду-ка я разомнусь, наверное, – он сбросил с себя пиджак и принялся закатывать рукава. — Мальчишка. — Я попрошу, – он погрозил пальцем. Мольштейн забрал у Вольдедрам бокал. Залпом осушил его и прополоскал горло. Шампанское приятно защипало щёки и опустилось в желудок, готовя скорую отрыжку. — Всё, пошел. — Давай, – Лариса напоследок лязнула его ниже спины и вдогонку крикнула: – Только без нокаутов, домой тебя никто отвозить не собирается! Маргарита Леопольдовна расплылась на мягком диване. Парень в красном фраке обновил ей бокал. — Андрюша, будь добр, принеси старой больной женщине конфет. — Будет сделано, Маргарита Лепольдовна.

***

Никита проснулся с ужасной головной болью. Он с трудом открыл припухшие веки и провёл по отёкшему лицу рукой. Очень хотелось пить. Начали ощущаться онемевшие ноги. Шея ныла, и неприятно болела спина. Чьи-то пальцы провели по щеке и тихий ласковый голос прошептал: — Доброе утро. Никита вскочил и тут же схватился за больную голову. Постепенно вестибулярный аппарат адаптировался к вертикальному положению, и Хрущёв смог разглядеть окружающую местность. К его большому счастью (или сожалению) она так и не поменялась с прошедшей ночи. В предрассветной мгле зал розовел, приобретая совершенно иные формы, чем в разгар своего ночного величия. — Ты вчера вдруг резко отключился посреди разговра, – улыбнулась сидящяя рядом девушка (он вспомнил, что её звали Соней), – заснул. Я пыталась тебя разбудить, но не получилось. — Который час? – тихо спросил Хрущёв сиплым низким голосом, не убирая прижатых ладоней от головы. — Время возвращаться домой, мой друг! Изя спрыгнул со сцены и, пританцовывая, направился к ним. Он прижимал к левому глазу чайную ложку. В другой руке он держал персиковую коробку, перевязанную алой лентой. На улыбающихся разбитых губах запеклась кровь. — Что, хреново? – он положил руку Никите Сергеевичу на плечё и, увидев как тот сморщился и застонал, шёпотом добавил: – Софочка, составите мне компанию? Соня и Изя вели Хрущёва под руки по безлюдному кабаре и тихо напевали «Семь сорок». Недремлющий Боцман от души окунул его голову в бочку с холодной водой и дал напиться, в очередной раз съязвив за неопытность и мальчишество. — Ну, как тебе? Понравилось у нас? Двое мужчин, шатаясь от усталости, брели по сырому тёмному подвалу. — Для первого раза, знаешь, вполне достаточно. Изя рассмеялся и толкнул сырую холодную дверь. Раннее утро встретило их синеватым туманом и осенней зыбкостью. Нежно-розовое небо красило дома в грязный красный свет. Прохлада отрезвила и придала мозгу ясности. — А где Тень? – спросил Никита, оглянувшись вокруг. — Где-то, где наши глаза не умеют видеть. — А если более точнее? Мой мозг сейчас не может переваривать твою философию. — Да я сам не знаю, – Мольштейн пожал плечами и отодвинул деревяшку в заборе, – он всегда где-то рядом. Тень самый загадочный из нашей компании. Нелюдим, молчалив, но нас, почему-то любит. И оберегает. "Странный фрукт" — А имя у него есть? — По паспорту уверен, что имеет. Но в жизни ни разу не слышал, чтоб к нему обращались по имени. Мольштейн вывел мотоцикл из сарая и завёл двигатель. Он хотел было надеть на глаза очки, но зашипел и схватился за подбитый глаз. — Это ж кто тебе так прописал? – Хрущёв только сейчас обратил внимание на побитый вид своего собеседника. — Та, – Изя отмахнулся, – старые знакомые. Заживёт как на собаке. Давай залазь, нам надо ещё кое-куда заехать. — Куда? — Э-э, тебе так сразу и скажи. Мольштейн обернул персиковую коробку в газету и запхнул за пазуху. Затем надел на голову Никиты шлем и нажал на газ. Мотоцикл вёз их окраиной города, поднимая своим трещанием спавших харьковчан. Ехали они около пяти минут, и остановились у каменного забора, обвитого засыхающим плющем. За ним виднелся двухэтажный старый дом архитектуры прошлого века. Желтовая краска на его стенах облупилась, оголовив кирпичную кладку. Валентин махнул рукой, зовя за собой в густую тень плюща. Он ловко схватился за колючие листья и за несколько секунд взобрался на забор, после чего скрылся на другой стороне двора. Никита отчаянно сплюнул. Его мутило, а после поездки рвотный порыв становился всё сильнее. Что было говорить о каких-то физических нагрузках, но он полез. Поранив ладони об острые зубчики растения, он навалился животом на ребро забора и, не удержав равновесия, полетел вниз. Падение смягчила трава и вовремя подставленные руки Мольштейна. Валентин приставил палец к губам и поманил Хрущёва за собой. Они, крадясь, подошли к задней части дома и остановились у закрытого ставнями окна первого этажа. — Может, ты мне объснишь, что мы тут делаем? – не выдержал Хрущёв, периодически зеленея от накатывающей тошноты. Валентин проигнорировал его вопрос, задрав голову и к чему-то примеряясь. — Никита, подсади меня, пожалуйста. — Чего-чего? Проснувшйся пёс породы бигль обходил свои владения, сонно потягиваясь и зевая. Его нос уловил запах бензина, и пёс насторожено приподнял хвост. Он опустил морду к земле и посеменил, вынюхивая причину странного запаха. Он обнюхал порог и дорожку, ведущую к воротам. Вдруг уши пса уловили странные звуки на заднем дворе. Он тут же поспешил проверить и, притулившись к холодной стене жёлтого дома, выглянул из-за угла. Изя взбирался на шатающуюся конструкцию, держа зубами алый бант на болтающейся персиковой коробке. Шипение и ругательства отчётливо слышались на несколько метров вокруг, и бигль был искренне удивлен, что его хозяева от такого не проснулись. Тем временем Мольштейн схватился за подоконник второго этажа и подтянулся к нему подбородком. — Ты долго ещё? – зашипел Хрущёв, разгибая согнувшиеся под его тяжестью ноги. —Почти, – Изя положил коробочку на подоконник. – А теперь приготовся: когда я постучу в окно, мы олимпийским марш-броском дрыпаем к мотоциклу. Готов? — Нет! Ты не предупреждал, что надо будет ещё и бегать. Пёс решил, что достаточно дал незванным гостям времени для осуществления своего коварного плана и, выскочив из своего укрытыя, с лаем понесся к шатающейся Пизанской башне. "Ну етить твою мать" – отчаянно застонал голос в голове. Изя в спешке постучал в окно и спрыгнул с плеч на землю. — Бегом, Никита, бегом! Мужчины бросились наутёк под звонкий и противный лай собаки. Она намеревалась схватить кого-нибудь за щиколодку, но каждый раз получала тяжёлой пяткой по носу. Мужчины в два прыжка оказались на заборе. Бигль гавках под ногами, намереваясь вскарабкаться следом. Перед тем как прыгнуть с забора, Никита Сергеевич на мгновенье обернулся. В открытом окне на втором этаже незнакомая женщина держала в руках персиковую коробочку и смотрела им вслед. Большие смеющиеся глаза, круглое лицо, заплетенные на винтажный манер волосы. Женщина с рисунка Мольштейна.

