Ты да я, да мы с тобой

Дни полетели стремительно. За ними недели. Октябрь сменил сентябрь, за ним незаметно пришел ноябрь. Солнце затянулось тяжёлыми серыми тучами. Остатки тепла ушли, дав возможность осенней сырости закутать природу в анабиозный холодный кокон. Вокруг запестрела оранжево-желтыми изумрудами листва, и напитанная влагой земля вязла под тяжёлыми сапогами. Никита Сергеевич не заметил, как стал частью совершенно другой жизни, а так недавно испытанный первобытный страх за свою жизнь с каждым днём притуплялся, и казалася не более, чем далёким воспоминанием. В этом, без сомнения, была большая заслуга Мольштейна, который за несколько дней смог завоевать полное доверие Хрущёва. Изя оказался не только талантливым художником, но и не менее талантливым карманником, часто практикуя своё «щипальчество» на генеральном секретаре, вызывая восторг своими навыками. Воровством Валентин подрабатывал в нелёгкие дни своей жизни в Одессе. Да и сейчас не особо брезговал этим занятием, но только, по его словам, на «элементах с кошельками запредельной зажиточности и душой черной, как вакса». Он взял с Хрущёва честное слово молчать об этом, так как клятвенно обещал Евгению Митрофановичу не возвращаться к старой привычке. Уколы совети его, конечно, мучали, но «мозговитые руки» каждый раз брали над совестью верх, и Изя покорно смирялся. Мольштейн рисовал с самого детства, не покидая надежды заработать этим на жизнь. Выражение «хороший художник – бедный художник» как никогда точно описывало его старания, поэтому, помимо расписывания стен борделей и кабачков, Изя работал в лавке часовщика Рабиновича, делая ремешки для циферблатов и продавая товар за прилавком. Никите Сергеевичу выпала возможность видеть Валентина Соломоновича в белых нарукавниках и круглых очках, деловито объясняющего молодой даме премущество выбранных ею часов. Знакомых у Мольштейна было несчётное количество. При чём из самых разных социальных рангов и самых разных мастей. Иногда они наведовались прямо в профессорский дом, пока Евгений Митрофанович был на работе. Странные люди жали Никите руку и уходили вместе с Изей в его разноцветную комнату. Однажды в дверь коротко и требовательно постучали. На пороге стоял мальчишка. Из-под торчащей копны тёмно-каштановых волос на  Никиту смотрели серьёзные карие глаза. Одежда висела на худом туловище, длинные руки были скрещены за спиной. — Дядя Изя дома? – грубоватым, но совершенно не мальчишеским голосом спросил ребёнок. — Дома. А ты, позволь узнать, кто? Мальчишка (или всё-таки девчёнка) ничего не сказал и, ловко проскользнув под рукой Хрущёва, оказался внутри. — Дядя Изя! – ребёнок прошлёпал старыми ботинками по полу. – Я знаю, что ты дома. Мольштейн появился в коридоре с полотенцем на плече. На его щеках была пена, в кокетливо оттопыренных пальцах блеснуло бритвенное лезвие. — Сашка! Ребёнок радостно бросился на шею мужчине. — Милая моя, – по-отцовски гладил Мольштейн её (её!) голову, – а выросла ты как. Ну-ка покрутись. Ну-у-у,  настоящая девушка! — Ага, мамка говорит, что с меня получится красивая шлюха. По лицу Мольштейна пробежала тень ужаса, но он тут же улыбнулся и положил ладонь девочке на голову. — Хочешь есть? — Съем слона, дядя Изя. Никита с Валей молча наблюдали, как ребёнок, практически не пережовывая, заглатывал еду. Её явно не кормили, а если и кормили, то очень-очень плохо. — Ты ешь. Ешь, – Валентин придвинул к ней чашку с томатным соком. – Не забывай жевать. Бледное лицо Саши на глазах преображалось. Щёки и уши покраснели, в больших серьезных глазах мелькнули ехидные искорки. — А ты кто такой будешь? – спросила строгим голосом она, отодвинув тарелку, и уставилась на Хрущёва. — Никита. — Не знаем мы таких. Дядя Изя, твой гаврик? — Мой, мой, – засмеялся Мольштейн и положил Никите Сергеевич руку на плече, – это мой хороший друг. Саша смерила генерального секретаря внимательным взглядом и протянула через стол свою маленькую ладошку. — Будем знакомы, дядя Никита. Рукопожатие оказалось неожиданно крепким. В Саше напрочь остутсвовала заложенная природой женственность и стремление к хоть какой-то