Ты да я, да мы с тобой

— Цыплёнок жареный, цыплёнок пареный... Дом сотрясало надтреснутое завывание, доходящее до звонкого скрипа. — Цыплёнок то-о-оже хочет жить! — Если ты сейчас не закроешь рот – я не знаю, что с тобой сделаю. Мольштейн лежал на диване, свесив голову вниз. — Хочешь сказать, что у меня нет голоса? — Входные двери мелодичнее открываются, чем твои завывания. — Справедливо. Валентин сложил руки на груди и ткнул ступнёй читающего рядом Хрущёва. — Последнее предупреждение. — Никита, ты не можешь читать, когда твой товарищ страдает. Это, как минимум, бессердечно. — Могу на голову стать, чтобы тебе весело было. — Я серьёзно, а ты, – Валя досадно отмахнулся и вздохнул. – Я скоро начну вести подсчёты, сколько километров мы за день наяриваем до холодильника и обратно. — Это ты говоришь мне, который вообще из дому не выходит? Ты хоть на работу ездишь, не скули. — Да что работа? Что работа? Там такие франки ходют – побалакать по-человечески не с кем. У Рабиновича на месте сердца закупоренная банка с прогнившими шпротами, хрен взаимопонимания дождешься. И только выйдешь за порог встряхнуться – на тебе! – тут тебе под порожок красная подруга и салют-виват от профессора Преображенского* за водительским сидением. Приехал забирать своего Шарикова, а я ему слабохактерно подгавкиваю, пока домой возвращаемся. — А ты зарычи и покажи клыки. — А ты сам попробуй, умник. Мне ещё никто столько признаков внимания не уделял. Может, мне это нравится? Никита Сергеевич рассмеялся и перелистнул страницу. «О дивный новый мир» поглотил его и унёс в далёкие мысли о возможном будущем. Коммунистическом, конечно же. — Цыплёнок то-о-оже хочет жить! – загорлопанил Мольштейн, раскинув в стороны руки. Хрущёв пнул его ногой. Изя не удержался и рухнул на пол, заливаясь смехом.

***

— Как беременна?! — Евгений Митрофанович, вы как будто только сейчас узнали, как женщины вынашивают детей. — Нет-нет, я о том... – Юдина энергично шевелил в воздухе руками, подбирая слова. Затем жалобно, почти отчаянно спросил: – Почему я? — Я бы никогда не попросил вас о таком, будь хоть другая малейшая альтернатива. Но на этот раз – увы, – Назаров развёл руками. – Как только я найду подходяшую кандидатуру, то сразу же освобожу вас от этого бремени. Щёки профессора пылали румянцем от досады и злости. Он скупо кивнул декану и вышел из кабинета, захватив с собой журнал с выведенными на нём буквами «ОББ-11». Сегодня был траур всей его жизни – его назначили куратором первокурсников. Евгений Митрофанович не любил детей. Он скептически наблюдал за тем, как малыши играли на площадках, преследуя исключительно научный интерес. И Боже упаси этот маленький человек как-то с ним повзаимодействует или, того хуже, дотронется. Молодые люди раздражали, но не так сильно. С ними хотя бы можно было поговорить, а там глядишь может попасться будущий умникум науки, с которым можно поделиться самым сокровенным – своими знаниями. Но одно дело учить, а другое – нести за них отвественность и проявлять какие-то признаки заботы, а молодёжь ох так любит романтизировать отцовскую связь наставника с учеником. Страха разочаровать их ожидания у Юдины не было. Была раздражающая мысль, что теперь его покой будут тревожить студенты с кучей глупых вопросов «Как? Где? И почему?». Ими же надо будет как-то интересоваться. Следить. Приводить в чувство, когда это необходимо. Профессор дошёл до своего кабинета. Группа «ОББ-11» во всём своём составе облепила тёмно-дубовые двери и, переминаясь с ноги на ногу, обнадёживающе уставилась на своего университетского «отца». Юдина мысленно взмолился небесам и мужественно пошел на свой эшафот. Молодые люди расселись за места «колизея» и взволнованно переглыдвались между собой. Евгений Митрофанович бегло окинул каждого взглядом. 