***

— Почему Карандаш? Никита стоял у колючего кустарника и, уперев ладони в колени, нагнулся к земле. Ночные похождения всё-таки напросились вырваться наружу, и  пришлось остановиться среди бескрайних украинских степей. — Что? — За что погоняло Карандаш дали? — А-а-а, так это за то, что я малюю. — А Изя? — А Изя... Да, знаешь, прилипло, как клещ до собаки, ещё когда я был в Одессе. Какой-то старый раввин однажды попутал меня с кем-то и на всю забегаловку выкрикнул:«Изя, с каких недавних пор ты перестал целовать мои щёки?». А в том заведении я тогда напитки колотил, и вся Одесса меня знала. Вот и крещён тогда повторно был. Как же того старого жида звали-то... Фольге... Фольге... Ещё малому Пацюку обрезание делал... От, зараза, не помню. Никиту внутри снова дёрнуло и вывернуло наружу. — Не торопись, у нас ещё в запасе целых полчаса, – Изя сочувственно улыбнулся и похлопал генерального секретаря по спине. Ровно через полчаса Никита, взобравшись на спину своего нового приятеля, лез обратно в свою комнату. Истощенный организм взбадривал тот факт, что профессор к их возвращению уже проснулся и расхаживал по квартире, вот-вот грозясь проверить его комнату на наличие в ней Никитиного присутствия. Хрущёв вернул Изе кожанную куртку и штиблеты. Он быстро разделся и юркнул под груду холодного одеяла. Мужчина заснул, как только его ухо коснулось подушки.