утонченности. Как только маленький гость ушел, трепетно прижимая подарок дяди Изи – набор деревянных машинок, – Хрущёв накинулся на Мольштейна с расспросами. Как оказалось, Валентин не первый год хлопотал о том, чтобы удочерить девочку. Пьющим родителям, прожигающим свою бедность в поисках нелегального заработка, дочка была не нужна. Но липовый материнский инстинкт – или же простая человеческая потребность делать людям вокруг плохо, когда плохо тебе самому – руководил матерью Саши, и она ни в какую не соглашалась отдавать девочку. Валентин не отступал, и женщина сдалась, но при условии, что она получит большую сумму денег за свою дочку. Второй год Мольштейн откладывал деньги и не покидал надежду однажды забрать Сашу в Крым, в свой будущий дом у подножья южных гор. Жизнь бедного карманника увлекла Хрущёва. Дни и вечера казались неповторимыми, будто тебе снова 6 лет, и мир вокруг кажется невероятно большим и жутко интересным. Ночные вылазки были не регулярные, но вполне насыщенными, чтобы отходить от них несколько дней. Изя возил Никиту на их двухколёсном друге по городу, показывая его железобетонные стены. Они лазили по крышам, воровали яблоки в садах и устраивали рейды по заведениям, о существовании которых не знал ни один сотрудних государственной безопасности. Мужчины разговаривали без умолку, безудержно смеялись и позволяли себе время от времени ссориться. Баранья упёртость была врожденным пороком у обоих, и уступать первенство и командующую роль ни один из них не собирался. Впрочем, оба остывали так же быстро, как и вспыхивали, поэтому до взаимных обид дело никогда не доходило. Вольдедрам приняла его в свою семью, как родного сына, и даже молчаливый Ласкура при встрече одаривал его улыбкой. Об этих двоих Никита Сергеевич узнал немного. Их связывала давняя-давняя дружба, созревшая на посеянных зёрнах общего дела, которое они создали много лет назад. Маргарита Леопольдовна была как будто создана для жизни на другой стороне закона и купалась в ней, давно укротив какие-либо укоряющие порывы совести. Будучи четыре раза замужем и не имея ни одного ребёнка, она прекрасно компенсировала свою потребность в материнком инстинкте на близких ей мужчинах. Поэтому её большая семья чувствовала себя как под крылом у большой птицы. Спекулянт и картёжник Ласкура оказался первоклассным хирургом. Хрущёва так и подмывало спросить, через какие тернии лежит путь от всеуважаемого человека до угрюмого жулика, но, видя глубокую тоску в глазах Ласкуры, Никита не решался. Хоть новая семья и встретила его радушно, но в свои тайны посвящать не спешила. Да и Хрущёву это было не к чему, он наслаждался самим фактом членства в этой среде. Хотя всё-таки некоторую информацию он сумел раздобыть. Конечно, не без помощи болтливой танцовщицы Софочки, которая любила найти внимательные уши. Вольдедмар и Ласкура стояли у руля целой подпольной «корпорации», которая занималась перепродажей запрещенных товаров и отмывкой денег. Договоренность это была или силовые структуры и впрямь ничего не видели под своим носом, но при советской власти и начавшихся чистках эти люди чувствовали себя как рыба в воде. Иногда в разговорах проскакивал некий Князь на очень снисходительных и принебрежительных тонах. С Князем у Вольдедрам и Ласкуры был явно какой-то конфикт, рассуждал Никита, уж очень от души они любили промывать его кости. Иногда на чьем-то языке слышалась фамилия Шниперсон. Но с каким-то уважением, уходящим в далёкие корни истории, о которой Хрущёв мог только догадываться. Свою новую знакомую девочку Сашу он встречал теперь очень часто. Ребёнок поначалу насторожено относился к попыткам дружбы, но Хрущёв всё-таки смог завоевать её доверие. Саша даже посвятила генерального секретаря в святое святых – свою халабуду на чердаке старой заброшенной усадьбы. Тут лежал всевозможный хлам со всех улиц города. Консерные банки, старые дырявые сапоги, сорванные афиши, разсохшиеся газеты, книги, сьеденная молью шуба, шестерёнки и коньки без лезвия. К обшарпанной стене были бережно прибиты изогнутыми гвоздями несколько рисунков с машинами. Саша была без ума от техники, а