12 парней и 8 девушек. Зоологи. Признаки человека разумного на лицах только у единиц. — Товарищи, – наконец начал он, постаравшись смягчить голос, – думаю, вас уже всех предупредили, что я буду вашим куратором? Студенты закивали. — Хорошо... – Юдина неуверено кашлянул. – Есть ли у вас какие-нибудь вопросы ко мне? Студенты отрицательно замотали головами. Повисла неловкая пауза. — Евгений Митрофанович, – обратилась к нему девушка с белокурыми волосами, слегка запинаясь, – мы всем нашим дружным коллективом выражаем вам благодарность за то, что вы так самоотверженно вызвались подменить свою коллегу и взять нас под своё крыло. Мы обещаем, что мы вас не подведём. — Как ваше имя? — В-владлена... Владлена Шевченко. Я староста. — Приятно познакомиться, гражданка Шевченко. Я не сомневаюсь в стремлении каждого из вас. Но должен предупредить, чтобы вы не ждали от меня поблажек. В наше время привелегии – пережиток мещанства. Я не буду заступаться за вас, если по другим предметам у вас будут проблемы. Я не буду добавлять вам баллы и от курсовой не освобожу. Это всем понятно? Снова кивки. — Так на первом курсе же нет курсовой. — Теперь будет — Но это противозаконно. — Ваша фамилия? – Евгений Митрофанович выловил глазами две туго завязанные гульки на предпоследнем ряду. – Встаньте, пожалуйста, чтоб я вас видел. Послышались перешептывания. Затем скрип стула, и над аудиторией поднялась высокая худая девушка, в перекошенной позе которой просматривалось нахальство. — Представьтесь, – профессор смотрел на студентку поверх очков, – мы ждём. — София. Змеевская. Губы девушки дёрнулись в сдерживаемой улыбке, и она бросила угрожающий взгяд на шуршаших рядом товарищей. — Гражданка Змеевская, вы думаете, что в этом учебном заведении преподают идиоты? — Нет. — Вы работаете в милиции? — Нет. — Тогда для чего вы сказали о законности? — Потому что уставом университета написано, что курсовые работы проводятся со второго курса. — Думаю, вы всё-таки посчитали меня за идиота, раз думаете, что я, как профессор, не имею права изменить устав. Змеевская приподняла тонкую черную бровь. — Я такого не говорила. — Не говорить – не значит не думать. — Сомневаюсь, что вы читаете мысли. Фигура девушки покачнулась – кто-то из соседей дёрнул её за рукав. — Благоразумные люди советую вам уйти с поля боя. Послушайтесь. Ваше имя переводится как «мудрость», оправдайте его значение. Евгений Митрофанович опустил глаза на журнал перед собой и импульсно сжал зубы, отчего дёрнулись желваки. — Евгений Митрофанович, – снова, теперь ещё более неуверенней, обратилась к нему Шевченко, – через месяц на биологическом факультете будет проводиться конкурс «Юных исследователей» Мы бы тоже хотели поучавствовать и сделать доклад. Правда, ребята? — Да! – оживленно загудели студенты. — Дорогу осилит идущий – дерзайте. — Да, но, видители ли... – девушка замялась, – подготовка должна будет проводиться с преподавателем. А так как вы наш лучший зоолог... — Вы хотите попросить меня заниматься с вами по интересующей теме дополнительно? Смелое решение. Евгений Митрофанович провёл по подбородку большим пальцем. — Я подумаю. Но я вас услышал, и если вы и вправду загорелись целью, товарищ Шевченко, то на вас вся отвественность будет ли она достигнута. Я очень не люблю пустословных обещаний, имейте это в виду, – он на несколько секунд умолк. – Я не смею больше вас задерживать, молодые люди. На следующей неделе я скажу своё точное решение. Профессор спускался по набитому студентами лестничному пролёту на этаж ниже. Он зашел в столовую и примостился на своё любимое место – у самого окна – с чашкой крепкого чая. Это одинокое место почему-то все обходили стороной. Зимой из-под деревянной рамы дуло, летом пекло солнце, а осенью было много других более привлекательных мест для социума, где садились девушки и парни большими шумными компаниями. Евгений Митрофанович оперся о спинку стула и внимательно, как коршун с насеста, разглядывал проголодавшихся людей. Он с презрением оглядывал весёлые гомонящие компании, чей хохот разливался на всю столовую. Сюда же гуськом заходили преподаватели и старались садиться где-то сбоку, чтобы не смущать своим присутствием учеников. Вот и сейчас вереница профессоров и докторов наук осела за соседним столиком и о чем-то оживленно беседовала. Юдина незаинтересовано окинул взглядом своих коллег. Историк, филолог, ещё один биолог, каким-то чудом физик. Тело Евгения Митрофановича тут же напряглось, когда он увидел Филонова. Он недовольно прищурился и отвернулся к окну, посчитав маленькие фигурки людей на площади более интересными. Похожая друг на друга листва кружилась по брусчатке, играя беззвучный вальс меланхолии. Юдина оперся о щеку ладонью. Неприятной покалывающей болью заныло под левым ребром. Осеннее обострение – единственное, что разочаровывало в этой поре года. Евгений Митрофанович тяжело вздохнул и побарабанил себя по груди кончиками пальцев. Его взгляд снова, как бы невзначай, скользнул по спинам коллег. Профессор внимательно присмотрелся к Вольдемару Емельяновичу. Возник неожиданный исключительно научный интерес изучечия объекта своей ненавити, и Евгений Митрофанович не смог воспротивиться внутреннему голосу науки. Философ медленно что-то пережевывал, наблюдая за собеседниками безразличными рассенными глазами поверх массивных оправ очков. Он следил за каждым лишь зрачками, не поворачивая большой грекоподобной головы. Он перевёл взгляд на сложенные перед собой руки. Долго смотрел на них, затем повернулся к окну и оперлся щекой о ладонь. Свет засветил стёкла его очков, и Евгений Митрофанович не смог рассмотреть, за чем именно следили глаза Филонова. Юдина обхватил пальцами подбородок, не сводя своих проницательных зелёных глаз с неподвижной полуразвёрнутой массивной фигуры. Что-то в его поведении казалось знакомым. Даже слишком знакомым. Философ неожиданным для своей медлительности движением скользнул по столовой глазами. Биолог тут же опустил голову, всё-таки успев обжечься о тёмную кофейную радужку глаз. Он озабоченно завозился с пустой кружкой. — Ой, здравствуйте! Рыжий профессор дёрнулся от неожиданности. Напротив него подсела Владлена Шевченко и уложила на стол папку. — Вот как вы и просили – сводка по каждому студенту. Только... Девушка замялась. — Только что? — Евгений Митрофанович, а это мы с вами не преступление делаем? — Шевченко, вы когда проводите опыты с неизвестными вам растениями, вы наобум применяете к ним методы подхода? Как карта ляжет? Девушка смутилась и виновато опустила голову: — Да, вы правы.. — Я, как куратор, должен иметь предствление о тех, за кого несу ответственность. И, как преподаватель, имею право потребовать личное дело каждого ученика. Вы не соучасник расхищения конфидициальности. Профессор развязал шнурки сбоку папки и взял в руки обклеенные и набитые бумажным ворохом листы с фотографиями. Он пробежался глазами по первому личному делу. — Вы можете идти,  – сухо сказал он, не подняв на студентку глаза. Владлена, проглотив тихое «не за что», встала со стула и скрылась в гомонящей толпе, устремившейся к выходу. Евгений Митрофанович бегло пробегал глазами каждого неинтересного студента, пока не добрался до фамилии «Змеевская». Он внимательно начал поглощать каждую строчку уклоненного вбок почерка. — Родилась... Училась... Мама... Папа... – еле слышно бормотал он. – Папа... Член ВКП(б), партработник... Заместитель... Мгм... Юдина обхватил подбородок пальцами и нахмурил брови. Он отложил листок в сторону и взял следующий. — Шевченко... Родилась... Мама учитель... Папа... тоже... Сельская школа... Округа... Отличница, красный диплом... Кто бы сомневался... Преподаватель сложил бумаги обратно, постукав стопкой о стол, выровнял их. Он бегло скользнул взглядом по столовой. Фиолонова и остальных преподавателей уже не было, и Вгений Митрофанович удовлетворенно встал из-за стула и вышел в пахнущий штукатуркой коридор университета.