Изя был без ума от её увлечений. В коробке спал её ручной таракан Форд по своей значимости стоящий на одном уровне с Мольштейном, поэтому Хрущёву пришлось проявить уважение к рыжему усатому насекомому. Сашу воспитывала улица и вся Вольдедрамовская шайка, искренне любя её, как собственное дитя. Единственным неразгаданным человеком во всей этой компании оставался рыжий профессор. Изо дня в день Никита Сергеевич узнавал о нём ровно ничего. Разве что Мольштейн, особо не щедрясь на подробности, рассказал, что судьба Евгения Митрофановича была к нему очень безжалостна, от того его душа источает холод. Но тут же поспешил добавить, что сердце профессора очень доброе и горячее. Хрущёв недоверчиво глянул на него, но, учтя свой многолетний опыт общения с людьми, поверил. Профессор был предсказуем. Как робот, он не менял своих привычек и чётко жил по распорядку дня. Евгений Митрофанович был очень скуп на слова и говорил исключительно по делу. Только с Матильдой он, казалось, мог говорить часами. Хрущёв понятия не имел, что объединило общительно и открытого Изю и этого странного человека, но было заметно, что, не смотря на всю свою скверность, Евгений Митрофанович испытывал к Мольштейну какое-то подобие дружеской любви и отеческой заботы. Тот отвечал ему всей широтой своего сердца, отчего сухие и плотно сжатые губы профессора иногда еле заметно расплывались в улыбке. Но конец их беззаботной жизни был неменуем. Изя и Никита это чувствовали на подсознательном уровне, но не знали, когда именно грянет гром среди ясного неба. Не изменяя сценария своего возвращения, Никита Сергеевич перелез через подоконник и аккуратно спрыгнул на пол. Он передавал через открытое окно пальто, и в этот момент в комнате вспыхнул свет. Грандиозный скандал длился долго. Мужчины, как провинившиеся студенты, сидели на диване в гостиной, в то время как осатаневший профессор мерял комнату широкими быстрыми шагами, интеллектуально их унижая. Его голова пылала, как огонь, с глаз летели обжигающие искры – воистину в гневе он был могуч и ужасен. Даже сидевший рядом Изя долго не смел подать голос. В его сторону прилетало больше всего и очень нещадно. Наконец Мольштейй вскочил и вступил в смертельную словесную схватку. Страти до того накалились, что Хрущёву пришлось дипломатически встать между двумя разгневанными мужчинами. Однако развязка пришла без его помощи. Красный от злости Евгений Митрофанович схватился за левую часть груди и умолк. Никита вспомнил, как так же схватился за сердце Авирам. Даже выражение лица у братьев было похоже в этот момент. В отличии от Берии, Изя не отступил и тут же кинулся к профессору, но тот оборонительно выставил вперёд руку и ледяным голосом приказал Мольштейну убираться с дома. Никита Сергеевич только было открыл рот, чтобы защитить своего товарища, но Изя осёк его взглядом и покачал головой. Он ушёл, не проронив ни слова. Профессор, даже не взглянув на генерального секретаря, скрылся за дверью своего кабинета, держась за больное сердце. С этого дня в доме дежурила Матвеевна. Она сокрушалась и сочувствовала Никите, но «приказ есть приказ». Вместе они прогуливались к её дому и работали на грядке. Хрущёв с удовольствием занялся физическим трудом, почувствовав себя хоть где-то нужным. Антонина Матвеевна оказалась той ещё хохотушкой и рассказывала за чашкой чая о своей жизни. Она была уже как много лет вдовой. Её муж служил в спецотрядах, которые посылались по приказу правительства в горячие дипломатические точки. Он погиб при выполнении важного поручения в Мюнхене 10 лет назад. Дочка с внуками жила в Ленинграде и к матери приезжала редко. Вот и жила бывшая пограничница по соседству с профессором, которому отдавала свою старческую заботу. Никита листал книги и выглядывал Изю, уверенный, что тот должен объвиться. И спустя несколько дней Мольштейн объявился. Он вернулся домой, как ни в чём не бывало, принеся с собой несколько плиток шоколада. Валентин подмигнул Никите и исчез за дверьми профессорского кабинета. Он не выходил долго, но когда вышел, улыбка до ушей сияла на его лице. Правила дневного дозора не изменились, но