***

— Валь, а как вы с Женей познакомились? Матильда лежала на полосатом животе Мольштейна, одетого в разноцветный свитер, и улыбалась чеширской улыбкой. — О-о-о, эта история, достойная экранизации. — Ну, чертила, не томи. — Значится так, – Изя поёрзал на диване и по-плутовски улыбнулся, – следи за сюжетом и смачно малюй картину перед глазами. Представь меня срока пятилетней давности: худой, ещё симпатичный, но без гроша в кармане и с перебинтованным таблом... — А чего с перебинтованным? По заслугам дали или как? — Почему сразу по заслугам-то? Ну... другие времена тогда были, Никита. Попал под горячую руку... Но суть не в этом! Значится без рубля я в кармане, а жить, пардон, как-то ведь надо. Ну а я ж щипач, ты знаешь. Крал я тогда мама не горюй, каюсь. Ну а что было делать? Не кради я, сидели бы мы с тобой сейчас лясы точили? Здох бы в первой попавшейся канаве. Так и жил, перебивался. Закентился тут с местными уркаганами, и кто-то прознал, что я несостовщийся Буанаротти, и предложил облагородить свою хату. Мол, с женой въезжаем, бахни, Карандаш, цветочков там, птичек. Ну, я бахнул. И вот так помаленьку, потихоньку начал я малевать разным господам то, что просили. На бордели перебрался, даже до кафе дошел. Ты ж куда на окраине не пойди – везде кисть моя на стенах. — А у Ласкуры и Маргариты тоже ты? — Что на стенах под потолком в том зале, где ты по роже получил, это я, да. — Ну ты молоток, Мольштейн. Хорош. Так-так, и что было дальше? — А щипачельство я не кинул. Не благородно, но и я ж не рыцарь. И как-то иду, значит, по базару, что в центре тогда был. А там тех господ и буржуев пруд пруди. Стой и выбирай. Ну, я выбрал. Только лапать его толстый буржуйский кошелёк – меня за руку кто-то хвать! Помню, ещё разглядывать начал. Уж больно веснушчатая и рыжая. Ну, ты понял, кто это был. Женька меня за руку словил и собирался сдать моей несостоявшейся "жертве". Я, конечно, очаровался его веснушками, но не до потери головы. Вырвался, чкурнул. Толпы много было, сразу же потеряли меня из виду. Прошло, если не ошибаюсь, месяца три-четыре. Расписывал я кофейню. Да не просто кофейню, а, считай, почти в центре. Кофеманы сзади ходят туда-сюда, я внимания не обращаю. Тут вижу боковым зрением, что чей-то любопытный нос так и лезет справа от моей стремянки. Затем вопрос. Что спрашивал – не помню. Помню, что глягул и чуть не свалился со стремянки. Женька. Мольштейн улыбнулся и расплылся по подушкам, прижмурив глаза. — Вот так мы с ним познакомились. Пригласил, помню, за стол. Кофе он не брал, только чай. А меня угостил каким-то там на букву «э». Понял, да? Ага. Общаться начали, совместные прогулки устраивали... — Чем же он зацепился за тебя? Вы ведь абсолютно разные. Изя пожал плечами и развёл ладони в сторону: — Судьба та ещё юмористка. Решила, видать, сшить два лоскутка ткани. Шёлк и грубый хлопок. Но, как видишь, нитки до сих пор держаться. Шёлку не хватает грубости, а хлопку благородности. — И Женя забрал тебя к себе домой? Пригрел щенка-бродягу. — Ой, ну почему сразу забрал? Я сам, может быть, пришел. — На правах кого? Грубого мужа? Мольштейн сверкнул глазами и замахнулся рукой на хихикающего Хрущёва. — За такие шутки знаешь что бывает? — Да я вижу и у тебя не все зубы свои. — У меня