зато теперь уже сам Валя привозил домой гостей. Антонине Матвеевне очень это не нравилось, но потом она привыкла и к болтливой Соне и к прямословному Андрею. Вольдедрам не позволяла конфиденциальность разъезжать по городу на мотоцикле, поэтому она передавала через Изю коротенькие записочки, полные сокрушения и извинений, от содержания которых лёгкий румянец вспыхивал на щеках Никиты Сергеевича. Однажды в доме появился Ласкура. Он был в сопровождении своих несменных телохранителей – белокурого великана по кличке Камень и квадратолицого парня по кличке Ферзь, с которыми Никита не раз встречался с момента их первого знакомства в кабаре. Явились они неожиданно и без предупреждения поздним вечером, когда профессор был уже дома. Хрущёва искренне удивил их приход и ещё больше удивило, когда Ласкура, скупо пожав мужчинам руки, зашел к Евгению Митрофановичу в кабинет. Связь между этими двумя людьми никак не вязалась в голове, но Мольштейн немного развеял неясность. Ласкура и Юдина были чем-то связаны. Это было покрыто плотной плёнкой тайны, в которую Евгений Митрофанович не посвящал даже Изю. Теперь в список Никиты Сергеевича добавилось ещё несколько вопросов, ответы на которые хотел узнать не только он, но и любопытный еврейский нос Мольштейна, по которому Хрущёв щёлкал всякий раз, когда тот превышал уровень дозволеной тактичности. Ласкура тихо ушёл, одарив Хрущёва странным взглядом. Профессор сидел за столом, обхватив подбородок пальцами. Спустя несколько минут он вышел с кабинета и, засунув руки в карманы брюк, сказал: — В ближайшее время что-то случится. — Что? — Что-то нехорошее. Тревожит меня это. — Это кто сказал? Ласкура? – спросил Мольштейн. – Может, он ошибся? Кто его знает, откуда он это узнал. Вдруг информация липовая? — Много вопросов, Валя, мало ответов. Ласкура знает, о чём говорит, и я ему верю. Будем оставаться на чеку. В ближайшую неделю, Никита, дальше ворот выходить запрещаю. Даже к Матвеевне. Валя, ты тоже. — Я?! Нет-нет-нет, – Изя протестуючи замахал руками, – это уже диктатурские замашки, Женя, это уже ущемление моих прав. — Валя, – Юдина строго посмотрел на него поверх очков, – пока ты тут – ты в безопасности. Я не смогу защитить вас, если вы будете пропадать непонятно где. — Ты сейчас оскорбил всю салтовскую интеллигенцию. — Валя, – повысил голос профессор, сложив руки на груди. — Ладно-ладно... Так уж и быть. А ты, брат Никита, что скажешь? — Не посчитай меня занудой, но с Женей я согласен – нужно отсидеться. Тебе не страшно только потому, что тебя ещё не пугали, а это, поверь мне, страшнее смерти. — Ой вэй, ой вэй (о горе мне – евр.), с кем живу! – Мольштейн с видом триумфального поражения вскинул руки и покорно пошел в свою комнату, напоследок кинув: – Спокойной ночи, гер Гитлер и гер Муссолини. Пусть вам снятся решотки и колючая проволка. Но ничего не просиходило. Жизнь текла своим чередом, и Никита начал забывать о том, зачем он здесь. Стиралась с памяти семья. Их лица всё реже тревожили его воображение, да и к тому же жена оказалась далеко не любимой женщиной. Страна и отвественность, от которых так часто хотелось отказаться и взвалить всё на чужие плечи. Принятие важных решений... Пусть их принимают другие. А сейчас его душа получила то, чего всегда желала. Где-то в глубине сознания ютилась маленькая постыдная мысль. Никита Сергеевич гнал её от себя, но она всё чаще всплывала в мозгу. Он не хотел, чтобы что-то менялось. Не хотел, чтобы Изя или кто-то ещё нашёл зацепку, которая снова завертит его в смертельной схватке за собственную жизнь. И хотя будучи реалистом, он прекрасно понимал, что само его существование здесь есть ошибкой и эта сладкая мысль насквозь пропитана эгоизмом, но Хрущёв всё больше и больше возвращался к ней. Теперь даже сама его фамилия звучала не как что-то, что знает 208 миллионов советских граждан и ещё столько же за рубежом, а как фамилия... простого человека? Возможно, думал он, сама судьба завела меня сюда, чтобы я понял, чего так всегда хотел? Так почему же бежать от того, где я по-настоящему счастлив? Но счастье длилось недолго. Впрочем, как и всё в этом мире.