только три, а у тебя четыре, выкуси, умник. — Ладно-ладно, – Хрущёв подпёр щеку ладонью. – Так как ты тут оказался? — Я всё это время жил в общежитии на Журавлёвке. И однажды в моём корпусе случился большой пожар. Прямо в соседней комнате. Кто-то шмалил цыгарку прямо в кровати. А оно ж, сам понимаешь, плакаты не на пустом месте придуманы были. Ну и загорелся корпус как факел. На другой центр Харькова, наверное, было видно. А я тогда швырялся по городу. Прихожу и вижу картину маслом. Стою, блымаю глазами. А внутри всё осталось: деньги, вещи, картины, краски. Вобщем всё. Помню, кинулся тогда в огонь в каком-то совершенно чумном состоянии. Да только обжегся и дыма нахватался, пожарники за шкирку вытаскивали. Под утро добрёл пожаренный и в чёрной копоти до вот этого дома. Как псина свернулся на крылечке и заснул. Вот так я сюда и переехал. — И не пытался найти квартиру? — Солнце моё, мне бы хоть нормальную работу найти. Мне, жиду, да ещё и с каким прошлым. — С каким? Валя фыркнул. — Не с таким, с каким устраиваются на работу, – еврей вздохнул и положил ладонь кошке на голову, – пытался конечно. Но Женя настоял, что будет лучше, если я останусь с ним. Вдвоём жить веселее, да и дом содержать легче. Он же сердечник, тяжёлую нагрузку на себя принимать нельзя. Особенно зимой, когда нет витаминов. Да и плюс мне деньги нужны. Я ведь каким-никаким отцом хочу стать. — И сколько ещё осталось тебе собрать? — Немного. Ещё немного, Никита. Всего ничего и через месяц Сашка будет уже в Крыму барахтаться в тёплом море. — Откуда ты возьмешь деньги, чтобы там проживать? Ребёнок это же тебе собака – завёл, кость кинул и справился. Мольштейн лукаво улыбнулся, как делал это всегда, когда специально не договаривал важную часть рассказа. — А это, брат Никита, уже останется грандиозной тайной. Но, дай Бог, все мы доживём до этого дня, и я возьму тебя с Женькой в горы. В качестве готей, конечно же. Не хватало мне ещё вас в моём тихом семейном очаге. — Ой, ой, ой, – Никита засмеялся, – ты хоть книги по применению детей почитай ты, отец. — Много ты понимаешь. — Побольше твоего. У меня, если ты помнишь, моих, – генеральный секретарь выставил пятерню, – пятеро. Четверо из которых девочки. — Боже правый! – Изя схватился за сердце. – Памятник при жизни нужно ставить. А я как-то позабыл, что у тебя пятеро отпрысков. Хрущенят. Мужчины замолчали. — Ты скучаешь за своими? Детьми там.. Женой. — Скучаю конечно же, – генеральный секретарь провёл ладонью по шее. Он вдруг впомнил младшенькую, Юлю, с которой разговаривал по телефону перед тем, как исчезнуть со своего времени. В памяти зазвучал задорный смех и прищуренные глаза её отца – Лёньки. — Э-э, ну полно тебе, что раскис, кого хороним? – Мольштейн подёргал его за плечё. – Увидишь ты свою ораву, не до конца жизни тебе здесь находиться. — А вдруг я здесь застрял до конца жизни? – спросил Хрущёв и вдруг внутри ужаснулся. — Здрасьте, приехали! – Валя всплеснул руками, – дорогой мой, заканчивай драму, всё встанет на свои места, имей терпение. Ещё успеют тебе надоесть, радуйся, что они с тобой тут не оказались, а то прыгал бы ужаленный в зад глава семейства, дёргался бы от каждого шороха. Когда мужчина знает, что его семья в безопасности, тогда он может адектвано соображать. В ином раскладе теряет напрочь голову, больно смотреть. — И откуда ты такой умный и поучительный сегодня, а? — А что, разве не по делу говорю? — По делу. Да только откуда ты это всё знаешь? — Анализирую, – Валя постучал пальцем по виску. Хрущёв недоверчиво глянул на него. — Слу-у-ушай! – вдруг сменил тему Мольштейн, подпрыгнув на диване. – У Женьки же тут машина времени есть, а я тебе так и не показал. — Опа... Мужчины переглянулись и лукаво ухмыльнулись. — Вот тут короче. Изя опустился на колено возле ковра в профессорской комнате. — Что будет, Если Женя узнает, что мы без спросу в кабинет полезли? — Ну... – протянул Валя. Он кивнул на замаринованного в формалине осьминога, стоящего на рабочем столе: – что-то типа этого. — Понятно. Мужчина задрал ковёр, под которым оказался квадратный люк. Он открыл его, и внутри сразу же вспыхнул свет. — Ты гляди какие технологии, – присвистнул Хрущёв, уперев руки в колени. — А то, это тебе технологии не в ногу со временем, а, что говорится, намного дальше. Аккуратно, тут стремянка. Мужчины спустились вниз и оказались в маленькой комнате. Перед ними стоял квадратный стол, на котором стояла пишущая машинка. От неё отходило четыре провода, которые тянулись к стенам и исчезали внутри них. За мужчинами, в качестве четвёртой стены, стоял большой железный блок. Посередине его торчали пять лампочек накалывания разных цветов, сразу возле крайней правой над всей массой этого титана выпирал большой прямоугольник. Видимо, дверца. — Странная хрень. Я всегда боялся её трогать, хотя хочется, аж рука чешется. — Лучше не надо, Валь. Я тоже много чего ради итереса трогал. И что в итоге(?) — Интересно, как её запустить. — Думаю, нужно на машинке ввести дату, год и время. — Ну ты гений. А я-то не додумался! – съезвил Мольштейн. Мужчины ещё пару минут издали разглядывали аппарат и поднялись по стремянке наверх, замёв за собой все следы преступления. — Женька скоро должен приехать, – Валентин посмотрел на наручные часы и сверил их с настенными. – Пойду ему найду что-то пожрать. Поухаживаю. — Иди-иди, хозяюшка. А я схожу поддену под свитер майку. Прохладно что-то. — Давай. Никита Сергеевич пошёл в свою комнату. Их с Изей щедрый «содержатель» иногда покупал ему необходимые вещи. Всё-таки злоупотреблять щедростью Мольштейна было не в его, хрущёвском, принципе. Генеральный секретарь нагнулся к нижнему ящику своего шкафа. Он только притронулся ручке, как вдруг грудь сдавило резкой болью. Она была настолько сильной, что перехватила дыхание. Мужчина согнулся, обхватившись руками, и захрипел. С новой силой сжало рёбра. Хрущёв рухнул на пол. Он попытался позвать на помощь, но голос застрял в глотке. —  Я тут забыл сказать, что... – в комнату с веселым свистом зашел Изя, крутя в пальцах ложку. Она со звоном ударилася о пол. Мольштейн упал рядом на колени и схватил Хрущёва за плечи. — Что с тобой?! Никита, что случилось? Генсек зажмурился и прижал руки к рёбрам. Он резкими глотками вдыхал ртом воздух, будто захлёбывааясь. Затем вдруг расслабился и открыл глаза. На серой радужке виднелось отражение потолка. На его середине висела красивая хрустальная лампа, еле заметно покачиваясь. Изя нахмурился и нагнулся над его лицом, ведь такой люстры в их комнате не было. Изображение не двигалось несколько секунд, слегка подёргиваясь от рваных вздохов. Кудрявые волосы Мольштейна медленно приподнялись на затылке. В зеркальной поверхности радужки появился человек. Он смотрел сверху, грудь изогнулась широкой дугой под серым лицом. Бритая голова, змеиная улыбка на смазанных слюной губах. Чёрная, как ночь, одежда, пылала бездной на фоне белого потолка. Два чёрных круга закрывали его глаза. Он повернул голову и исчез. Изя несколько секунд не двигался и взбудоражено смотрел в два серо-голубых экрана. — Никита, – тихо позвал он, хлопая Хрущёва по щекам тыльной стороной ладони, – ты слышишь меня? Ну же, друг, скажи что-нибудь. Давай, брат, давай, очухивайся. Мольштейн тряс его за плечи, боясь, что человек с серым лицом вернется снова. Но мужчина не реагировал. Он лишь очень часто и быстро дышал, как обычно дышут маленькие грызуны. Внезапно за окном послышалось жужание красной «Победы». Гул мотора приблизился, заскрежетали ворота. Валентин подпрыгнул и побежал навстречу вернувшемуся профессору. — Женя! Женя! Он слетел с крыльца и, подбегая к вышедшему из машины мужчине, затараторил: – Там Никита...  У него в глазах мужик какой-то... Он упал. Лежит... Тень страха пробежала по лицу профессора. Он ринулся в дом. Послышался чей-то придушенный крик. Юдина, не разуваясь, промчался в дальнюю комнату. Хрущёв качался по полу, обхватив грудь ладонями и задыхаясь от застрявшего в горле крика. Евгений Митрофанович опустился возле него на колени и ловким движением задрал его ворсовой свитер. На бледном теле то тут то там появлялись багровые пятна, растекаясь по коже, как пролитое вино. Местами становясь темнее, длиннее и больше. Зелёные, синие, багровые. — Сука! – выкрикнул сквозь зубы Хрущев, вцепившись мертвой хваткой в руки севшего рядом Мольштейна и хрипя от боли. — Женя, что с ним?! — Его убивают. — Что... Лицо профессора было растерянным. Он замер в беспомощности над телом, растопырив согнутые пальцы в кожаных перчатках. Хрущёв истошно закричал, раздирая ногтями тело. Валя побледнел и что-то бубнел под нос, каждый раз покрываясь холодными мурашками, когда надломленный крик оглушал его. Страшные пятна стали появляться на лице и шее. Багровый переливался в чёрный, фиолетовый в болотный. Вены окрашивались в оттенки синего и лилового, показывая внутренние анатомические переплетения кровеносно-сосудистой системы. Мужчина зарычал, давясь и брызгаязь вязкой слюной. Мужчина на секунду замер, и тут же его разрывающий уши визг был заткнут рыжей веснушчатой ладонью. — Что делать, Женя?! Что...Что с ним происходит?! — Я не знаю! – отчаянно выкрикнул Юдина, злясь на самого себя за собственную беспомощность. – Не знаю! Хрущёв вдруг замер. Оставшиеся целые места на коже приобрели странный сероватый оттенок. Генеральный секретарь сипло вдохнул воздух и обмяк, стеклянными глазами уставясь в потолок. — Никита! – Мольштейн схватил его за лицо, начал трясти и бить по щекам. – Никита? Сукин ты сын, посмотри на меня! Ну же! Валентин вопрощающе посмотрел на Евгения Митрофановича. Тот держался за серое запястье, и лицо его стало каменным. В ту же секунду мужчины услышали свист, будто над головами пролетела пуля. Послышался лёгкий щелчок, и всё пространство заполнил ослепляющий жёлтый свет.